Сквозь маску

Рагата открыла глаза и сразу пожалела об этом. Свет за окном был невыносимо белым. Снег, отражающийся от подоконника, казалось, специально целился ей прямо в зрачки. Она зажмурилась, перевернулась на бок и… замерла. Второй подушки на кровати не было. Но в воздухе всё ещё витал слабый, едва уловимый запах кофе и зимней свежести — тот самый, который принадлежал только одному человеку. — Нет, — прошептала она в подушку. — Нет-нет-нет. Медленно, словно боясь спугнуть собственные воспоминания, Рагата начала прокручивать в голове вчерашний вечер. Снег. Такси. Её квартира. Джекс, который поддерживал её за талию, потому что она едва стояла на ногах. А потом… Потом был поцелуй. Она помнила это отчётливо, до дрожи в пальцах: как его рука легла ей на затылок, как его губы — тёплые, чуть шершавые от вечерней щетины — коснулись её губ. Как она сама потянулась к нему, словно за всю жизнь не делала ничего более правильного. Вот только что именно она говорила перед этим — провал. Чёрная дыра. Она помнила, что открывала рот, что хотела сказать что-то важное, но какие слова оттуда вылетели — хоть убей. Рагата села на кровати, обхватив голову руками. Голос в её мыслях звучал панически: «Я призналась ему в чём-то? Я рыдала? Я предложила выйти замуж? Боже, только не это…» Она опустила взгляд. Вечернее платье валялось на полу, туфли — в разных углах комнаты. На тумбочке стоял стакан воды, которого вчера точно не было. Джекс поставил. Значит, он не ушёл сразу после поцелуя. Или ушёл, но вернулся? В висках застучало сильнее. Она избегала мысль о нем весь день. Отправила короткое сообщение: «Спасибо за вчера, я дома» — и тут же пожалела. Слишком пусто. Слишком «давай забудем». Но к шести вечера, когда город утонул в синих сумерках и с неба начал падать крупный, медленный снег, Рагата поняла: она не выдержит. Ей нужно посмотреть ему в глаза. Узнать, помнит ли он. И если да — что он думает.

***

Кафе встретило её теплом, запахом корицы и тихим джазом. За стойкой возилась Риббит — весёлая девушка, которая всегда улыбалась Рагате и подливала в латте чуть больше сиропа, чем положено. Увидев вошедшую, Риббит махнула рукой: — Привет! Джекс скоро выйдет, он в подсобке. — Я… да я вообще просто зашла кофе выпить, — слишком быстро сказала Рагата, садясь на барный стул у окна. — Чёрный, пожалуйста. Риббит замерла. Посмотрела на неё с выражением «ты серьёзно?». — Чёрный? Ты же всегда берёшь сладкий латте. — Сегодня хочется чёрного, — Рагата отвела взгляд. В этот момент из подсобки вышел Джекс. В тёмном свитере, с лёгкой небритостью — такой обычный и такой родной, что у неё кольнуло под рёбрами. Он увидел её, и на секунду его лицо стало внимательным, почти осторожным. — Привет, — сказал он негромко. — Привет, — ответила она, чувствуя, как предательски теплеют щёки. Джекс подошёл к кофемашине, и Рагата внутренне сжалась. Сейчас он спросит, как она. Сейчас начнётся разговор, к которому она не готова. Но он не спросил. Молча сварил кофе, поставил перед ней чашку. Его пальцы на секунду задержались рядом с её — и она не отодвинулась, но и не пододвинулась. Застыла, как статуя. — Чёрный? — удивился он, кивнув на чашку. — Да. — Ты его терпеть не можешь. — Ничего, переживу. — Она сделала глоток и поморщилась. Джекс усмехнулся — коротко, беззлобно. Риббит, которая до этого делала вид, что протирает стойку, перевела взгляд с одного на другую и хмыкнула. — Ладно, — сказала она бодро, — я в магазин за сливками. Минут на двадцать. Кафе на тебе. — Она сняла фартук, подмигнула Рагате и, не дожидаясь ответа, выскользнула за дверь. Наступила тишина. Только шипела кофемашина да потрескивал камин. Джекс оперся локтями о стойку напротив неё. — Что с тобой? — спросил он прямо. — Ты сегодня сама не своя. — Всё нормально. — Рагата. Она подняла глаза. В его взгляде не было насмешки — только спокойное, тёплое внимание. Он всегда так смотрел на неё. — Я вчера… — начала она и запнулась. — Я вчера много чего наговорила. И наделала. Джекс не торопил. — Помню не всё, — продолжила Рагата, глядя в чашку. — Но кое-что помню. Мне… неловко, Джекс. Очень. — С чего? — С того, что я была пьяная и, наверное, вела себя как… — Как честный человек, — закончил он. Она замерла. — Ты не глупостей наговорила, — сказал он тихо. — Ты сказала правду. Просто такую, которую обычно мы прячем под сто слоёв «хорошо» и «всё в порядке». — Какую правду? Джекс не ответил. Вместо этого он обошёл стойку, сел на соседний стул — так близко, что она чувствовала тепло его плеча. Снег за окном всё падал, и фонари рисовали на стекле жёлтые разводы. — Ты вчера меня поцеловала, — сказал он, глядя на неё в упор. — Ты это помнишь? Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — А помнишь, что сказала перед этим? Рагата покачала головой. Сердце колотилось где-то в горле. — Ты сказала: «Ты единственный, кто видит меня, а не мою должность». — Он говорил медленно, словно перебирал драгоценности. — И ещё сказала… «я тебя, кажется…» — он сделал паузу, — «люблю». Она закрыла глаза. Стыд и облегчение перемешались в один горячий комок. — Прости, — прошептала она. — Я не должна была… в таком виде… так вдруг… — А когда надо? — спросил Джекс. — Когда мы составим график, выберем подходящую дату, согласуем с твоим директором? Она открыла глаза. Он улыбался — той самой ленивой улыбкой, от которой у неё всегда таяло внутри. — Ты надо мной смеёшься, — сказала она обиженно. — Ни капли. Я просто ждал этого очень долго. С того самого дождя. — Он взял её руку со стойки — осторожно, словно боялся спугнуть. — И не знал, как сказать первым. А ты сказала. — Я была пьяна. — Пьяна, но честна. Сегодня трезвая — ты отказываешься от своих слов? Рагата посмотрела на их переплетённые пальцы. Его рука была тёплой, чуть шершавой — пальцы кофейного мастера. — Не отказываюсь, — выдохнула она. — Но я… я не умею так. Просто взять и сказать «люблю». Я всегда всё планирую, проверяю, взвешиваю. А тут… — А тут — сердце, — закончил за неё Джекс. — Оно не знает твоих графиков. Он отпустил её руку, встал и протянул пальто. — Пойдём, — сказал он. — Провожу тебя. Холодно, темно, а нам надо договорить. — А Риббит? Она же просила… — Риббит вернётся, закроет без меня. Она не на работу ушла, она нам место освободила. Рагата не нашлась, что возразить.

***

На улице снег падал стеной. Большие хлопья кружились в свете жёлтых фонарей, оседали на волосах, на плечах, таяли на губах. Город затих — ни машин, ни редких прохожих. Только они двое и скрип снега под ногами. Джекс шёл рядом, иногда задевая её плечом. Рагата не отодвигалась. Они свернули в маленький сквер у набережной — там, где фонари стояли редко, зато снег был совсем нетронутым. Дорожки утопали в сугробах, и они остановились под одним из фонарей, жёлтый свет которого делал снежинки золотыми. — Здесь красиво, — тихо сказала Рагата. — Здесь никого, — ответил Джекс. — И никто не помешает. Он повернулся к ней, и она вдруг поняла, что боится не его слов — боится, что сейчас всё решится. Что обратной дороги не будет. И сама удивилась: почему она этого так хочет? — Джекс, — позвала она. — Мм? — Ты… ты так и не сказал. Что ты думаешь. О моём вчерашнем «кажется». Он наклонил голову, стряхивая снег с чёлки. — Думаю, что ты поцеловала меня первой. И это было лучшее, что случалось со мной за последние… — он сделал паузу, — за всю жизнь, наверное. — Не преувеличивай. — Ни капли. Он шагнул ближе. Между ними оставалось не больше ладони. — А ещё я думаю, — продолжил он тише, — что если сейчас ты меня не поцелуешь, то сделаю это я. Потому что я очень устал ждать. Рагата смотрела на его губы. Вспоминала вчерашнее — мягкое, тёплое, винное. И понимала, что хочет того же, но по-настоящему. Трезво. На чистоту. — А если я стесняюсь? — спросила она шёпотом. — Тогда закрой глаза. Она закрыла. Он не заставил себя ждать. Его губы коснулись её — сначала легко, почти невесомо, словно пробуя, не передумала ли она. А потом глубже, увереннее, и его рука легла ей на затылок — как вчера, только теперь без алкоголя, только на чистом «наконец-то». Рагата выдохнула ему в губы — и сама потянулась навстречу, обхватив его шею, прижимаясь ближе, потому что холодный воздух между ними казался лишним. Снежинки таяли на её щеках и на его ресницах, но они не замечали. Когда они отстранились, в сквере было совсем тихо. — Ну что, — прошептал Джекс, касаясь лбом её лба, — теперь ты моя девушка? Или мне нужен письменный отчёт? — Отчёт не нужен, — она улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло, от которого никакой снег не спасёт. — Но подумай, как объяснишь это Риббит. Она же нас сразу раскусит. — Она уже раскусила, — усмехнулся Джекс. — За полчаса до того, как мы сами поняли. Рагата рассмеялась и уткнулась носом в его пальто. За окнами ближайших домов горели гирлянды, на ветках деревьев лежал пушистый снег, и весь этот вечер — с чёрным кофе, с бегством из кафе, с разговором под фонарями — был неправильным, спонтанным, ни в какие графики не вписывающимся. И от этого — самым правильным в её жизни. — Пойдём, — сказала она, беря его за руку, — проводи меня до дома. А завтра я приду за своим сладким латте. И, может быть, расскажу тебе ещё что-нибудь, что обычно прячу под ста слоями «всё в порядке». — Может быть? — Точно.

***

*На следующий день* Рагата вошла в «Sip&Bite» в половине девятого утра. Не потому, что так было запланировано — она просто проснулась в шесть, полчаса выбирала свитер и ещё час улыбалась потолку. Она улыбалась. Сама не замечая. Джекс стоял за кофемашиной, когда колокольчик над дверью звякнул. Он поднял голову — и замер. На его лице медленно расцвела та самая ленивая улыбка, но в ней теперь не было ни капли насмешки. Только тепло. — Привет, Грошик. — Привет, — она села на любимый барный стул и, не дожидаясь вопроса, добавила: — Сладкий латте, пожалуйста. С двойной порцией сиропа. — А чёрный больше не пьёшь? — Чёрный я пью, когда нервничаю. Сегодня я не нервничаю. Он усмехнулся и принялся взбивать молоко. В этот момент из подсобки вынырнула Риббит — с полной коробкой печенья в руках и прищуренным взглядом. Она посмотрела на Джекса, потом на Рагату, потом снова на Джекса. — Так, — сказала она громко, ставя коробку на стойку. — Я, конечно, понимаю, что вчера вы ушли гулять, но чтобы настолько… — она сделала паузу, драматически оглядывая Рагату с головы до ног, — что с тобой случилось? — В смысле? — Рагата невинно захлопала ресницами. — Ты сияешь. — Риббит ткнула в неё пальцем. — Ты светишься, как новогодняя ёлка. Я тебя такой ни разу не видела. Ты вообще улыбаешься! — Я всегда улыбаюсь. — Ты всегда вежливо улыбаешься. А сейчас ты улыбаешься по-настоящему. И не отводишь взгляд от моего напарника. — Риббит перевела взгляд на Джекса, который делал вид, что сосредоточен на кофе. — Джекс, ты что с ней сделал? — Ничего, — ответил он с невинностью, которой у него отродясь не было. — Ага. Конечно. — Риббит скрестила руки на груди. — Я вчера специально ушла «за сливками» на двадцать минут, чтобы вы могли поговорить. И что, я зря старалась? Рагата покраснела, но не отвела глаз. — Не зря, — сказала она тихо. Риббит выдержала драматическую паузу. Потом её лицо расплылось в широченной улыбке. — Ну наконец-то! — она хлопнула ладонью по стойке так, что подпрыгнула коробка с печеньем. — Я думала, вы ещё полгода будете эти взгляды кидать! Джекс, ты хоть руки помыл? Сделай ей самый лучший латте в твоей жизни! — Я всегда делаю лучший, — пробормотал он, но в голосе не было обиды. Риббит обошла стойку и крепко обняла Рагату — по-дружески, по-настоящему. — Я за тебя рада, — шепнула она. — Ты заслужила. И он тоже, кстати. Хотя он и идиот. — Я слышу, — сказал Джекс, ставя перед Рагатой чашку с идеальной пеной и рисунком в виде сердечка. — Нечаянно вышло, — прокомментировал он и, наклонившись через стойку, коротко поцеловал Рагату в макушку. Риббит закатила глаза, но улыбка не сходила с её лица. — Ладно, — сказала она, — я в подсобку. Мешать вам не буду. Но если мне понадобится сахар — я выйду громко и внезапно. Предупреждаю. Она скрылась за дверью, напоследок подмигнув. Рагата взяла чашку обеими ладонями. Латте был сладким, идеально горячим, и сердечко на пенке, кажется, билось в такт с её сердцем. — Ты правда сияешь, — сказал Джекс, глядя на неё. — Я давно хотел это увидеть. — Это ты виноват, — ответила она, улыбнувшись так, что у неё заболели скулы. — И не стыдно? — Ни капли. Она просто чувствовала себя счастливой.