Между “надо” и “терпи”

Я проснулась затемно. В комнате было холодно, сыро и пахло кислым вином. Запах, который, казалось, пропитал стены таверны насквозь. За окном ещё не рассвело, только серые сумерки пробивались сквозь мутное стекло. Где-то на улице кричал петух, ему вторил осёл, и этот деревенский оркестр окончательно разогнал остатки сна. Я села на койке, потёрла лицо ладонями. Под койкой лежал свёрток, та самая местная одежда, которую мне оставил вчерашний контакт. Я вытащила его, развернула и окинула взглядом то, что мне предстояло носить ближайшие недели. — Ну… антуражненько, — пробормотала я себе под нос. Грубая льняная рубаха песочного цвета, когда-то белая, а теперь серая от стирки и времени. Штаны из верблюжьей шерсти колючие, мешковатые, с заплатками на коленях. Широкий кожаный пояс, потёртый до блеска, с пряжкой, которая, кажется, помнила ещё Первую войну. И какой-то странный жилет из овечьей шкуры, мехом внутрь, он тёплый, но такой вонючий, что я зажала нос. — В этом даже убивать не обидно, — сказала я, примеряя жилет. — Умрут от запаха раньше, чем я достану кунай. Я скинула ночную рубашку и начала одеваться. Рубаха оказалась велика на два размера, поэтому пришлось подтыкать под пояс. Штаны тоже болтались, но широкий пояс решил проблему. Жилет я надела поверх всего. В зеркале, маленьком, мутном осколке, прилепленном к стене, отражалась чужая девушка. Бледная, худющая, в мешковатой одежде, с тёмными волосами, собранными в низкий хвост. Если бы я встретила такую на дороге, то приняла бы за беженку. Или за нищую. — Сойдёт, — сказала я себе. — Главное, чтобы не спрашивали, где я стираю вещи. Я проверила, на месте ли керамический нож — сунула его в голенище сапога, туда, где его можно было быстро достать. Деньги в пояс, во внутренний карман, который я сама прорезала ножом накануне вечером. Маяк-браслет на левую руку, под рукав рубахи, чтобы не бросался в глаза. Всё. Я вышла из комнаты, спустилась по скрипучей лестнице в общий зал. Хозяин таверны уже возился за стойкой, протирая кружки грязной тряпкой. Он бросил на меня короткий взгляд, кивнул. — Уходишь? — Ухожу, — ответила я. — Дверью не хлопай. Я не стала отвечать. Вышла на улицу, и утренний воздух ударил в лицо — прохладный, но уже обещающий дневную жару. Кандзаки просыпался. Где-то хлопали ставни, кричали торговцы, тянуло дымком из печных труб. Обычное утро в маленьком приграничном городке. Базар ещё не начался, но мясник должен был быть на месте, они встают рано, чтобы разделать туши до жары. Я двинулась к окраине, туда, где вчера был его прилавок. Мясник уже работал. Он стоял за своим столом, по локоть в крови, и сносно разделывал тушу. Увидев меня, нахмурился — не узнал? Потом кивнул куда-то в сторону. — Ты та, вчерашняя? — Я, — сказала я. — Вы сказали про старый колодец. — Сказал, — он отложил нож и вытер руки о грязный фартук. — Но предупреждаю: работа не для девушек. И не для слабонервных. — Я не слабонервная. — Посмотрим. — Он кивнул на южную околицу. — Иди, там сейчас собираются. Скажешь, что от меня. Если повезёт, то глядишь возьмут. Я не стала задавать лишних вопросов. Кивнула и пошла туда, куда он показал. Старый колодец на южной околице оказался именно таким, как я и ожидала: заросший бурьяном, с рассохшимся срубом, из которого давно не черпали воду. Рядом с ним, на поваленном бревне, сидели трое. Двое мужчин и женщина. Все обветренные, загорелые, в такой же грубой одежде, как у меня. Их лица были жёсткими, глаза настороженными. Когда я подошла, женщина поднялась. — Ты кто? — спросила она. Голос низкий, прокуренный. — От мясника, — ответила я. — Ищу работу. Она оглядела меня с головы до ног оценивающе, придирчиво. — Работа есть, — сказала она наконец. — Но не для слабых. Пустыня не прощает ошибок. — Я не слабая, — ответила я. — Покажи. Она протянула руку, и я вложила в её ладонь свою левую. Женщина сжала проверяя силу, выносливость. Потом задрала рукав моей рубахи, осмотрела предплечье. Шрамов на левой руке почти не было, только старые, детские отметины. — Руки у тебя рабочие, — признала она. — Но лицо слишком бледное. Долго в тени сидела? — Война, — ответила я коротко. — Долго болела. Она кивнула, будто это объяснение всё снимало. — Завтра на рассвете приходи сюда же. Пойдёшь с караваном в пустыню грузчиком. Платят три монеты в день плюс еда. Если согласна, то до завтра. — Согласна, — сказала я. Она кивнула, и трое ушли, оставив меня у старого колодца. Я вздохнула, села на пень и посмотрела по сторонам. Если бы курила, это был бы супер-вариант. Сидишь такой, дымишь, пускаешь колечки в серое небо, и никто не понимает — то ли ты беженка, присевшая отдохнуть, то ли шпионка, обдумывающая следующий шаг. Но я не курила, никогда не пробовала. В прошлой жизни родители ругались, в этой было не до того. Поэтому я просто сидела, сжимая в руках горсть пыли, и смотрела на дорогу, уходящую в пустыню. Нужно продумать, что делать. Это всё-таки миссия. У меня есть цель — найти базу наёмников, выяснить их спонсора, по возможности проникнуть в сознание главаря. Всё, как в свитке. Но теперь, когда я здесь, одна, приказы из штаба кажутся далёкими и почти нереальными. Я — допросчик. Мой дар работает в тишине подвалов, когда жертва прикована к стулу, а вокруг ни звука. В пустыне, под открытым небом, среди чужих людей, которые могут в любой момент схватиться за ножи, моя способность почти бесполезна. Почти. Но если выпадет шанс… Я тряхнула головой, отгоняя лишние мысли. Сначала надо втереться в доверие к караванщикам. Работа грузчиком — это возможность наблюдать кто приходит, кто уходит, кто командует, кто платит. Три монеты в день ничтожная сумма, но не за ними я сюда пришла. Нужно запомнить лица тех троих. Женщина явно главная — низкий голос, прокуренный, но не грубый. Она не просто вербует грузчиков, она оценивает, проверяет, взвешивает. Двое мужчин: один постарше, с сединой в бороде, другой молодой, с беспокойными глазами. Они будут следить за мной в караване, уверена. Я должна выглядеть слабее, чем есть, но не слишком, чтобы не вызвать подозрений, но достаточно, чтобы меня не считали угрозой. Беженка, ищущая работу. Уставшая, голодная, но не сломленная. Таких много. Такие не задают лишних вопросов, но вопросы задавать придётся. Аккуратно, между делом, вполголоса, как бы случайно. — А далеко караван идёт? — А кто хозяин? — А платят вовремя? Обычные вопросы обычного грузчика. Никто не заподозрит. Я поднялась с пня, отряхнула штаны от пыли. Хотелось есть и ещё посмотреть город. Кандзаки не был большим: одна главная улица, две поперечных, площадь с колодцем и пара десятков домов, лепившихся друг к другу, как цыплята к наседке. Но здесь, на границе с пустыней, даже такая дыра казалась оживлённой. Торговцы тянулись сюда со всего юга — везли ткани, пряности, оружие, медикаменты. Война кончилась, и люди снова учились торговать, а не убивать. Я двинулась вдоль улицы, стараясь не смотреть на прилавки с едой. Запах свежего хлеба, жареного мяса и каких-то сладких лепёшек щипал ноздри и заставлял желудок жалобно сжиматься. Денег было немного, и тратить их на еду, когда завтра предстояло идти в пустыню, не хотелось. Лучше купить воды. И ещё, может быть, кусок ткани, чтобы защитить лицо от песка. Лавки тянулись одна за другой. Вот торговец пряностями — у него пахло корицей, имбирём и чем-то незнакомым, горьковатым. Рядом лавка с коврами, пёстрыми, тяжёлыми, с длинным ворсом, который собирал пыль. Дальше оружейная лавка, заставленная мечами, кинжалами, луками. Я скользнула по ней взглядом, ничего примечательного, обычное оружие для наёмников. Моему керамическому ножу там не место. На углу две старухи торговали амулетами — высушенные лапки ящериц, зубы шакалов, какие-то бусины из обсидиана. Одна из них окликнула меня, предложив купить «защиту от сглаза». Я покачала головой и пошла дальше. Город жил своей жизнью. Люди сновали туда-сюда, торговцы выкрикивали цены, дети бегали меж ног, грязные и визгливые, как стайка воробьёв. Кто-то тащил на верёвке осла, нагруженного тюками. Двое мужчин спорили у входа в таверну, размахивая руками. Я уже хотела свернуть к лавке торговца травами, нужно было проверить, нет ли новых указаний, как вдруг взгляд зацепился за фигуры в конце улицы. Чёрные плащи. Красные облака. Я замерла. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось где-то в горле, бешено, панически. Я знала эти плащи, знала, что они означают. Акацуки. Но этого не могло быть. Сейчас слишком рано. Наруто ещё не родился, а значит, организация либо ещё не существует, либо находится в зачаточном состоянии. Или… или я ошиблась. Время шло не так, как в аниме? Мои знания устарели, выцвели, как старая фотография? Я моргнула. Фигуры стояли на месте, две, может быть, три. Я не могла разобрать лиц, они были скрыты тенью капюшонов. Но плащи… эти плащи я узнала бы из тысячи. Страх ледяной рукой сжал горло. Я должна уйти, спрятаться, исчезнуть. Если Акацуки здесь, если они заметят меня, если поймут, кто я… Я сделала шаг назад, потом другой. Развернулась на пятках, готовая бежать, не разбирая дороги. Но за спиной никого не было. Улица была пуста. Только торговцы, дети, осёл, двое спорщиков у таверны. Никаких чёрных плащей, никаких красных облаков. Я замерла, не дыша. Обернулась ещё раз медленно, боясь пошевелиться. Пусто. Сердце всё ещё колотилось, но паника начала отступать, сменяясь холодным, липким недоумением. Мне показалось? Или это была игра света? Тени от навесов, кусок чёрной ткани, вывешенный для просушки? Я вглядывалась в толпу, пытаясь отыскать хоть что-то похожее на тот страшный силуэт. Ничего. — Эй, девка, ты чего застыла? — окликнул меня торговец финиками, заметив, что я стою посреди улицы, вытаращив глаза. — Солнце печёт, иди в тень, а то удар хватит. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и сделала несколько шагов в сторону. Ноги дрожали. Рука сама потянулась к сапогу, где был спрятан керамический нож — бесполезная игрушка против Акацуки, но сейчас она казалась единственной защитой. Я отошла к стене, прижалась спиной к тёплому камню и закрыла глаза. Вдох. Выдох. Ещё раз. Странно. Очень странно. Или я схожу с ума, или здесь действительно что-то не так. Но Акацуки не могли появиться в Кандзаки — это маленький приграничный городок, в нём нет ничего, что могло бы их заинтересовать. Кроме… кроме меня? Нет, бред. Я никто. Я открыла глаза. Толпа текла мимо, не обращая на меня внимания. Никто не смотрел в мою сторону. Никто не прятался в тени, не следил из-за угла. Может, и правда показалось. Усталость, недосып, постоянное напряжение — всё это играет с сознанием злые шутки. Я прижалась спиной к тёплой стене дома, в тени, где солнце не так жгло, и закрыла глаза. Мысли побежали, как перепуганные тараканы. Акацуки. Когда они вообще появились? Я пыталась выудить из памяти обрывки той, другой жизни. Итачи вошёл в организацию уже после того, как вырезал клан. Ему тогда было… тринадцать? Четырнадцать? А Наруто в это время учился в Академии. Значит, Наруто уже родился, когда Итачи стал предателем. Но Наруто ещё не родился. Я знала это точно — не видела Кушину беременной, не слышала слухов о том, что Четвёртый ждёт наследника. В редкие вылазки наверх, в город, я ни разу не заметила её округлившегося живота. Да и Минато не выглядел как будущий отец, он был сосредоточен на церемонии, на новой должности, на мире, который надо было удержать. Или… меня ограничивали? Специально прятали от этой информации? Да ну, зачем. Кому нужны мои знания о беременности Кушины? Никто же не знает, что я из другого мира. Никто не догадывается, что мои «способности» — не только клановый дар, но и память о несбывшемся будущем. Для всех я просто инструмент, ценный, но слепой. Тогда почему я ничего не знаю о Кушине? Почему не видела её? Почему слухи не доходили до подземелья? Мысли путались, натыкались друг на друга, и я чувствовала, как внутри разрастается знакомая, тянущая пустота. Бессилие. Я ничего не знала наверняка. Я помнила события, но не даты. Помнила лица, но не имена. Помнила, что Акацуки зло, но не помнила, когда именно они появились. — Ты только посмотри на неё, — донёсся до меня скрипучий, но добрый голос. Я открыла глаза. Рядом стояли две старухи в тёмных платках, с морщинистыми лицами, похожими на печёные яблоки. Они смотрели на меня с жалостью, и эта жалость была почти осязаемой, тяжёлой. — Ой, милочка, — сказала одна, та, что повыше, и полезла за пазуху. — Такая красивая, а худая-то как… Беженка, видать? — Беженка, — прошептала я, не в силах сказать больше. Горло перехватило от неожиданной, глупой обиды. — На вот, милочка, — старуха протянула мне несколько медных монет. Пять, кажется, и сунула в руку. — Купишь себе поесть. Смотри какая бледная, того гляди упадёшь. — Ох, дитятко, — вторила вторая, качая головой. — Война проклятая, скольких она по миру пустила. Держись, милая. Всё наладится. Они перекрестили меня непонятным, местным жестом, и пошли дальше, шаркая сандалиями по пыльной мостовой. Я смотрела им вслед, сжимая в кулаке пять медных монет. Бабушки. Даже здесь, в чужом городе, на границе пустыни, нашлись люди, которые пожалели меня. Не потому что я была им нужна или полезна. Просто потому что выглядела как потерянная, голодная девчонка, которой некуда идти. Я посмотрела на своё отражение в мутном стекле ближайшей лавки. Бледное лицо, тени под глазами, впалые щёки, мешковатая одежда, висящая на тощем теле. Я выглядела и правда плохо. Хуже, чем думала. Война, Корень, бессонные ночи, постоянные сеансы — всё это оставило след, который нельзя было скрыть даже самой грубой одеждой. — Да и неважно, — прошептала я, пряча монеты в пояс. — Лишними не будут. С этими мыслями я побрела обратно в таверну. «Усталый путник» к вечеру оживал. В зале горели масляные лампы, пахло жареным луком, кислым вином и потом. За столами сидели местные — торговцы, погонщики, пара человек в дорожной одежде, похожих на наёмников. Хозяин возился за стойкой, протирая кружки, и кивнул мне, когда я вошла. — Есть будешь? — Суп, самый дешевый, — сказала я, протягивая монету. — И хлеба. Он молча забрал монету, через минуту поставил передо мной миску дымящейся похлёбки и ломоть серого, пресного хлеба. Я устроилась в углу, как привыкла за годы работы в Корне — спиной к стене, лицом к выходу, чтобы видеть всех входящих и контролировать пространство. Эта привычка спасала мне жизнь не раз. Суп был жидким, пересоленным, с плавающими кусочками неизвестного мяса и моркови. Но он был горячим, и это было главное. Я ела медленно, стараясь растянуть удовольствие, и краем глаза следила за дверью. Внутри было тепло и почти уютно. Кто-то играл на дудке, кто-то стучал кружкой по столу, выбивая ритм. Я почти расслабилась, насколько вообще могла расслабиться в чужом городе под чужой легендой. А потом дверь распахнулась. Я подняла глаза автоматически, и замерла. В таверну входили шиноби Конохи. Четверо. В лёгкой полевой форме, без опознавательных знаков, но я узнала их по выправке, по походке, по тому, как они сканировали помещение быстрым, профессиональным взглядом. Первым шёл Шисуи. Я узнала его сразу, пусть и лицо было сосредоточенным, серьёзным. За ним двое парней и девушка, все примерно его возраста, с такими же цепкими взглядами. — Да вашу ж мать, — прошептала я, вжимаясь в стену. Я залпом допила остатки супа, обжигая горло, но не чувствуя вкуса. Миска звякнула о стол — слишком громко, слишком нервно. Я встала, натягивая капюшон поглубже, так, чтобы тень падала на лицо. Пальцы дрожали, но я заставила их сжаться в кулаки. Я быстро пошла к стойке, где хозяин возился с кружками. За спиной слышались приглушённые голоса шиноби, они о чём-то переговаривались, но я не разбирала слов. Только смех, лёгкий, непринуждённый, заставил внутри всё сжаться. Они были на задании. Они не искали меня. — Спасибо за суп, — сказала я, протягивая миску хозяину. Голос прозвучал хрипло, но ровно. Я поклонилась коротко, вежливо, как и подобает беженке, которая не хочет привлекать внимания. И в этот момент со мной поравнялась девушка. Я не видела её лица, только краем глаза уловила тёмную форму, длинные волосы, собранные в хвост, и острый подбородок. Но всем нутром, той самой звериной чуйкой, которую во мне годами тренировали в Корне, я почувствовала её взгляд. Цепкий, изучающий, профессиональный. Взгляд шиноби, который сканирует цель, прикидывает опасность, ищет несоответствия. Я не показала, что заметила. Просто развернулась к выходу, делая вид, что тороплюсь по своим делам. Один шаг. Второй. Дверь была уже в двух метрах. Ещё секунда, и я выскользну наружу, растворюсь в вечерних сумерках Кандзаки, спрячусь в своей клетушке. А завтра... завтра я буду далеко отсюда. Я сделала третий шаг. И встретилась носом с чьей-то грудью. Я подняла голову. Капюшон съехал назад, открывая лицо, и я увидела Шисуи. Он стоял передо мной в двух шагах, загораживая выход. Его лицо не было злым, не было даже строгим. Только глаза были тёмные, глубокие, с едва заметным красным отблеском, который я не могла не узнать Шаринган. — Мидзухара Саэ, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово повисло в воздухе, тяжёлое и неотвратимое, — вы обвиняетесь в измене.