Между “надо” и “терпи”

Рассвет в пустыне — это не нежное пробуждение, а жестокое вторжение. Ночная прохлада, такая обманчивая и ласковая, испарилась в одно мгновение, уступив место сухому, обжигающему дыханию наступающего дня. Небо на востоке, ещё минуту назад бархатно-чёрное, усыпанное бриллиантами звёзд, стремительно наливалось ядовито-розовым, а затем раскалённым оранжевым светом. Я стояла у старого колодца на южной оконечности Кандзаки. Место было выбрано не случайно: отсюда открывался вид на дорогу, уходящую в пески, но при этом сама я оставалась в тени полуразрушенных глинобитных стен. Я пришла сюда за час до назначенного времени. Привычка, вбитая годами: лучше ждать, чем опаздывать. Опоздание — это слабость, а слабость здесь карается смертью. Утренний воздух пах пылью, сухой полынью и чем-то неуловимо металлическим — запахом тревоги. Город за моей спиной только начинал просыпаться. Где-то лениво гавкала собака, слышался скрип несмазанных колёс ручной тележки, но здесь, на границе с пустыней, царила тишина. Гнетущая, звенящая тишина. Я поправила широкий кожаный пояс и поплотнее запахнула жилет из овечьей шкуры мехом внутрь. Воняло от него ужасно, но сейчас это было меньшее из зол — солнце поднималось всё выше, и скоро здесь станет нечем дышать. Я проверила керамический нож в голенище сапога — на месте. Деньги во внутреннем кармане пояса — тоже. Правая рука привычно ныла под плотной повязкой, напоминая о цене моего дара. Я сжала и разжала пальцы левой руки. Слушаются. «Просто работа», — мысленно повторила я себе, словно мантру. — «Грузчик в караване. Наблюдатель. Ничего сложного». Но это была ложь. Любая миссия «Корня» была сложной по определению. Здесь не было тихих подвалов и прикованных к стульям пленных. Здесь я была одна против пустыни, неизвестности и тридцати вооружённых наёмников. Я прислонилась спиной к тёплому камню колодца и прикрыла глаза. Воспоминания о вчерашнем вечере и безумном прыжке с Шисуи казались сейчас нереальными, словно сон. Здесь, в суровом свете наступающего дня, не было места для дружеских посиделок на крыше и разговоров о родителях. Здесь была только цель. На горизонте показалось облачко пыли. Сначала едва заметное, оно росло с каждой минутой, превращаясь в плотную бурую завесу. Я выпрямилась, отлипая от стены. Сердце пропустило удар и забилось быстрее. Караван. Я видела его вчера с Тоси, но тогда это были просто три телеги и десяток мулов. Сейчас же это выглядело внушительно: пять крытых повозок, запряжённых крепкими лошадьми местной породы, и с десяток всадников сопровождения. Они двигались неспешно, экономя силы животных перед долгим переходом. Я вышла из тени на дорогу, подняв руку в приветственном жесте. Я выглядела именно так, как должна была выглядеть беженка с севера: уставшая, немного потерянная, но готовая работать за еду и пару монет. От группы всадников отделилась одна фигура — та самая женщина со вчерашнего дня. Она подъехала ближе, окинула меня оценивающим взглядом с головы до ног. — Пришла? — голос был хриплым, прокуренным. — Как договаривались, — кивнула я. — Грузчик значит… — женщина усмехнулась уголком губ. — Руки покажи еще раз. Я протянула вперёд ладони. Мозоли от постоянных тренировок с кунаем были похожи на следы тяжёлого физического труда. Женщина удовлетворённо кивнула. — Ладно. Полезай на вторую телегу. Там тюки с тканями, они легче остальных. Если уронишь хоть один рулон — вычту из жалования втрое. — Поняла, — коротко ответила я. Я ловко запрыгнула на скрипучий настил повозки. Возница, угрюмый старик с седой бородой, заплетённой в косу, лишь мельком взглянул на меня и хлестнул поводьями. Лошадь фыркнула и тронулась с места. Телега качнулась, и я ухватилась за деревянный борт, чтобы удержать равновесие. Позади слышались окрики возниц, ржание лошадей и скрип колёс. Караван выстраивался в походную колонну. Мы двинулись в пустыню. Дорога под колёсами сменилась с утоптанной глины на песок. Он был мелким и текучим; колёса то и дело вязли в нём, заставляя лошадей напрягать все силы. Солнце поднималось всё выше, заливая мир беспощадным белым светом. Воздух дрожал от зноя. Я села на один из тюков с тканями. Ткань была плотной, шершавой на ощупь. Я смотрела на удаляющиеся стены Кандзаки и думала о том, что обратной дороги уже нет. Я здесь одна. Мои приказы из штаба кажутся далёкими и почти нереальными. Я допросчик. Мой дар работает в тишине подвалов. В пустыне я просто грузчик. Но если выпадет шанс… я должна быть готова. Первые часы пути были самыми тяжёлыми. Солнце, ещё не успевшее набрать полную силу, уже палило нещадно. Воздух над песком дрожал, превращая горизонт в размытую, колеблющуюся линию. Песок скрипел на зубах, забивался в складки одежды и противно шуршал под одеждой. Я сидела на тюке, вцепившись в борт телеги, и чувствовала, как по спине под вонючим жилетом течёт пот. Караван растянулся длинной змеёй по жёлтой равнине. Впереди ехали двое разведчиков — молодые парни на резвых конях, постоянно осматривающие окрестности в подзорные трубы. За ними основная колонна: пять телег, гружённых под завязку, и с десяток всадников охраны по бокам. Замыкали процессию ещё двое дозорных. Людей было много, и все они были разными. Возницы, в основном угрюмые, молчаливые мужчины, для которых дорога была единственным домом. Охрана — люди совсем другого склада: громкие, часто смеющиеся, перекидывающиеся грубыми шутками. Они ехали верхом, и их лошади казались продолжением их самих, такие же выносливые и настороженные. Я старалась не привлекать внимания. Просто сидела и наблюдала, впитывая детали. Это тоже была часть работы: знать, кто есть кто. — Эй, новенькая! — окликнул меня один из охранников, парень лет двадцати с веснушчатым лицом и выгоревшими на солнце волосами. Он ехал рядом с нашей телегой и жевал какую-то сухую травинку. — Ты там не заснула? А то с непривычки от жары сознание теряют! Я лишь молча кивнула. Болтать не хотелось. — Не обращай внимания на Юки, — раздался рядом спокойный голос. Я повернула голову. На соседнем тюке сидел мужчина. Он был уже в возрасте — лет пятидесяти, не меньше. Глубокие морщины избороздили его лицо, а в коротко стриженных волосах блестела седина. Но осанка у него была безупречной — прямая спина, расправленные плечи. Он напомнил мне отца. Не внешне, а этой внутренней выправкой человека, который привык нести ответственность. Он протянул мне кусок ткани — плотной, но мягкой. — Возьми. Повяжи на лицо, как платок. Песок коварный, если в рот набьётся, то не отплюёшься. Я приняла ткань. — Спасибо… — я замялась, не зная его имени. — Казу, — представился он и снова отвернулся, глядя на дорогу. Я быстро свернула ткань и повязала её так, как показывал нам инструктор по выживанию в пустыне на одной из давних тренировок. Сразу стало легче дышать. В этот момент к телеге подъехала та самая женщина-вербовщица. Она ловко спрыгнула с лошади прямо на ходу и подошла к борту повозки. В руках у неё была свёрнутая туника из светлого, почти белого хлопка. — Держи, — она бросила свёрток мне на колени. — В твоём тряпье ты к обеду спекёшься заживо. Это старая форма погонщика, но чистая. Надень поверх своей рубахи. Я поймала свёрток и подняла на неё удивлённый взгляд. — Зачем вы… это? Она усмехнулась, поправляя широкий пояс с оружием. — Затем, что ты работаешь на меня. А мёртвый работник мне не нужен. Сдохнешь от теплового удара, кто будет разгружать товар в Суне? Я что ли? В её словах не было ни капли сочувствия или доброты. Это была простая логика выживания и эффективности. И почему-то именно это тронуло меня больше, чем любая жалость. — Спасибо… — снова повторила я. Она лишь хмыкнула и так же легко запрыгнула обратно в седло своего коня. Я переоделась прямо в телеге. Туника была просторной и действительно дарила блаженную прохладу после колючей шерсти жилета. Я сняла ненавистную овчину и аккуратно сложила её в углу повозки. День тянулся медленно. Песок сменялся каменистой пустошью, потом снова начинались барханы. Воздух раскалился так, что казалось, будто дышишь огнём. Но люди вокруг продолжали жить своей жизнью. Юки затянул какую-то заунывную песню про верблюда и красавицу из Суны, остальные охранники подхватили мотив кто во что горазд — кто-то басом, кто-то фальшиво подвывая. Кто-то доставал из седельных сумок сушёное мясо и лепёшки, делился с соседом. Это был их мир. Простой, грубый, но живой мир дороги. И я была здесь чужой тенью под чужой личиной. Я посмотрела на Казу. Он сидел неподвижно, словно вырезанный из камня, но его глаза внимательно следили за горизонтом. «Просто работа», — снова подумала я, поправляя ткань на лице и вглядываясь в дрожащее марево впереди. Солнце стояло в зените, превратив мир в раскалённую печь. Воздух дрожал и плавился над песком, а от камней, разбросанных по пустоши, веяло жаром, словно от открытой печи. Лошади устало фыркали, мотая головами, а возницы на облучках телеги ссутулились, пытаясь спрятаться в тени своих широкополых шляп. Женщина-вербовщица, чьего имени я так и не узнала, подняла руку, сжатую в кулак. Это был сигнал. — Привал! — её хриплый голос прорезал тишину. Колонна остановилась с протяжным скрипом. Это не был привал в привычном понимании — с кострами и песнями под гитару. Здесь, в сердце пустыни, каждая минута под палящим солнцем была риском. Действия людей были отточены до автоматизма, быстры и слаженны. — Круг! — рявкнул один из старших охранников. Двое всадников тут же сорвались с места, осматривая периметр. Остальные начали спешиваться, доставая из-под днищ телег короткие колья и плотную ткань. Я спрыгнула с телеги, разминая затёкшие ноги. Казу уже был на земле и деловито осматривал копыта своей лошади. — Не стой столбом, — бросил он мне через плечо. — Помоги разгрузить бурдюки с водой. Они в третьей телеге. Я кивнула и направилась к указанному возу. Работа была привычной: физическая нагрузка помогала отвлечься от тревожных мыслей. Мы действовали как единый механизм. Кто-то натягивал огромный тент на кольях, создавая квадрат тени размером с небольшую комнату. Другие разгружали тюки с едой и водой, раскладывая припасы в центре этого импровизированного шатра. Юки, тот самый веснушчатый парень, пробегая мимо с охапкой кольев, подмигнул мне: — Эй, новенькая! Держи! — Он бросил мне небольшой бурдюк из козьей шкуры. Я поймала его на лету. — Вода! — крикнул он и умчался дальше. Я присела в тени тента, жадно припадая к бурдюку. Вода была тёплой и отдавала кожей, но казалась божественным нектаром. Я пила маленькими глотками, зная золотое правило пустыни: пить много сразу нельзя. Вокруг кипела жизнь. Возницы доставали скудные пайки — сухие лепёшки, вяленое мясо, финики. Охрана проверяла оружие и меняла повязки на лицах. Я заметила, что даже здесь они не расслабляются полностью: двое всегда оставались на страже по периметру «круга», зорко всматриваясь в дрожащий горизонт. Я сидела, прислонившись спиной к колесу телеги, и жевала лепёшку, когда Казу опустился рядом со мной. Он достал из поясной сумки маленькую металлическую флягу и протянул мне. — На. Это вода с лимоном. Помогает от жары лучше обычной. Я с благодарностью приняла флягу. — Спасибо, Казу-сан. Он лишь кивнул, глядя куда-то вдаль поверх голов караванщиков. — Ты не похожа на обычную беженку, — сказал он вдруг тихо, так, чтобы слышала только я. — У тебя взгляд другой. Слишком внимательный для человека, который просто ищет работу. Я замерла, не донеся флягу до рта. Сердце пропустило удар. Он что-то подозревает? Или просто наблюдательный старик? — Война меняет людей, — ответила я уклончиво, возвращая ему флягу. — Приходится быть внимательной. Казу хмыкнул и спрятал флягу обратно. — Возможно. Но война учит ещё и доверять тем, кто рядом. Иначе не выжить. Он встал и ушёл к своей лошади, оставив меня наедине с мыслями. Доверять? Здесь? Смешно. Я — инструмент «Корня», я не могу доверять никому. Привал длился недолго — около получаса. Ровно столько, чтобы люди и животные могли перевести дух и смочить горло. Затем прозвучала короткая команда: — По коням! Тент быстро свернули, припасы загрузили обратно. Караван снова выстроился в колонну. Мы продолжили путь в сторону заходящего солнца, которое уже начало окрашивать песок в багровые тона. Впереди нас ждал долгий переход через ночь до следующего оазиса. Солнце, огромный багровый диск, медленно тонуло за горизонтом, окрашивая пустыню в зловещие тона. Жара немного спала, уступив место пронизывающему ветру, который нес с собой не прохладу, а колючую пыль. Караван двигался в сумерках, ориентируясь по звёздам и тусклому свету фонарей, закреплённых на последней телеге. Я дремала, прислонившись к тюку с тканями, когда телега вдруг резко накренилась. Раздался громкий треск дерева и испуганное ржание лошади. Колонна встала. — Засада! — крикнул кто-то из охраны, но тут же осёкся. Это была не засада. Это была старая, как мир, беда пустыни. Передняя левая телега провалилась колесом в рыхлый песок, скрывавший под собой яму. Ось с треском переломилась. Поднялась суета. Возница, пожилой мужчина по имени Горо, тихо ругался себе под нос, осматривая повреждения. Женщина-командир раздавала короткие, чёткие приказы: — Юки, Тору! Осмотреть периметр! Остальные разгружать телегу! Живее! Я спрыгнула на песок, чувствуя, как он остывает под ногами. Казу уже был здесь, осматривая сломанную ось. — Дело дрянь, — констатировал он. — Починить можно, но это займёт время. Нужны инструменты и твёрдая опора. — Значит, ночуем здесь, — отрезала командир. — Разбиваем лагерь. Двойные посты. И найдите хоть какие-нибудь камни или валуны для подпорки, пока совсем не стемнело! Лагерь разбивали уже в полной темноте. Фонари выхватывали из мрака сосредоточенные лица. Мужчины таскали камни, найденные неподалёку, чтобы подложить под телегу и разгрузить вес с повреждённого колеса. Женщины натягивали тенты. Я помогала носить тюки в центр лагеря. Мышцы гудели от усталости. Когда основная работа была сделана, я наконец смогла осмотреться. Это был уже не просто «круг» для короткого отдыха. Это был полноценный лагерь. Большой общий тент защищал припасы и раненых (к счастью, никто серьёзно не пострадал). Вокруг него на песке расстелили войлочные одеяла и циновки. В центре развели небольшой костёр из сухого саксаула, который давал больше жара, чем света, и почти не дымил. Воздух наполнился запахами походной еды: густой похлёбки с сушёным мясом и травами. Я получила свою порцию в помятой металлической миске и горячую лепёшку. Есть хотелось зверски. Я отошла к краю лагеря, где песок переходил в каменистую россыпь. Хотелось побыть одной, послушать тишину пустыни. Звёзды здесь казались невероятно близкими и яркими. — Не отходи далеко, — раздался за спиной спокойный голос Казу. Он подошёл неслышно, как тень. — Ночью пустыня оживает. Не все её обитатели дружелюбны. Я обернулась, сжимая в руках миску с остатками похлёбки. В отсветах костра его лицо казалось вырезанным из тёмного камня. — Что вы имеете в виду? — спросила я, понизив голос. — Шакалы? Змеи? Казу усмехнулся, глядя куда-то в темноту за пределами светового круга. — Шакалы — это меньшее из зол, девочка. Они трусливы. Я говорю о тех, кто ходит на двух ногах и улыбается тебе в лицо, а ночью перерезает глотку ради бурдюка с водой. Или о тварях постарше нас с тобой. В этот момент к нам, хрустя песком, подошёл Юки. Он уже успел сменить повязку на лице на чистую и теперь его улыбка была особенно заметна в пляшущем свете пламени. — О, Казу опять свои страшилки рассказывает? — весело спросил он, бесцеремонно вклиниваясь в разговор. — Не слушай его, новенькая. Он просто старый и боится собственной тени. — Я не с тобой разговариваю, щенок, — беззлобно парировал Казу, даже не повернув головы. Юки лишь шире улыбнулся и демонстративно плюхнулся на песок рядом со мной, скрестив ноги по-турецки. От него пахло потом, лошадьми и какой-то дешёвой выпивкой. — Не обращай внимания на ворчуна, — подмигнул он мне. — Он просто завидует моей молодости и красоте. Правда ведь, Саэ? Я проигнорировала его фамильярность и вопросительный взгляд, снова обращаясь к Казу: — Так что за твари? Казу хмыкнул, оценив мою стойкость к заигрываниям Юки, и присел на камень у костра. — Пустыня хранит память веков, — начал он свой рассказ. — Здесь когда-то были города, о которых теперь помнят только пески. И существа... Они не люди и не звери. Говорят, они слепы, но слышат биение сердца за милю. И если услышат страх — придут за тобой. — А ещё говорят, — встрял Юки, явно наслаждаясь вниманием, — что они воруют детей и красивых девушек! Прямо из-под одеяла! Поэтому я сплю с кинжалом в зубах. На всякий случай. Он оскалился в улыбке, демонстрируя ровные зубы. — А ещё говорят, что некоторые девушки спят с кинжалом под подушкой, когда к ним подкатывают всякие болтуны, — холодно заметила я, смерив его взглядом. Юки на секунду опешил, а затем расхохотался во весь голос. — А у новенькой есть зубки! Мне это нравится! К нашему разговору начали прислушиваться другие. От соседнего костра подошёл Тору, молчаливый напарник Юки, и просто сел рядом, подбрасывая ветку в огонь. Подполз на корточках Горо, возница сломанной телеги. — Казу дело говорит, — пробурчал он, грея руки над пламенем. — Я сам однажды видел следы. Не людские и не звериные. Слишком большие. И шли они кругами вокруг нашего лагеря. К утру ветер всё замёл, конечно... Но я до сих пор помню этот холод по спине. — Да ладно тебе сказки травить! — фыркнул кто-то из темноты. Это был один из молодых охранников. — Это просто пустынные тролли или гиены-переростки! — Тролли не оставляют следов кругами! — возразил Горо. — Они прут напролом! Спор разгорался. Кто-то верил в древние проклятия песков, кто-то списывал всё на обычных грабителей или диких зверей. Юки же не унимался: — А я вот думаю... Саэ тоже может быть одной из них! Пришла из ниоткуда... Странная такая... Тихая. Он сделал страшные глаза и потянулся ко мне рукой, изображая когти: — Бу-у-у! Я не шелохнулась. Просто посмотрела на него тяжёлым взглядом. Юки осёкся и убрал руку. — Ладно-ладно, сдаюсь! Ты точно человек. Слишком горячая для ледяной твари из песков! Он снова рассмеялся и встал, отряхивая штаны. — Пойду проверю посты! А то эти «твари» могут оказаться вполне реальными разбойниками! Когда он ушёл, у костра снова стало тихо-тихо. Только ветер завывал в камнях да трещал саксаул. — Не бери в голову его болтовню, — мягко сказал Казу, глядя на меня поверх пламени. — Он хороший парень. Просто жизнь здесь такая... Простая. Шутки да байки единственное развлечение. Я кивнула. — Я понимаю. На самом деле я понимала больше, чем они думали. В мире шиноби тоже были свои «байки» — легенды о проклятых кланах, запретных техниках и монстрах в человеческом обличье. Разница была лишь в том, что наши страшилки иногда оказывались правдой.