Между “надо” и “терпи”

Город, в который мы пришли на следующий день к полудню, разительно отличался от сонного Танзаку. Это был крупный, шумный торгово-курортный узел на пересечении дорог Страны Огня — Отакуку. Здесь пахло дорогим табаком, жареным мясом с уличных лотков и речной сыростью. Повсюду высились многоэтажные гостиницы с яркими вывесками, а из дверей многочисленных игорных домов то и дело доносился стук игральных костей и крики разгоряченных игроков. Для человека с моей обострившейся, болезненной чувствительностью к чужой чакре этот город был настоящим испытанием. Потоки чужой энергии сталкивались, переплетались и давили на виски. Я плотнее натянула капюшон плаща, стараясь смотреть исключительно под ноги, на серую брусчатку. Суйгецу, напротив, крутил головой во все стороны, с интересом разглядывая витрины и проходящих мимо колоритных персонажей. — Ну и дыра, — с восхищением протянул Хозуки, поправляя рукоять своего огромного куная за спиной. — Столько кабаков в одном месте я еще не видел. Старик, признайся, ты притащил нас сюда, чтобы слить свой писательский гонорар, а байка про великого медика — это просто прикрытие? — Попридержи язык, зубастик, — хмыкнул Джирайя, уверенно лавируя в толпе местных жителей и приезжих торговцев. — Цунаде никогда не задерживается в тихих местах. Чем больше долгов она наживает, тем крупнее должны быть игорные дома. И судя по слухам, которые я собрал утром, в Отакуку она приехала всего пару дней назад. И уже успела поставить на уши местных заправил. Мы свернули с главной улицы в более тихий, тенистый переулок, застроенный традиционными чайными домами. Джирайя резко остановился возле двухэтажного здания с эмблемой в виде игрального кубика на занавеске-норэн. — Пришли, — коротко бросил Саннин, и его лицо мгновенно посерьезнело. — Саэ, держись позади меня. Твоя чакра сейчас похожа на оголенный провод, Цунаде почувствует тебя еще до того, как ты откроешь рот. Главное не бойся, что бы она ни сказала, последнее слово всё равно останется за мной. Я сглотнула вставший в горле ком, чувствуя, как ладони внутри рукавов плаща снова начинают мелко дрожать. Лица Цунаде я не помнила, как и все остальные важные лица, оно было скрыто плотным туманом беспамятства. Но её колоссальная, тяжелая и невероятно плотная чакра, сокрытая внутри этого здания, ощущалась даже сквозь деревянные стены. Это была энергия истинного мастера медицинских искусств, способная как подарить жизнь, так и мгновенно её отнять. Мы только стали подходить к дому, как тяжелые раздвижные двери чайной внезапно распахнулись, и оттуда кубарем вылетели несколько мужчин в дорогих шелковых кимоно. Их лица были бледными, а в глазах читался дикий, суеверный ужас вперемешку с полнейшим шоком. — Да быть того не может! — истошно закричал один из них, хватаясь за голову и едва не теряя свой парик. — Она выиграла! Всё обратно выиграла, что проиграла за эти чертовы полгода! — Настоящее безумие! Сплошные шестерки! — вторил ему второй, судорожно сжимая в руках пустой кошель для монет. — Легендарная Неудачница сорвала банк! Бежим отсюда, это не к добру, это дурной знак! Толпа зевак у входа зашумела, взбудораженная этим невероятным известием. Люди перешептывались, пятясь назад, словно из здания вот-вот должно было выйти само проклятие. Джирайя, услышав эти крики, резко замер на месте. Его расслабленная ухмылка мгновенно испарилась, а лицо стало бледнее обычного. Он медленно повернулся к нам с Суйгецу, и в его глазах я впервые увидела неподдельное, глубокое беспокойство. — Старик, ты чего завис? — Суйгецу удивленно приподнял бровь, глядя на реакцию Саннина. — Радоваться надо. Твоя подруга при деньгах, значит, просить о помощи будет проще. — Ты не понимаешь, зубастик... — глухо, со скрытым напряжением произнес Джирайя, переведя взгляд на занавески чайного дома. — Цунаде обладает уникальным «везением». Когда всё хорошо, она проигрывает в пух и прах, до последнего гроша. Но если она внезапно выигрывает, да еще и возвращает всё, что спустила... это значит только одно. Надвигается что-то по-настоящему жуткое. Катастрофа. Он крепче сжал кулаки, и его чакра на секунду выдала тяжелую, тревожную волну. — Саэ, держись как можно ближе ко мне, — скомандовал он, делая решительный шаг к дверям. — Похоже, наше мирное время официально закончилось. Нам нужно поговорить с ней немедленно, пока этот город не взлетел на воздух. Джирайя решительно отодвинул бамбуковую занавеску и шагнул внутрь чайного дома. Мы с Суйгецу скользнули за ним, мгновенно погружаясь в давящую, звенящую тишину помещения. Здесь не было привычного для таких мест полумрака и уюта. Несколько крупных столов были перевернуты, на полу валялись осколки фарфоровых пиал, а весь немногочисленный персонал заведения забился по углам, испуганно наблюдая за единственным занятым столом в самом центре зала. За ним сидела женщина. Даже со спины её чакра ощущалась как колоссальный, бурлящий гейзер, едва сдерживаемый тонкими стенками человеческого тела. Плотная, тяжелая, чистая медицинская энергия, от которой у меня внутри тут же фантомно заныли все поврежденные чакроканалы. На ней было простое серое кимоно, а светлые волосы, собранные в два низких хвоста, слегка подрагивали в такт её тяжелому дыханию. На деревянной столешнице перед ней высились ровные, огромные стопки золотых и серебряных монет, а прямо по центру лежали кости. Две шестерки. — Цунаде... — негромко позвал Джирайя, делая шаг вперед. Его голос прозвучал удивительно мягко, лишаясь всей своей обычной напускной веселости. Женщина за столом не повернулась. Она медленно подняла свою тонкую, но, как я знала, смертоносную ладонь, схватила одну из стопок монет и с такой силой сжала пальцы, что чистое золото с противным скрежетом деформировалось, превращаясь в бесформенный кусок металла. — Убирайся, Джирайя, — глухо, надрывно произнесла она. Её голос, несмотря на молодой и звонкий тембр, нес в себе такую тонну вековой усталости и скрытой боли, что у меня по спине пробежали мурашки. — Я не настроена выслушивать твои идиотские шутки. И твои паршивые романы мне тоже не интересны. — Я здесь не ради книг, — Саннин подошел ближе, останавливаясь у края её стола. — И ты сама знаешь, что этот выигрыш... Твоя интуиция никогда не ошибается, Цунаде. Что-то грядет. И мне нужна твоя помощь, как медика. Единственного в этом чертовом мире, кому я могу доверять. Цунаде наконец медленно повернула голову. Мой разум тут же судорожно попытался зацепиться за её черты — идеальная, гладкая кожа, карие глаза, фиолетовый ромб татуировки на лбу... Её взгляд, полный ледяного раздражения, скользнул по Джирайе, мазнул по настороженному Суйгецу и, наконец, намертво замер на мне. Она была величайшим медиком. Ей не нужно было проводить осмотр, чтобы понять, в каком состоянии я нахожусь. Её брови резко взлетели вверх, а зрачки сузились, когда она почувствовала хаотичные, искрящие импульсы моей чакры, пожирающей собственную память. — Это еще что за недоразумение? — Цунаде резко поднялась со стула, отчего стопки монет с глухим звоном пошатнулись. Она сделала шаг в мою сторону, и воздух в комнате стал настолько плотным, что дышать стало физически тяжело. — Джирайя... где ты откопал этого ребенка? Её чакросистема изнасилована так, будто её мозг сутками вываривали в яде. Кто это сделал?! Джирайя сделал полшага вперед, слегка заслоняя меня своим массивным плечом, чтобы снизить то колоссальное давление, которое Цунаде неосознанно обрушила на комнату. — Спокойно, Цунаде, — примирительно поднял ладони Саннин, но его голос оставался предельно серьезным. — Если мы начнем перечислять всех, кто приложил к ней руку, список получится слишком длинным и грязным. Скажем так: здесь отметились и Корень Конохи, и наш старый бродячий приятель Орочимару. При упоминании этих двух имен Цунаде на секунду замерла. Её взгляд, до этого полный холодного раздражения, налился тяжелой, опасной яростью. Цунаде до хруста сжала кулаки, и мне показалось, что половицы под её ногами жалобно треснули. — Данзо и Орочимару... — процедила она сквозь зубы, и в её голосе послышался опасный скрежет. — Опять эта мразь и его сумасшедший подельник. Они решили окончательно превратить детей Конохи в подопытных крыс? Она сделала еще один шаг к нам. Суйгецу рядом со мной инстинктивно положил руку на рукоять своего куная, но Джирайя едва заметным движением пальцев приказал ему не рыпаться. Цунаде остановилась прямо передо мной. Теперь, когда она была так близко, её чакра окутала меня плотным, теплым коконом. — Её зовут Саэ. Она из клана Мидзухара, — тихо добавил Джирайя. — Цунаде... её разум выплескивает собственную память, чтобы освободить место для той ментальной грязи, которую в нее вбили на допросах и в лабораториях. Она забывает лица. Забывает себя. Если ты не поможешь, через пару недель от нее останется только пустая оболочка с набором медицинских техник Звука. Цунаде резко протянула руку и, грубовато, но удивительно аккуратно схватила меня за подбородок, заставляя поднять голову. — Мидзухара... — тихо, почти про себя повторила Цунаде, всматриваясь в мои пустые, затуманенные глаза. — Психометрия чакроканалов. Проклятый геном. Они заставили ребенка работать живым губчатым фильтром для чужой боли, верно? Она отпустила мой подбородок и резко повернулась к Джирайе спиной, смахнув деформированную стопку золотых монет со стола. Золото с грохотом покатилось по полу. — Я не буду её лечить, Джирайя, — жестко отрезала она. — Убирайтесь. Я больше не шиноби Конохи, и я не собираюсь разгребать то дерьмо, которое оставляет за собой Данзо. Я завязала с медициной. Уходите, пока я не разнесла эту чайную вместе с вами. Слова Цунаде хлестнули по комнате, оставив после себя звенящую, мертвую пустоту. Суйгецу рядом со мной заметно напрягся, а Джирайя набрал в грудь воздуха, явно собираясь высказать своей старой подруге всё, что он думает по поводу её «отставки». А я... я просто тихо, едва слышно усмехнулась. Этот смех получился сухим, надломленным и до ужаса безразличным. Силы, которые я так отчаянно копила всю дорогу, окончательно покинули меня. Я медленно опустила голову, позволяя капюшону плаща снова скрыть мои глаза. Внутри не было ни обиды на великого медика, ни злости, ни разочарования. Только глухая, ледяная ясность. «Возможно... мне всё-таки нужно было умереть тогда. Там, в сырой камере Корня», — отрешенно подумала я, разглядывая мыски своих стоптанных шиноби-обуви. Коноха вырастила меня как инструмент, выпила мою чакру, заставила захлебнуться чужими криками, а потом хладнокровно убила, когда я стала неудобной. Моя смерть в тех подземельях была бы логичной. Она была бы правильной. Это был бы финал истории поломанного ребенка войны. Но вместо этого Орочимару вытащил меня с того света, заставил дышать, учиться, надеяться на что-то... ради чего? Ради того, чтобы я бежала через полстраны, стирая собственную личность шаг за шагом, только ради того, чтобы услышать от другой легенды деревни: «Убирайся». Вся моя жизнь после той камеры была лишь затянувшейся, нелепой ошибкой. Извращенной отсрочкой приговора. Мой тихий смешок заставил Цунаде резко осечься. Она не повернулась, но её плечи под серым кимоно заметно дрогнули. Джирайя тоже замолчал, глядя на меня сверху вниз с такой тяжелой, невыносимой болью в глазах, будто я прямо сейчас совершала харакири у него на глазах. — Саэ... — негромко, предостерегающе позвал Саннин, и в его голосе впервые за всё время послышались панические нотки. Он почувствовал, как моя чакра, до этого искрившая и бунтовавшая, вдруг начала стремительно остывать, превращаясь в ровное, безжизненное болото. Я просто сдавалась. — Всё в порядке, Джирайя-сама, — тихо произнесла я, делая шаг назад, прочь от стола и от великого медика, которая так отчаянно цеплялась за свое право никого не спасать. — Пойдемте отсюда. Она права. Никто не обязан разгребать чужие проклятия. — Да ну, ты чего, просто так сдаешься?! — Суйгецу резко шагнул ко мне, хватая за плечо. Его пальцы, обычно прохладные и податливые, сейчас сжались на удивление жестко и ощутимо. Фиолетовые глаза Хозуки гневно сузились, а острые зубы обнажились в возмущенном оскале. — Мы перлись через полстраны! Ты терпела эти припадки, зубы сжимала, когда у тебя мозги плавились, а теперь какая-то злая тетка сказала «нет», и ты сразу лапки кверху?! Где та девчонка, которая барьеры Орочимару ломала как стекляшки?! Борись, черт тебя дери! Я медленно повернула к нему голову. Капюшон сдвинулся, и Суйгецу, заглянув мне в лицо, осекся. В моих глазах не было ни страха, ни слез, ни злости. Там была только бесконечная, ледяная пустыня. — А за что мне бороться, Суйгецу? — тихо, почти беззвучно спросила я, и моя рука безвольно соскользнула с его предплечья. — Ради чего? Ради воспоминаний, которые приносят только боль? Я умерла еще тогда, в той камере Конохи. Всё, что происходит со мной сейчас — это просто затянувшаяся ошибка. Орочимару склеил разбитый кувшин, но вода в нем всё равно не держится. Она вытекает. Я отступила еще на шаг, разворачиваясь к выходу. С каждым движением я чувствовала, как внутри меня закрываются последние двери, за которыми пряталось желание жить. Хватит. Я слишком устала бежать от собственного прошлого. — Спасибо вам, Джирайя-сама, — я слегка поклонилась беловолосому Саннину, который застыл, не в силах прервать эту страшную, тихую исповедь. — Вы дали мне надежду, пусть и ненадолго. Вы хороший человек. Наверное, единственный настоящий герой, которого я встретила. Затем я перевела взгляд на замершую спину женщины в сером кимоно. — Цунаде-сама... извините. Извините, что побеспокоили. Я развернулась и пошла к дверям чайного дома, чувствуя, как с каждым шагом туман в моей голове становится всё гуще, окончательно затапливая остатки Саэ из клана Мидзухара. Я толкнула раздвижную дверь и вышла на улицу. Отакуку встретил меня прежним шумным, равнодушным блеском. Вокруг смеялись люди, звенели монеты, пахло уличной едой, но весь этот мир казался мне чужим, бутафорским театром. Что могла решить Цунаде? Да ничего. В глубине души я понимала, что дело даже не в её отказе. Это не просто депрессия, не обычная психологическая травма и даже не рядовая потеря себя. Это чертово клановое проклятие Мидзухара, помноженное на безумие Корня. Разум, созданный быть губкой для чужого психоэмоционального мусора, просто дошел до своего логического финала. Я не вспомню ничего. Ни лиц, ни имен, ни тепла. И самое горькое, самое абсурдное во всем этом... я ведь даже не настоящая Саэ. Я просто попаданка. Девчонка из другого, мирного мира, которая каким-то чудом очнулась в теле поломанного ребенка-шиноби и почему-то наивно решила, что сможет здесь выжить. Какая глупость. Какой бред. Я возомнила себя шиноби, думала, что смогу переиграть канон, обмануть Данзо, сбежать от Орочимару... А на деле я просто застряла в чужом, умирающем теле, которое стирает остатки чужого прошлого. Я отошла на несколько метров от чайного дома, завернула в темный, глухой переулок между двумя высокими стенами гостиниц и... меня прорвало. Ноги подкосились, и я едва не рухнула на сырую брусчатку, успев опереться спиной о ледяную деревянную стену. Из груди вырвался первый, судорожный всхлип. Это была настоящая, искренняя, разрывающая на части истерика — всё то, что я копила в себе с момента пробуждения в лабораториях, всё, что я глушила на допросах Корня, хлынуло наружу безумным потоком. Я судорожно впилась пальцами в ткань плаща, зажала рот ладонью до боли, до синяков, пытаясь заглушить эти позорные, страшные звуки, но ничего не помогало. Слезы застилали глаза, обжигая щеки. Меня колотило так, будто через тело пропускали высокочастотный разряд молнии. Внутри всё горело. Хотелось не просто плакать, хотелось кричать во весь голос, рвать на себе одежду, царапать ногтями эти глухие стены, выть от бессилия и несправедливости этого проклятого мира. Я так отчаянно цеплялась за жизнь, я так сильно хотела просто быть, но этот мир методично, с особой жестокостью доказывал мне, что я здесь никто. Ошибка системы. Мусор, у которого отняли даже право помнить. — Саэ! — из переулка донесся встревоженный голос Суйгецу, который вместе с Джирайей выскочил следом за мной. Но я уже не могла остановиться. Я сидела на корточках, сжавшись в комок под своим дорожным плащом, и просто задыхалась от собственного крика, который душил меня изнутри. Я сидела на сырой брусчатке, содрогаясь от рыданий, и отчаянно пыталась заглянуть внутрь себя. Хотелось найти хоть какую-то зацепку. Хоть один якорь, который доказал бы, что я еще существую. «Мама... папа...» — мысленно звала я, цепляясь за последние крохи сознания. Я попыталась вспомнить родителей здесь, в этом мире. Тех самых шиноби из клана Мидзухара, которые когда-то держали меня за руку, но в ответ была лишь глухая, звенящая пустота. Ни ласкового голоса, ни тепла рук, ни единой черты лица. Ничего. В панике я развернула свои мысли в другую сторону, туда, откуда пришла моя душа. Я попыталась вспомнить свою настоящую семью из прежнего, мирного мира. Маму, которая вечно ворчала из-за немытой посуды, отца, сидевшего по вечерам перед телевизором... И у меня похолодело внутри. Там тоже было пусто. Проклятая амнезия не делала различий между этим миром и прошлым. Она выжигала всё подчистую. Лица моих настоящих, родных родителей из той, прошлой жизни, стерлись точно так же, как и лица Обито или Итачи. Остались только голые, сухие факты: я знаю, что они были. Но я больше не помню, какими они были. Я потеряла всё. Вообще всё. У меня не осталось ни прошлого дома, ни этого. Я потеряла свою прежнюю жизнь, потеряла личность Саэ, потеряла тех, кто меня любил, и тех, кого пыталась любить я. Между двумя мирами я осталась абсолютно одна. — Саэ, прекрати, слышишь?! Хватит! — Суйгецу подскочил ко мне и с силой схватил за запястья, пытаясь оторвать мои руки от лица. Его фиолетовые глаза округлились от неподдельного испуга. — Старик, сделай что-нибудь! У нее чакра сейчас просто разорвет каналы! Она же себя убьет! Джирайя тяжело опустился на одно колено рядом со мной. Его огромная, теплая ладонь легла мне на затылок, мягко прижимая мою голову к своему плечу, пытаясь защитить от этого безумного мира хотя бы физически. Из его ладони потекла тонкая, успокаивающая струйка чакры, которая попыталась насильно утихомирить мой бушующий внутренний шторм. — Тише, девочка... тише, — глухо и непривычно мягко приговаривал Саннин, крепко удерживая меня. — Дыши. Просто дыши. Я здесь. Мы что-нибудь придумаем, слышишь? Я не оставлю тебя так. Но его слова долетали до меня словно сквозь толщу воды. Я уткнулась лицом в его жесткий дорожный плащ, продолжая захлебываться собственной истерикой. Я больше не хотела ничего придумывать. Я просто хотела, чтобы эта невыносимая, разрывающая грудь пустота наконец-то закончилась.