Между “надо” и “терпи”

Тяжелая, удушающая буря моей истерики утихла так же внезапно, как и началась, оставив после себя лишь звенящую, абсолютную пустоту. Разум словно выгорел дотла, не оставив сил даже на то, чтобы держать голову. Я помнила только, как огромные руки Джирайи бережно подняли меня с сырой земли, и как весь мир вокруг окончательно превратился в смазанное, серое марево. Когда я полностью пришла в себя, то обнаружила, что мы снова находимся в том самом чайном домике. Нас никто не выставил. Окрестные зеваки и напуганный персонал куда-то исчезли, а разбросанные золотые монеты так и остались лежать на полу, тускло поблескивая в полумраке. За разбитым окном сгущались ранние сумерки. Мы сидели за тем же центральным столом. Посреди деревянной столешницы теперь красовалась огромная глиняная бутыль с саке и несколько глубоких пиал. Величайший медик сидела напротив, подперев щеку рукой. Её взгляд больше не был ледяным или яростным — теперь в нем читалось какое-то тяжелое, хмурое похмелье пополам с профессиональным интересом. С глухим стуком Цунаде пододвинула одну из пиал, до краев наполненную прозрачной, сильно пахнущей алкоголем жидкостью, прямо ко мне. — Пей, — коротко и безапелляционно скомандовала она, кивнув на чарку. — Тебе сейчас нужно не медицинское вмешательство, а банальный тормоз для нервной системы. Твои чакроканалы в голове так раскалились, что если их не залить чем-то крепким, ты просто сваришь себе остатки серого вещества. Я тупо уставилась на отражение своего бледного лица в колышущейся жидкости. Память по-прежнему молчала, подсовывая вместо образов лишь пустые, серые силуэты, но сил паниковать больше не было. Дрожащими пальцами я взяла тяжелую глиняную пиалу и сделала несколько больших глотков. Обжигающая, горькая жидкость огненным комом покатилась по пищеводу, заставляя меня закашляться, но почти сразу по телу разлилось спасительное, тупое тепло. Напряжение в висках слегка ослабло. Джирайя, сидевший рядом, молча потянулся к бутыли, налил себе полную чашу и осушил её одним махом, шумно выдохнув. — Ну и денек, — проворчал Саннин, утирая рот тыльной стороной ладони. — Цунаде, ты всегда умела устраивать «теплый прием». Я уж думал, нам придется разнести половину этого города, чтобы ты просто соизволила выслушать. — Заткнись, Джирайя, — без былой злости, скорее по привычке огрызнулась она, снова наливая себе. — Скажи спасибо, что я вообще не переломала тебе ребра за то, что ты таскаешь за собой таких проблемных детей. Единственным, кто не прикоснулся к алкоголю, был Суйгецу. Хозуки сидел на самом краю скамьи, скрестив ноги, и с невероятно скучающим видом дул на горячий зеленый чай в своей чашке. Глядя на то, как мы глушим саке, он лишь демонстративно фыркнул, обнажив свои острые зубы. — Прекрасно. Легендарные Саннины, великие шиноби, гроза наций... и все дружно заливают стресс выпивкой, — язвительно прокомментировал Суйгецу, делая глоток чая. — А мне, значит, сидеть тут и караулить, пока вы все окончательно не растеряете остатки адекватности? Саэ, ты хоть не увлекайся. Мне еще твое безжизненное тело до гостиницы тащить, если ты решишь отключиться от этой сивухи. Я не ответила, лишь крепче сжала пиалу ладонями, чувствуя, как алкоголь медленно, но верно погружает мой истерзанный разум в спасительное, тупое оцепенение. Цунаде внимательно следила за каждым моим микродвижением, и по её потяжелевшему взгляду было понятно: эта пауза лишь затишье перед по-настоящему серьезным разговором. Я снова ушла в себя, бездумно разглядывая круги на дне пиалы с саке. Алкоголь приятно затуманил тело, но мысли продолжали свой ленивый, мучительный круг. Я пыталась зацепиться хоть за что-то. В голове всплывали размытые образы: Отец, Какаши, Кушина... Но среди них, где-то на самой периферии угасающего сознания, маячил кто-то еще. Кто-то... кого я, кажется, помнила чуть лучше других. Или, во всяком случае, его присутствие в моей прошлой жизни отзывалось странным, фантомным теплом. Этот человек тоже был невероятно важен для Саэ. Но как бы я ни тужилась, сквозь серую пелену проклятия Мидзухара пробивалось лишь неясное очертание высокой фигуры и смутное ощущение безопасности. И это бессилие злило. Вся наша компания за столом окончательно погрузилась в тяжелое, гнетущее молчание. Цунаде хмуро крутила в пальцах кости, Джирайя подпер голову рукой, уставившись на угли, а атмосфера в чайном домике стала настолько удушающей и депрессивной, что воздух можно было резать кунаем. Суйгецу, видимо, не выдержал этого похоронного настроения первым. Он громко хлопнул чашкой о стол, заставив всех вздрогнуть. Все взгляды тут же скрестились на нем. Цунаде медленно приподняла бровь, Джирайя скосил глаза, а Суйгецу вдруг замер, переводя взгляд с одного Саннина на другого, и весь его запал куда-то испарился. Он смущенно почесал указательным пальцем щеку и выдавил: — Э-э... не придумал, что сказать, извините. Он шумно выдохнул, окончательно теряя остатки напускного безразличия, переставил пустую чашку и уже совершенно серьезно, с искренним раздражением посмотрел на Цунаде: — А вообще... что дальше-то?! Цунаде замерла, уставившись на Суйгецу, а затем плечи её мелко задрожали, и она нервно, хрипло рассмеялась. Этот смех прозвучал на удивление дико в полумраке чайного домика, заставив Джирайю хмуро поджать губы. Не говоря ни слова, она резким движением потянулась к глиняной бутыли. С глухим журчанием прозрачная жидкость до краев наполнила сначала её собственную пиалу, а затем Цунаде с тяжелым стуком плеснула добавку в мою. — Что дальше? — эхом повторила она, сощурив янтарные глаза и крутя в пальцах пустую чарку. — Дальше то, пацан, что величайший медик пяти великих наций сидит здесь и понятия не имеет, как эту девчонку лечить. Она перевела свой тяжелый, проницательный взгляд на меня и опёрлась локтями о деревянную столешницу. — Я никогда в жизни не сталкивалась с твоим геномом, девочка. Клан Мидзухара... Я слышала о них, конечно. Но знать о существовании проклятого древа и пытаться распутать его корни в чужой голове — это совершенно разные вещи. Твоя чакросистема сейчас похожа на поле боя после бомбардировки. Твой геном — это не просто способность, это открытая рана, в которую Корень и Орочимару годами заливали чужую ментальную грязь. И то, что твой разум сейчас просто выставил блоки и стёр всё к чертям — это его единственный способ защититься от полного безумия. Цунаде сделала большой глоток, поморщилась и глухо добавила: — Если я полезу туда своей чакрой без подготовки, я могу случайно сломать те щепки, на которых еще держится твоё «я». В воздухе снова повисла тяжелая, удушающая тишина. Суйгецу, так и не севший на место, растерянно переглянулся с Джирайей. Слышать от самой Цунаде Сенджу признание в собственном бессилии было сродни смертному приговору. Я молча смотрела на колышущуюся жидкость в пиале. Алкоголь уже приятно затуманил тело, но слова Цунаде отзывались внутри тупой, обреченной пустотой. Значит, надежды нет? — Но... — Джирайя наконец подал голос, его огромная ладонь тяжело опустилась на стол. — Ты ведь не говоришь «нет», Цунаде? Ты ведь не бросишь её теперь, когда увидела, что с ней сделали? Цунаде раздраженно цыкнула и со стуком опустила пиалу. — Я говорю, что мне нужно время. И мне нужны записи. Орочимару наверняка вёл отчеты, когда копался в её мозгах. Без его заметок о структуре этого генома я буду действовать вслепую. Она поднялась из-за стола, её высокая фигура на мгновение заслонила тусклый свет заката, пробивающийся сквозь разбитое окно. Шагнув к нам, она зашла со стороны моей скамьи и остановилась прямо у меня за спиной. — А пока... — её ладони мягко, но крепко легли мне на виски. Я инстинктивно вздрогнула, попытавшись отстраниться, но пальцы Цунаде зафиксировали мою голову мертвой хваткой. В следующую секунду её руки зажглись ровным, густым зеленым светом медицинской чакры. — Полноценно лечить я тебя начну только тогда, когда пойму, с чем имею дело, — негромко, прямо над моим ухом заговорила она, и в её голосе впервые проступили властные интонации легендарного мастера. — Но смотреть, как ты варишь себе остатки серого вещества от чакрового перенапряжения, я не собираюсь. Сиди смирно и дыши. Я просто сниму ментальное давление и уберу эту дикую пульсацию, пока ты не упала в обморок прямо на мои золотые монеты. Прохладная, успокаивающая энергия Цунаде мягкой волной хлынула сквозь кожу прямо в раскаленный затылок. Это не возвращало память, но адская, выматывающая боль, терзавшая меня после истерики в переулке, начала медленно, сантиметр за сантиметром, отступать. Напряжение в висках ослабло, и я наконец-то смогла сделать первый нормальный, глубокий вдох. Когда зелёное свечение под её ладонями погасло, великий медик отстранилась и тяжело опустилась обратно на своё место, устало потирая переносицу. Я сделала глубокий вдох, пробуя новые ощущения. Голова впервые за долгое время казалась лёгкой, а не набитой раскалёнными камнями. Но её слова о записях Орочимару всё ещё крутились в моём заторможенном сознании. Я подняла глаза на Цунаде, крепче сжав пиалу с остатками саке. — А как... — мой голос после пережитой истерики прозвучал сипло, и мне пришлось прокашляться. — Как вы собрались брать у него записи? Вы же не придёте просто к нему в логово и не попросите? Суйгецу при этих словах тихо прыснул в кулак, явно представив себе эту картину, но под суровым взглядом Джирайи тут же сделал максимально серьёзное лицо. Цунаде лишь горько усмехнулась, бросив быстрый взгляд на Джирайю, который при упоминании бывшего напарника по команде заметно помрачнел. — Попросить? У Орочимару? — Цунаде качнула головой, и в её глазах мелькнула опасная, тёмная искра. — Девочка, если этот змей увидит, что я пришла к нему за помощью, он заломит такую цену, которую я не стану платить даже под страхом смерти. Он вывернул твою наизнанку чакросистему не для того, чтобы теперь бесплатно делиться результатами. Она взяла свои игральные кости, лениво подбросила их на ладони и поймала, сжав в кулак. — Мы не будем просить. Джирайя уже несколько месяцев копает под его тайные убежища. Если нам повезёт, мы найдём один из его заброшенных аванпостов, где он содержал подопытных твоего клана. Орочимару параноик, но он никогда не уничтожает свои исследования полностью — он дублирует их и прячет в подземельях. — А если не повезёт? — подал голос Суйгецу, опёршись локтями о стол. — Что, если нужные свитки лежат у него под подушкой в главном логове? Туда даже Санинны без шума не пройдут. Да и я, честно говоря, обратно к этому психопату не горю желанием возвращаться. Джирайя тяжело вздохнул, скрестив руки на груди, и посмотрел на меня с непривычной серьёзностью. — Тогда, Саэ, нам придётся рискнуть, — тихо, но твёрдо сказал он. — Но пока Цунаде с нами, у нас хотя бы есть план. Орочимару силён, но он не всесилен. Мы найдём способ вернуть твою память, чего бы нам это ни стоило. Я устало улыбнулась, чувствуя, как тепло от саке и прохлада от чакры Цунаде окончательно превратили мои мысли в какое-то вязкое, спокойное желе. Паника ушла, оставив вместо себя лишь чистую, звенящую честность. Я опустила взгляд на свои ладони и тихо, почти шёпотом, спросила: — Я... я за... сколько лет? С девяти я в Корне же, да? Или с восьми? Джирайя, сидевший рядом, мягко, но уверенно качнул головой. Его взгляд потеплел. — С девяти, Саэ. Тебе было девять, когда Данзо забрал тебя. — Спасибо, да... — я слабо кивнула, принимая этот факт из своего потерянного прошлого. — А сейчас мне пятнадцать... За шесть лет, получается, я так и не поняла... Зачем? Зачем вы мне помогаете? Я... я всегда куда-то попадаю, застреваю, порчу всем планы... А вы вообще великие шиноби, легенды... Зачем вам это? И пожалуйста... не нужно говорить про долг перед Конохой. Вы оба в любой момент можете вернуться и искупиться перед деревней, если захотите. Зачем вам возиться со мной? В чайном домике снова стало тихо, но теперь это была не удушающая тишина, а выжидающая. Суйгецу даже перестал дуть на свой чай, внимательно переводя взгляд с одного Саннина на другого. Цунаде молча крутила в пальцах свою пиалу, разглядывая меня сквозь пелену алкогольного тумана. На её губах вдруг появилась странная, горькая и одновременно азартная ухмылка. Она со стуком поставила чарку на стол и подалась вперёд. — Не каждый день увидишь живую Мидзухару, девочка, — хмыкнула она, сузив янтарные глаза. — Твой клан считался стёртым с лица земли, их геном — это легенда, смешанная с проклятием. И мне... просто чертовски интересно посмотреть, что там внутри. Как медику, понимаешь? Посмотреть, как устроена голова человека, способного сойти с ума от одного прикосновения к чужому прошлому. Считай это моим профессиональным эгоизмом. Она бросила быстрый взгляд на Джирайю и тише добавила: — А что касается искупления... Оставь эти сказки для академии шиноби. Мы с этим старым дураком слишком глубоко увязли в грехах этого мира, чтобы отмыться от них одним возвращением в Коноху. Так что не придумывай лишнего. Нам просто... скучно жить. Суйгецу при этих словах Цунаде фыркнул, картинно закатил глаза и откинулся на спинку скамьи, скрестив руки на груди. — Скучно жить? — язвительно переспросил он, обнажив свои острые зубы. — Поживите в аквариуме у Орочимару. Очень весело и удобно. Никаких тебе Саннинов, никакой экзистенциальной тоски — только ты, вода и подозрительные трубки. Настоящий курорт. Этот его внезапный пассаж заставил Джирайю глухо расхохотаться, а Цунаде коротко улыбнулась, качнув головой. Даже у меня на губах появилась слабая, искренняя улыбка. Напряжение, которое весь вечер удушающим коконом висело над нашим столом, окончательно рассеялось, уступив место мягкой, сонной усталости. По колыханию остатков саке в пиале и по тому, как за разбитым окном чайного домика ночь полностью вступила в свои права, уже было понятно: на сегодня пора закругляться. Цунаде решительно отодвинула от себя пустую бутыль, поднялась во весь рост и окинула нашу компанию строгим, не терпящим возражений взглядом. — Всё, шабаш. На сегодня сеанс полевой психотерапии окончен, — безапелляционно заявила она. Её взгляд остановился на мне. — Саэ со мной будет спать. Я сниму нормальную комнату. Негоже девчонке с мужиками вповалку в одном номере ночевать. Я растерянно моргнула, пытаясь стряхнуть с себя алкогольное оцепенение, и машинально возразила: — Но я шиноб... — Ты девушка, Саэ, — жестко перебила меня Цунаде, и в её тоне не осталось ни капли прежнего хмеля — только абсолютный, непререкаемый авторитет. — А уже потом всё остальное. Джирайя, забирай своего зубастого спутника и ищите себе конуру. Завтра утром жду вас здесь. И без опозданий. Джирайя лишь послушно поднял ладони, сдаваясь без боя, а Суйгецу, тихо бормоча под нос что-то про «дискриминацию по половому признаку», поплёлся к выходу. Я поднялась со скамьи, чувствуя, как Цунаде крепко придерживает меня за плечо, не давая покачнуться. Мы вышли из чайного домика в прохладу ночного города. Улицы Отакуку уже опустели, лишь редкие фонари покачивались на ветру, отбрасывая длинные тени на сырую брусчатку. Джирайя и Суйгецу молча побрели в сторону более дешёвых постоялых дворов, а мы с Цунаде направились к гостинице поприличнее. Шли молча. Алкоголь и пережитый стресс окончательно добили мои силы, ноги заплетались, и я едва не пересчитала носом ступеньки на небольшом мостике. Но Цунаде шла рядом. Её сильная, тёплая ладонь крепко придерживала меня за локоть, не позволяя упасть и буквально волоча моё полусонное тело вперёд. От неё пахло саке, дорогой тканью и чем-то неуловимо успокаивающим — чистой, уверенной силой. Номер, который она сняла, оказался просторным и уютным. Цунаде бесцеремонно затолкнула меня внутрь, заперла дверь на замок и устало скинула свои деревянные сандалии. — Так, скидывай плащ и падай на татами, — скомандовала она, проходя к невысокому столику в углу, где стоял кувшин с чистой водой. Я послушно отстегнула пропитанный дорожной пылью плащ, чувствуя себя невероятно неуклюжей. В голове всё ещё приятно шумело, а мысли лениво ворочались, как сонные улитки. Напряжение ушло, оставив только глупую, детскую беззащитность. Чтобы хоть как-то прервать затянувшуюся тишину, я уселась на край футона и завязала ни к чему не обязывающий разговор: — Здесь... красиво. Наверное, дорого стоит. У меня в Корне комната была три на три метра. Без окон. Только кровать и стойка для кунаев. Цунаде повернулась ко мне, держа в руке чашку с водой, и окинула меня долгим, оценивающим взглядом врача. Закатный свет окончательно погас, и в полумраке комнаты её фигура казалась монументальной. — Привыкай к хорошему, девочка. Данзо больше нет, так что его собачьи конуры забудь как страшный сон. Она подошла ближе, протянула мне чашку, а потом, когда я сделала глоток, резко и абсолютно будничным, профессорским тоном спросила: — Саэ... а у тебя вообще менструация была? Я замерла с чашкой у рта, так и не сглотнув воду. Мой пьяный, заторможенный мозг в эту секунду просто выдал критическую ошибку и ушёл на перезагрузку. В ушах со звоном лопнула струна. Я тупо уставилась на Цунаде, чувствуя, как остатки хмеля мгновенно испаряются, сменяясь волной глухого, яростного смущения. В Корне нас учили убивать, шпионить, терпеть пытки и отключать эмоции... но к таким вопросам от легендарного Саннина меня жизнь точно не готовила. — Ч-что?.. — выдохнула я, чувствуя, как щёки заливает пунцовая краска, а язык намертво прилипает к нёбу. Цунаде лишь тяжело вздохнула, глядя на мою пунцовую физиономию, и бесцеремонно отобрала у меня чашку с водой, чтобы я окончательно не захлебнулась. Она уселась прямо напротив на татами, скрестив ноги, и устало потерла виски. — Так я и думала, — проворчала она, и в её голосе снова зазвучал тон опытного, повидавшего виды полевого медика. — Саэ, отомри. Я спрашиваю тебя как врач, а не чтобы поиздеваться. Я судорожно сглотнула, пытаясь собрать в кучу разлетающиеся от алкоголя мысли. Вопрос всё ещё казался запредельно интимным и диким после стольких лет в стерильных, серых застенках, где твой пол никого не волновал, но ледяной, деловой тон Цунаде немного привёл меня в чувство. — Я... я не знаю, — тихо выдавила я, разглядывая свои колени. — Кажется, нет. В Корне нам давали какие-то специальные медицинские пилюли вместе с пайком... Нам говорили, что это для стабилизации чакры и подавления «лишних» факторов на миссиях. А у Орочимару в лабораториях вообще всё было смешано в одну кучу — постоянные стимуляторы, инъекции... Мне было не до того, чтобы следить за организмом. Лицо Цунаде при упоминании пилюль Данзо и экспериментов Орочимару мгновенно потемнело. Она шумно, зло прошлась по комнате, едва не пнув несчастную подставку для обуви, а затем глухо выругалась сквозь зубы. — Данзо, старый ты ублюдок... — процедила она, и её кулаки до хруста сжались. — Подавители репродуктивной системы, чтобы девчонки-анбу не «отвлекались» от службы и не теряли форму на заданиях. А этот змей Орочимару наверняка добавил сверху своих гормональных коктейлей, чтобы форсировать развитие твоих чакроканалов. Она резко остановилась посреди комнаты и посмотрела на меня уже без прежней суровости — в её карих глазах плескалась какая-то мрачная, глубокая злость на весь этот извращенный мир шиноби. — Послушай меня, Саэ, — Цунаде подошла ближе и опустилась на край моего футона. — Твоя амнезия и выгорание чакросистемы — это только верхушка айсберга. Твоё тело истощено до предела. Из-за этих проклятых глушилок и постоянного стресса у тебя нормальное развитие остановилось года три назад. Ты весишь как скелет, а чакру тратишь как взрослый джонин, сжигая собственные ресурсы. Она протянула руку и бесцеремонно, но на удивление аккуратно взяла меня за запястье. На её пальцах снова на секунду вспыхнул едва заметный зелёный огонёк, проверяя мой пульс. — С завтрашнего дня ты, помимо ментальных барьеров, садишься на жёсткую диету и восстанавливающую терапию. Никаких миссий, никаких тренировок на износ и никакого алкоголя — сегодня был первый и последний раз, просто чтобы твой мозг не расплавился от паники. Я заставлю твой организм вспомнить, что ты в первую очередь живой человек и молодая девушка, а не кусок переломанного железа из Корня. Ложись спать. Она отпустила мою руку и поднялась, направляясь к своему футону на другой стороне комнаты. Я медленно забралась под одеяло, чувствуя, как по венам разливается глухое, тяжёлое тепло. Щёки всё ещё немного горели от смущения, но внутри, за всеми этими медицинскими терминами и строгими приказами, я впервые почувствовала то, чего у меня не было ни в одной лаборатории и ни в одном подземелье. Обо мне заботились. Не как об оружии, не как об уникальном геноме для исследований, а просто как о девчонке, которой наконец-то позволили выдохнуть. И под этот тихий, мерный шорох ночного Отакуку за окном я наконец-то провалилась в глубокий, спокойный сон без кошмаров.