Между “надо” и “терпи”

Коноху засыпало снегом. Тяжёлые, пушистые белые хлопья медленно кружили в морозном воздухе, укрывая черепичные крыши, мостовые и вечнозелёные ветки сосен плотным искрящимся одеялом. Деревня преобразилась, притихла, сменив свой привычный золотистый шум на мягкий, приглушённый зимний уют. Я стояла у того же окна в раздевалке госпиталя, кутаясь в тёплый вязаный шарф. За эти два года изменилось многое. Мой белый халат больше не казался мне чужим — он стал моей второй кожей. Напарница Чоко давно перестала быть просто коллегой, превратившись в близкого друга, с которым мы перерыли сотни сложнейших медицинских архивов. Я больше не пугалась своего отражения. Я научилась жить со своей амнезией, заполнив пустоту внутри новыми, тёплыми воспоминаниями. Асума и Куренай, с которыми Какаши меня обещал познакомить, уже давно стали привычной частью моей компании. Мы часто собирались вместе морозными вечерами, чтобы согреться горячим чаем или сытным раменом. За года моя карьера шиноби сделала крутой и неожиданный вираж. Вернувшись в строй, я, конечно, не могла сразу претендовать на высокие звания из-за провалов в памяти, но сидеть вечным генином в мои планы тоже не входило. Экзамен на чунина я сдала уже через полгода после начала работы в госпитале — причём сдала с такой лёгкостью, что даже экзаменаторы из только рты разинули. Мой практический опыт и инстинкты, намертво вбитые в тело годами тренировок, никуда не делись. А ещё через полтора года, после серии успешных и деликатных миссий по расшифровке враждебных медицинских фуин и спасению тяжелораненых, меня официально представили к званию джоунина. Это было быстро, почти стремительно, но Третий Хокаге проявил к моей кандидатуре удивительную, даже поразительную лояльность. Хирузен Сарутоби словно чувствовал какую-то невидимую вину передо мной. Он лично подписывал все мои патенты, одобрял допуски к самым секретным секторам архива и следил за тем, чтобы моё имя лишний раз не всплывало в отчётах для Совета старейшин. Благодаря этой молчаливой поддержке Хокаге притих и Данзо. Глава «Корня», кажется, временно смирился с моим существованием в качестве мирного ирьёнина. По крайней мере, его соглядатаи на крышах стали появляться гораздо реже, а те, что оставались, вели себя тише воды, ниже травы, понимая, что за мной теперь приглядывает половина элиты Конохи. — Ну что, джоунин Мидзухара, опять медитируешь на сугробы? — дверь раздевалки со скрипом отворилась, и в помещение, отряхивая снег с плеч, вошла запыхавшаяся Чоко. В руках она бережно сжимала дымящийся бумажный стаканчик с имбирным чаем. — На улице настоящий буран начинается. Погода в этом году суровая! Лето жара, зима холодрыга. Фу. Я оторвалась от окна и весело усмехнулась, накидывая на плечи свой белый халат с новеньким протектором джоунина, аккуратно повязанным на шее под шарфом. — Иду-иду, Чоко-сан. Не ворчи, а то чай остынет. Я застегнула халат, аккуратно заправив под него длинный вязаный шарф, и забрала у Чоко один из стаканчиков с чаем. Горячий имбирный пар мгновенно согрел лицо, а первый же глоток приятно обжёг горло. — Спасибо, спасительница, — с благодарностью выдохнула я, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Пожалуйста-пожалуйста, — Чоко добродушно отмахнулась и поправила свой медицинский фартук. Мы вышли в тёплый, ярко освещённый коридор. Вокруг кипела привычная больничная жизнь: шуршали подошвы сменной обуви медсестёр, тихо переговаривались дежурные врачи, пахло сушёными травами и спиртом. И в этом контролируемом хаосе я чувствовала себя абсолютно защищённой. Я знала каждый поворот этих коридоров, знала, к какому стеллажу пойти за нужной формулой чакры, и, самое главное, знала, что за пределами этих стен меня ждут люди, ради которых хотелось возвращаться домой каждый день. Мы быстро раскидали бумажные завалы в третьем блоке. За два года я научилась щёлкать эти отчёты как орехи, так что к концу смены у нас с Чоко даже осталось время на то, чтобы спокойно обсудить новые методы стабилизации чакроканалов при обморожениях. После работы, попрощавшись с напарницей, я вышла на задний двор госпиталя — подальше от центрального входа. Мне хотелось немного побыть в тишине и пройтись по заснеженным боковым улочкам. Снег под ногами мягко и глухо поскрипывал. На Коноху опустились сумерки, зажигая тёплые жёлтые фонари вдоль дорог. За эти два года моя жизнь удивительным образом наполнилась людьми. Я больше не была той потерянной, испуганной тенью. Я стала своей. Мы часто собирались шумными компаниями: Асума вечно спорил о чём-то с шутливым Какаши, Куренай мягко улыбалась и делилась со мной женскими секретами, а Шисуи умудрялся расшевелить даже самых хмурых шиноби своими дурацкими шутками. Но особняком во всей этой новой жизни стоял Итачи. Всё произошло как-то само собой, постепенно и незаметно для окружающих. Да и для нас самих, пожалуй, тоже. Нас часто видели вместе — то в тихой чайной на окраине, то у тренировочных полигонов, то просто неторопливо прогуливающимися. Итачи был младше меня, но в его присутствии эта разница в возрасте начисто стиралась. В его тихом, глубоком взгляде и неторопливых движениях сквозила такая зрелость, какой не было у многих взрослых джоуников. Никто в деревне не понимал, что именно связывает вечно серьёзного гения клана Учиха и чудом выжившую Мидзухару. Да мы и сами не искали этому логических объяснений. С Итачи мне не нужно было притворяться, не нужно было заполнять паузы пустой болтовнёй. Мы могли молчать часами, и это молчание грело лучше любого костра. Нас связывало что-то неуловимое — общая тяжесть тёмного прошлого, которую мы оба несли на своих плечах, и обоюдное, молчаливое стремление к миру, где не нужно проливать кровь. — Опять ходишь без капюшона в такой снегопад, Саэ, — раздался тихий, ровный голос из морозной темноты переулка. Я остановилась и улыбнулась, даже не вздрогнув. Из тени заснеженного клёна мягко вышел Итачи. Его тёмный плащ был слегка припорошен снегом, а на длинных ресницах таяли крошечные снежинки. Я тихонько посмеялась и, сделав пару шагов навстречу, потянулась вверх. Моя левая рука в мягкой шерстяной варежке зацепила край его капюшона и с лёгким шорохом набросила ему на голову, слегка сдвинув на самые глаза. — А сам-то? — хмыкнула я, заглядывая в его лицо. — Стоишь тут, как снежный памятник, и ещё меня отчитываешь. Итачи на мгновение замер от моей неожиданной вольности, но тут же мягко улыбнулся — той самой редкой, едва заметной улыбкой, которую он показывал только самым близким. Одним плавным движением он перехватил инициативу: его длинные пальцы поймали край моего капюшона и аккуратно накинули его мне на лоб, почти полностью закрыв обзор. — Бунтуешь? — тихо спросил он с лёгкой смешинкой в голосе. Я поспешно поправила ткань, возвращая себе зрение, и вдруг поймала себя на странной мысли. Чтобы посмотреть Итачи прямо в глаза, мне пришлось довольно сильно задрать голову. Когда он успел так вымахать? — пронеслось в голове. Ему ведь было всего четырнадцать. Мальчишка, по сути. Но он уже сейчас на удивление перерос меня почти на целую голову. В его плечах появилась юношеская широта, а осанка сделалась ещё более статной. Я на секунду зависла, глупо разглядывая его подбородок. То ли Итачи рос не по дням, а по часам, то ли это я... просто была маленькой. Впрочем, удивляться тут было нечему. Если верить старым семейным альбомам и рассказам мамы, мои родители никогда не отличались высоким ростом. Средние, аккуратные пропорции — вот и мне достались те же гены. За два года я, кажется, не прибавила ни сантиметра, так и оставшись миниатюрной. Просто раньше, среди бумаг в архиве или во время редких встреч, я как-то не обращала на это внимания. А сейчас, стоя на заснеженной тропинке так близко к нему, вдруг отчётливо это осознала. — О чём ты задумалась? — Итачи чуть склонил голову набок, заметив мой изучающий, озадаченный взгляд. — О том, что в этом мире нет никакой справедливости, — притворно вздохнула я, шутливо ткнув его кулаком в плечо. — Вот скажи мне, Учиха Итачи, как так получается? Мне вообще-то уже семнадцать. Я старше, я джоунин, я честно ем суп, который готовит мама... А выше в итоге ты! Когда ты успел так вымахать? Итачи тихо, искренне рассмеялся. Этот мягкий звук заставил морозный воздух вокруг нас словно потеплеть. Он опустил взгляд на меня, и в его тёмных глазах заплясали весёлые искорки. — Гены, Саэ-чан, — абсолютно серьёзно, но с явной подковыркой ответил он. — Против природы не попрёшь. К тому же, рост никак не влияет на твой авторитет в архиве. Чоко-сан до сих пор говорит, что ты строишь весь персонал одним взглядом. — Ой, помолчи, — я шутливо закатила глаза, но не смогла сдержать улыбки, шагая рядом с ним по заснеженной дорожке. — Просто обидно. Раньше я хотя бы могла смотреть на тебя на равных, а теперь мне приходится тренировать шею каждый раз, когда мы разговариваем. — Могу немного согнуться, если тебе так будет удобнее, — предложил он, забавно наклоняясь ближе ко мне. — Даже не думай издеваться над старшими! — я пихнула его локтем в бок, чувствуя, как внутри разливается невероятное, щемящее тепло. Итачи послушно выпрямился, но в уголках его губ всё ещё блуждала мягкая улыбка. Мы прошли ещё немного, слушая, как под ногами хрустит свежий снег. — Ладно, великан, прощаю, — сжалилась я, поудобнее перехватывая сумку. — Расскажи лучше, как там Саске? Я его сто лет не видела. Всё так же строит из себя грозного шиноби? Лицо Итачи мгновенно изменилось. Вся его привычная сдержанность и взрослая серьёзность куда-то испарились, уступив место такой тёплой, искренней нежности, что у меня самой потеплело на душе. — Саске... — Итачи негромко хмыкнул, качая головой. — Он такой смешной. Сейчас у него период, когда ему нужно абсолютно всё контролировать и повторять за мной. Мама смеётся, говорит, что Саске развивается гораздо быстрее, чем я в его возрасте. Уже пытается складывать печати своими крошечными пальцами. Он на секунду замялся, а потом с лёгким недоумением потёр ладонь. — И кусается. Почему-то в последнее время он решил, что это отличный способ выражать свои эмоции. Папа пытается учить его дисциплине, а Саске в ответ просто исподтишка кусает его за палец. Недавно я попытался забрать у него деревянный кунай, который он стащил с полигона, так он вцепился мне в руку как маленький бульдог. Пришлось сдаться. Я не выдержала и громко рассмеялась на всю тихую улицу, представив эту картину. — Передавай этому кусачему чуду привет от меня. И скажи, что если он продолжит кусаться, я лично приду к вам в гости и пропишу ему профилактический осмотр у медиков! — Так ты приходи, — тихо, но совершенно естественно произнес Итачи, переводя на меня взгляд. — Наша мама всегда тебе рада. Твоя мама ведь любит к нам захаживать на чай, они часами могут обсуждать что-то. Тебе тоже не обязательно ждать особого приглашения. Можешь просто прийти ко мне. Я на секунду замерла, и в груди что-то странно, непривычно ёкнуло. «Прийти к нему...» В моей голове мгновенно нарисовалась картина: тёплый, тихий дом клана Учиха, мягкий свет бумажных перегородок-сёдзи и мы с Итачи вдвоём в его комнате. Сидим на татами, пьём чай, подальше от шума улиц, от взглядов АНБУ, от вечных забот госпиталя. Просто вдвоём, в его личном пространстве, где нет места чужим секретам и маскам. Эта мысль отозвалась внутри такой внезапной, острой сладостью и смущением, что у меня мгновенно вспыхнули уши. Я поспешно потянула шарф повыше, утыкаясь в него носом по самые глаза, чтобы скрыть предательский румянец, который точно нельзя было списать на мороз. За два года мы стали очень близки, но мысль о том, чтобы оказаться с ним наедине в такой домашней, почти интимной обстановке, почему-то заставила моё сердце забиться в два раза быстрее. — Я... я подумаю над твоим предложением, — пробормотала я из-под шарфа, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более буднично. — Только если ты гарантируешь, что Саске не примет мои пальцы за новые данго. Итачи заметил мою заминку. На его губах снова появилась та самая едва заметная, понимающая улыбка, а в глубине тёмных глаз проскользнул мягкий, греющий душу огонёк. — Я лично буду тебя защищать, — негромко пообещал он.