graphite tributes / Графитовые посвящения

«Нарисуй что-нибудь красивое», — сказали ей. И она выбирает Лену ещё до того, как фраза заканчивается, ещё до того, как успевает задуматься, знает ли её преподаватель, что всё, что она создаёт, — это одно и то же: что это всегда Лена — от абстрактных завитков синего и зелёного до коллажей из разорванных научных журналов и наполовину законченных набросков в набитых до отказа скетчбуках. Кара уже давно выбирает Лену — даже если ей никогда не хватает смелости признаться в этом, даже если вся её честность выражается в рисунках, а не в реальных словах. Её руки. Она начинает с наброска. Лёгкие штрихи графитом, говорящие о выступающих костяшках пальцев и подвижных мышцах — это первое, что Кара заметила в ней. Это был обычный вторник. Кара стояла в лаборатории напротив художественной студии, ожидая, когда можно будет пойти с Алекс обедать, и стараясь ничего не трогать, как ей было строго-настрого велено (предупреждение, рождённое прежним опытом, когда бесценное оборудование ломалось под её неуклюжими руками). Вторник был похож на любой другой, пока она не увидела Лену. Тогда она ещё не знала её имени. Просто ей понравилось, как Лена водит карандашом по бумаге, не отрываясь глядя на образец. Немного неуверенно. Точно. Красиво. Кара наблюдала за ней, пока Лена не вздрогнула — и в ответ Кара столкнула с полки ещё один бесценный прибор. Лена назвала её неуклюжей, и от этого слова у Кары ёкнуло сердце, но она не обиделась и осторожно собрала осколки, за которые пообещала заплатить. (Она так и не заплатила, даже не извинилась, и Кара знает, что причина в пронзительных зелёных глазах, подмигнувших ей с немым «т-ш-ш»). После этого она стала гораздо чаще заходить за Алекс перед обедом. А однажды — по счастливой случайности — Кара «забыла», что по пятницам Алекс в лаборатории не бывает, и уговорила Лену пойти с ней в студенческое кафе, чтобы попробовать новое блюдо. Ела в основном Кара. И говорила тоже она. А Лена смеялась над её шутками и над тем, как она умудрилась перепачкать лицо соусом «Баффало», и это стало началом чего-то. Дружбы, которую Лена легко приняла: разумные ответы на вопросы Кары в четыре утра, мягкие слова поддержки в отношении её работ и сердечки в сообщениях, от которых сердце Кары сжималось. Что-то начиналось, и казалось, что это и есть всё. Её руки. Не было какого-то одного момента, когда Кара поняла, что готова отдать жизнь за руки Лены. Это было множество мелочей. То, как они на мгновение сжимали её в объятии — немой знак, что Лена готова отпустить. Постоянные чёрные отметины на её запястье, говорящие о подростковом бунте и тайных смыслах. Мягкие волоски, щекочущие ладонь Кары, когда она осмеливалась проигнорировать все запреты в музее и прикоснуться к произведению искусства. Эти прикосновения никогда не длились долго. Никогда не бывало достаточно долго. Её торс. Её грудь и живот. Острые линии ключиц. Соблазнительный изгиб бёдер. Каждая новая линия — это момент, когда Кара погружается в воспоминания о том, как учащённо вздымалась и опускалась грудь Лены, когда та начинала с жаром рассказывать о своей работе. Казалось, что ей не хватает воздуха, чтобы произнести слова, что она не может найти кислород, необходимый для того, чтобы поделиться своими мыслями (Кара отдала бы каждую молекулу в своих лёгких, лишь бы слушать её ещё чуть дольше). Рука Кары дрожит, проводя линию, которую сопровождает фрагмент воспоминаний о нежной коже живота Лены. О коже, которую Кара однажды мельком увидела — и не смогла забыть. Вечер кино начался с того, что Лена открыла дверь и встретила свою подругу с распущенными волосами и в джемпере, который закрывал руки, но едва доходил до края спортивных штанов. Лена выглядела очаровательнее, чем имела право, и Кара понимала, что ей срочно нужно отвлечься любым возможным способом. Она не знает, почему решила, что щекотка — это хорошая идея. Это совсем не помогло, так как Лена взвизгнула и вывернулась из её рук. Не помогло и то, что она сменила тон на более серьёзный, предупреждая Кару остановиться. И уж тем более не помогло, когда Кара проигнорировала угрозу, повалила её на диван и продолжала щекотать, пока кончики её пальцев не коснулись кожи. Тогда она замерла. Затем всё вокруг стало… горячим. Словно Кара сунула руку в огонь и забыла её вытащить. Ей хотелось только одного — снова позволить пламени охватить её. Она никогда не была так готова обжечь кожу, выжечь на ладони образ Лены, чтобы любой провидец мог видеть в её будущем только Лену, Лену, Лену. Но она отдёрнула руку. В одно мгновение она отстранилась, а в следующее — съёжилась. Руки оказались под бёдрами, взгляд устремился в стену, на щеках вспыхнул румянец. Лена сделала то же самое на другом конце дивана — лицо бесстрастное, эмоции скрыты. Впрочем, Кара всё равно ничего бы не заметила, слишком опьянённая воспоминанием о рельефных дорожках под кончиками пальцев. Ей хотелось изучить каждую из них, хотелось набраться смелости и прижаться губами к этой нежной коже, хотелось почувствовать, как Лена дрожит и смеётся под её губами и просит перестать вести себя так странно. Ей хочется этого до сих пор. Вместо этого они молча сидели каждый на своём краю, пока напряжение не спало и они снова не оказались в центре дивана. Бёдра соприкоснулись. Пальцы переплелись. Глаза упрямо смотрели вперёд — словно если бы Кара не повернулась, она не смогла бы испортить момент, не смогла случайно выдать все свои секреты, не смогла напугать Лену мыслью о том, что обычные подруги так себя не ведут. Её шея. Соблазнительный изгиб. Выступающие сухожилия. Та самая веснушка, о которой Кара может думать целый час — по праву отдавая ей дань уважения. Она однажды коснулась её губами — не намеренно. Просто в какой-то момент их отношений поцелуи стали обычным делом. Целомудренные напоминания о том, как далеко зашли их отношения с той первой встречи. Невинные проявления того, насколько легко им было друг с другом, какой комфорт Каре удавалось давать Лене с помощью тактильных прикосновений, которые не несли в себе ничего, кроме желания выплеснуть тепло, которое она больше не могла сдерживать. Но это было не больше, чем поцелуи в щёку при встрече и прощании, мягкие касания лба губами в конце тяжёлого дня, редкие поцелуи в костяшки пальцев, когда Кара проливала кофе на руки Лены, потому что та выглядела слишком очаровательно, чтобы её руки помнили базовые правила захвата. Они не были ничем большим… пока что-то не изменилось. Это была чистая случайность. Она произошла из-за попытки поцеловать Лену в щёку и неверной оценки угла, потому что Лена решила надеть безумно высокие каблуки. Кара стремилась к чему-то обыденному, но оказалась где-то между бабочками в животе и сердечным приступом. В итоге губы Кары задержались на шее Лены на одну застывшую секунду дольше, чем следовало бы. Ни одна из них ничего не сказала по этому поводу. Более того — они вообще ничего не сказали, избегая зрительного контакта и разбегаясь в противоположные стороны. Кара думала об этом несколько недель. Она думает об этом до сих пор. Её лицо. Кара так долго смотрела на лицо Лены, что когда наконец прикоснулась к нему, это показалось ей призрачной галлюцинацией, ставшей явью. Всё началось с её челюсти. Кара не присутствовала при этом инциденте, но ей кажется, что она была там — по тому, как Алекс пересказывала случившееся с хриплым смехом. Тем самым смехом, который Кара услышала, когда забежала в лабораторию проверить, как там Лена, вместо того чтобы идти на занятия. Всё началось с надписи ОСТОРОЖНО жирными буквами на ярко-жёлтом фоне — и с того, как Кара толкнула Алекс посреди смеха, и та поскользнулась в лаборатории. Кара почувствовала укол вины… пока не увидела Лену. Фиолетовое пятно уже захватило в плен острый, угловатый изгиб её челюсти. Помутнение рассудка не позволило Каре мыслить ясно и остановить движение собственных пальцев — они скользнули под подбородок Лены и мягко приподняли её голову, чтобы лучше рассмотреть. Её тихие вопросы о боли сопровождались осторожными движениями пальцев по изменившемуся цвету кожи и встречались безмолвными покачиваниями головы, успокаивающими улыбками и пристально следившими за ней глазами. Кара с радостью ухватилась за возможность по-настоящему вглядеться в неё — изучить каждую чёрточку лица Лены. Выразительные скулы, идеально очерченные брови и яркие глаза, вспыхнувшие при встрече с её взглядом. На мгновение дольше обычного. На мгновение, подсказавшее Каре, какого именно оттенка должны быть её глаза, чтобы однажды перенести их на бумагу. Похоже, но не совсем так же. Настоящие отличались тем, что они будто бросали свету вызов, заставляя падать под другим углом и меняя цвет. Калейдоскоп красоты. Её губы. Губы, которые Кара понятия не имеет, как нарисовать. Она и сама не понимает почему. Ведь она определённо потратила достаточно времени на разглядывание, украдкой бросала взгляды и представляла, каково это — прикоснуться к ним — всего на секунду, лишь скользнуть большим пальцем или губами, или языком. Но ни одно воспоминание не кажется достаточным, и потому она смотрит на Лену, у которой нет рта, и гадает, как выйти из этого странного, непонятного ступора. Смотрит так пристально, что забывает о времени. О том, что её время ограничено с того момента, как она проснулась, и до того момента, когда она предложила Лене прийти на бранч. О том, что когда-то она рассказала Лене о своём потайном ключе и о том, что та может использовать его, когда захочет, потому что иногда Кара настолько погружалась в работу, что не слышала ничего вокруг. Зато вздох Лены она слышит совершенно точно. — Это ещё не закончено, — поспешно говорит она, оборачиваясь, будто проблема в этом. Будто она не перенесла своё сердце на холст так открыто. Будто она не стёрла собственные кости в пыль, чтобы добиться идеальных теней и контуров, в которых скрываются её чувства. — Это я. — Это ты. Лена подходит ближе. Она не смотрит на Кару, не отрывает взгляда от своего отражения, не разглаживает морщинку на лбу, которая говорит о том, что она решает сложное уравнение. Каре отчаянно хочется научиться рисовать все её эмоции сразу. — Какое было задание? — Что-нибудь красивое, — шепчет Кара. — Я красивее, когда молчу? — Шутка звучит неуместно в напряжённом воздухе. Кара почти поддаётся на провокацию, когда Лена вдруг переводит взгляд на неё и приковывает к месту. — Рисовать по памяти иногда трудно. Нужно найти моменты, на которых можно сосредоточиться, а я не могла придумать подходящий — достаточно сильный, чтобы… Кара не успевает договорить, потому что дрожащая рука Лены касается её щеки. А в следующий момент у неё перехватывает дыхание — когда Лена целует её. Она на мгновение задумывается о том, как могла бы изобразить вкус губ Лены, когда та мягко отстраняется, так и не открыв глаза. Как могла бы она передать теплоту кофе, остроту мяты и липкую сладость клубники в блеске для губ, который Лена купила в торговом центре на прошлой неделе? — Теперь у тебя есть подходящее воспоминание обо мне? — Это только начало, — тихо говорит Кара, проводя пальцем по морщинке между бровями Лены, пока та не открывает глаза. — Мне кажется, я хотела бы рисовать тебя всю свою жизнь. Лена улыбается. — Тогда мне придётся время от времени обновлять образ.

***

«Нарисуй что-нибудь красивое», — сказали ей. Кара выбирает Лену ещё до того, как фраза заканчивается; она выбирала её задолго до этого и будет выбирать ещё очень долго — но кто может её винить, когда её девушка так охотно дарит ей вдохновение.