Вдох, выдох

Процесс выписки из больницы всегда сопровождался для Сергея чувством брезгливого нетерпения: он ненавидел запах лекарств и собственную временную слабость. Андрей уже ждал его в палате, прислонившись к дверному косяку и с сомнением наблюдая за тем, как Костенко, стараясь не морщиться от резкой боли в груди, затягивает узел галстука перед мутным зеркалом. Тот, конечно, выпросил у врача возможность поскорее выйти отсюда. На кровати лежал аккуратно сложенный костюм, который напарник привез ему из дома. — Принес то, что я просил? — глухо спросил Сергей, поправляя воротник рубашки и мельком взглянув на напарника через зеркало. — Принес, Серег, — Андрей кивнул на тумбочку где рядом с его вещами, лежал плотный сверток, обернутый в грубую серую бумагу, но в его голосе сквозило явное неодобрение и непонимание. — Только не пойму, зачем ты это делаешь. Ей завтра-послезавтра всё равно «билет в один конец» выпишут, а ты вещи ей таскаешь. Сергей промолчал, лишь едва заметно дернул желваком на скуле, давая понять, что дискуссия закончена. Он взял сверток под мышку и, подхватив небольшую сумку, направился к выходу из палаты. Шаги его были еще тяжелыми, осторожными, но в осанке уже проглядывала прежняя стальная хватка. Когда они вышли в коридор, Костенко вдруг остановился и повернулся к Андрею, чей взгляд выражал всё большее беспокойство. — Спускайся вниз, жди меня в машине, — распорядился он тоном, не терпящим возражений. — Мне нужно еще одно дело уладить. Пять минут. — Опять к ней? — Андрей вздохнул, закатив глаза, но лишь махнул рукой и пошел к лестнице. Сергей дождался, пока напарник скроется за поворотом, и направился в противоположное крыло, к четвертой палате. Издали он заметил перемены: у дверей теперь дежурили двое бойцов в форме, вооруженные укороченными автоматами. Охрану выставили по распоряжению из Управления сразу после того, как стало известно, что «неизвестная задержанная» окончательно пришла в сознание и способна давать показания. Появление Костенко они встретили настороженно, но Сергей, даже не замедляя шага, выудил из кармана красную книжечку удостоверения. Он раскрыл его резким, отточенным движением и замер, окинув солдат ледяным, давящим взглядом. — Капитан Костенко, — отчеканил он, и в его голосе было столько естественного превосходства, что бойцы мгновенно вытянулись в струнку и расступились. — Вход и выход под мою ответственность, фиксировать ничего не нужно, это просто проверка. Дверь палаты открылась с тихим скрипом, и Сергей вошел внутрь, плотно закрыв её за собой. Аня сидела на койке, спустив ноги с края; её распущенные волосы мягко золотились в свете дневного солнца, а на бледном лице отразилось смятение, когда она увидела его — уже не в больничном халате, а в строгом костюме, подтянутого и пугающе официального. Он подошел к кровати и молча положил перед ней сверток. — Держи. Здесь вещи на первое время, — сказал он, наблюдая, как она неуверенно касается бумаги кончиками пальцев. Аня подняла на него глаза. — Вы уже уходите? — тихо спросила она, и в её голосе послышалась едва уловимая нотка горечи. — Выписываюсь, — Сергей коротко кивнул, поправляя манжету пиджака. — Дел ты мне наделала по горло, Антонова, так что прохлаждаться больше некогда. Нужно разгребать тот хаос, который вы тут устроили со своими прыжками во времени. Аня опустила голову, понимая, что его уход означает её полную беззащитность перед теми, кто придет следом. Она знала, что за дверью стоит охрана, и понимала: как только этот человек выйдет, за ней захлопнется ловушка системы. Сергей на мгновение замолчал, внимательно глядя на её тонкие пальцы, судорожно сжимающие сверток. Он понимал, что идет по очень тонкому льду, ставя под удар всё, чего добился в карьере. — Я постараюсь тебе помочь, — произнес он вдруг, и эти слова прозвучали в тишине палаты как обещание, которое он сам еще не до конца понимал, как выполнить. Аня вскинула голову. — Вы... мне верите? — прошептала она, не веря собственным ушам. Сергей чуть прищурился, в его взгляде на мгновение промелькнула тень того сомнения, которое мучило его все эти дни. Он медленно провел ладонью по подбородку, обдумывая ответ. — Не знаю, — честно признался он, и его голос снова стал сухим и сосредоточенным. — Но я видел того мужика, то есть себя, — цитировал он из ее рассказа, — в своей квартире. Он был слишком похож на меня, вплоть до приёмов. Так что, возможно, ты и не сумасшедшая. Он сделал шаг к двери, но снова остановился, обернувшись через плечо. — Но это ничего не значит, Антонова, — отрезал он. — Скорее всего, послезавтра тебя заберут отсюда в Управление, — добавил он, и его лицо снова превратилось в непроницаемую маску. — К этому времени я что-нибудь предприму. Постарайся до этого момента по-прежнему держать язык за зубами. Он вышел из палаты так же стремительно, как и вошел, оставив Аню одну со свертком вещей и призрачной надеждой. Охрана за дверью снова захлопнулась, а Костенко шел по больничному коридору, уже просчитывая в уме, какие рычаги ему придется задействовать, чтобы обмануть собственную систему ради девчонки, которой, по всем законам логики, не должно было существовать.

***

В кабинете генерала Филиппа Афанасьевича Гребенникова застыл густой, осязаемый дух старой кожи и элитного табака, смешанный с ледяным офисным холодом, пробирающим до костей. Массивный дубовый стол был погребен под лавиной папок с алыми грифами секретности, за которыми сам хозяин кабинета казался лишь монументальной тенью. Генерал, не поднимая тяжелого взгляда, продолжал выводить размашистые буквы, пока перо со скрипом вгрызалось в бумагу, игнорируя вошедшего капитана. Только поставив финальную точку, он медленно отложил ручку, снял тяжелые очки и потер переносицу, обнажая лицо, изрезанное морщинами, словно испещренная шрамами карта былых сражений. Его глаза, мудрые и бесконечно усталые, наконец сфокусировались на подчиненном, и в комнате стало ощутимо теснее от невидимого давления его авторитета. — Костенко, мне что, по-твоему, заняться больше нечем, кроме как с этой диверсанткой возиться? — голос Гребенникова пророкотал низко, с характерной хрипотцой, не переходя на крик, но заставляя вибрировать оконные стекла. Сергей, чеканя шаг, прошел к центру и замер по стойке «смирно», хотя разорванная плоть под бинтами отозвалась на это жгучей, пульсирующей болью. Он выждал ровно три секунды, глядя в одну точку над головой генерала, и, лишь убедившись в его внимании, позволил себе разомкнуть губы. — Филипп Афанасьевич, я всё понимаю, но как вы планируете этап в Москву, если в деле зияет пустота? У нас нет на неё ничего, кроме факта задержания на объекте, — Сергей произнес это максимально ровно, тщательно взвешивая каждое слово на весах служебного риска. Генерал медленно поднял взгляд, и его седые брови сошлись у переносицы, образуя глубокую складку, полную сурового недовольства. Он тяжело откинулся на спинку кресла, которое отозвалось жалобным, затяжным скрипом, подчеркивающим гнетущую тишину кабинета. — У неё нет документов, Сергей, — Гребенников постучал узловатым пальцем по пустой папке, и этот звук прозвучал как сухой выстрел. — Нет прописки, нет биографии, нет даже записи в архивах ЗАГСов — она пустое место и может быть кем угодно: от кадровой шпионки до призрака из твоих нелепых, бредовых отчетов. Костенко едва заметно повел бровью, стараясь сохранить каменное выражение лица, хотя пот уже начал выступать на его лбу от колоссального напряжения. — Она автомат в руках держать не умеет, я видел, как она себя вела там, на перестрелке, — вставил он осторожно, заметив, как генерал потянулся к пачке папирос. — Не перебивай меня, — тон Гребенникова не изменился, но воздух в кабинете мгновенно стал липким и горячим. Он чиркнул спичкой, и едкое облако табачного дыма медленно поплыло к потолку, застилая портреты на стенах. — Сначала ты через Андрея требуешь не закрывать дело, а теперь что — решил стать её адвокатом или прикрыть? Кого мне назначить виновным в этой каше, если группа испарилась, а осталась только эта девчонка с улицы? Сергей чуть расправил плечи, не отводя взгляда ни на миллиметр. — У нас нет прямых улик, товарищ генерал, только косвенные подозрения, которые рассыплются при первом серьезном допросе в центре. Возможно, она просто жертва, попавшая под влияние тех двоих, запуганная заложница, оказавшаяся не в то время и не в том месте. Гребенников насмешливо хмыкнул, выпуская две струи дыма через ноздри, и его взгляд стал острым, как бритвенное лезвие. — Документы, Костенко, — он снова вернулся к сути, с силой придавив ладонью пустые листы дела. — Откуда я возьму её личное дело? — Документы можно оформить до того, как финальный рапорт ляжет на стол руководства, — Сергей произнес это предельно тихо, понимая, что сейчас он буквально балансирует над пропастью трибунала. Генерал на секунду замер, его рука с дымящейся папиросой застыла в воздухе, не дойдя до пепельницы пару сантиметров. Он медленно повернул голову, разглядывая своего лучшего оперативника с какой-то горькой, почти отеческой проницательностью и скрытым разочарованием. — Я, конечно, уважаю тебя за смелость и спасенную станцию, Костенко, — начал он вкрадчивым, пугающим шепотом. — Но борзеть не надо. Сергей сжал челюсти так, что на щеках проступили желваки, и его голос зазвучал с новой, стальной силой, не терпящей возражений. — Я вас ни разу за годы службы не подводил, Филипп Афанасьевич, и сейчас нутром чую — она здесь ни при чем. Дайте мне два дня, всего сорок восемь часов, чтобы я всё сделал как надо. Гребенников с особой, методичной тщательностью раздавил окурок в хрустальной пепельнице, не сводя колючего взгляда с капитана. — А на кого мы спишем основной провал группы в итоговом докладе, если она станет «невиновной заложницей»? — спросил он, прищурившись. — Скажем, что упустили основную группу диверсантов из-за неразберихи и халатности исполнителей на месте, — Сергей быстро выстраивал логическую цепочку спасения. — Это наш косяк, недоработка конвоя и группы захвата, что проще списать на человеческий фактор, чем плодить сущности вокруг её личности. Сделаем её заложницей, едва не погибшей на лестнице, которая в суматохе боя ничего не видела и никого не запомнила. Генерал замолчал надолго, потирая тяжелыми, узловатыми пальцами виски, вспоминая все чистки и войны, через которые он прошел, зная цену каждой ошибки. — С чего ты так в неё вцепился, я не пойму? — он посмотрел на Костенко в упор, пытаясь нащупать правду. Костенко не отвел глаз, его лицо осталось непроницаемым монументом, хотя внутри всё пело от осознания того, что старик начал торговаться. Но он промолчал на сей раз. Гребенников еще пару минут буравил его взглядом, затем тяжело вздохнул и раздраженно махнул рукой в сторону массивной дубовой двери. — Хрен с тобой, Костенко. Два дня. Но если через сорок восемь часов на столе не будет идеального дела — поедешь с ней вместе в грузовике. Иди вон отсюда. Сергей кивнул и, четко щелкнув каблуками, козырнул и вышел из кабинета, чувствуя, как в легкие наконец-то начинает поступать живительный, прохладный воздух.

***

Двое суток Сергей провел в состоянии, близком к полной прострации, не сомкнув глаз ни на минуту, пока выстраивал лабиринт из фальшивых биографий и подчищал следы своего вмешательства. С красными от напряжения глазами и серым, изможденным лицом он методично перепечатывал отчеты, вплетая в реальность нити легенды об «Анне Павловне Антоновой». Из Москвы, по связям, которые были у него в долгу, ответили оперативно, прислав по каналам спецсвязи готовый пакет документов, который был настолько безупречен, что даже у самого Костенко не возникло бы подозрений, будь он на месте московского куратора. Когда он положил финальный вариант отчета на стол Гребенникова, тот лишь мельком пролистал страницы, не поднимая глаз, и сухо бросил: «Молись, капитан, чтобы там, наверху, никто не захотел копать глубже». Сергей лишь коротко кивнул, понимая, что единственная гарантия их безопасности — это его авторитет и молчание тех немногих, кто знал правду. Добившись права взять Анну под личный надзор до окончания разбирательства, он почувствовал, как невидимая удавка на его собственной шее затянулась чуть туже, но отступать было уже некуда. Её выписка выдалась прохладным вечером, с низким небом, затянутым серой пеленой, которая идеально соответствовала его состоянию. Сергей припарковал машину у входа в госпиталь, нажал на клаксон и вышел, чувствуя, как свежий воздух немного приводит в чувство его гудящую голову. В приемном покое он нашел её быстро: Аня сидела на жестком стуле, одетая в простое белое платье, которое было из того свертка Андрея; оно казалось почти ослепительным на фоне обшарпанных больничных стен. Когда он вошел в зал, она подняла голову, и на долю секунды в её глазах вспыхнул искренний отблеск облегчения — она была рада видеть его, единственную знакомую, хоть и до боли странную фигуру в этом кошмарном круговороте событий. Сергей подошел ближе, привычно окинув помещение коротким, сканирующим взглядом, и остановился перед ней, сунув руки в карманы брюк. — Здравствуй, — произнес он, внимательно изучая бледное лицо, на котором пролегли темные тени от бессонных ночей. — Как состояние? Врачи жалуются, что ты почти не спишь и в потолок глядишь, что за демарш такой? Аня медленно подняла голову, её глаза встретились с его взглядом, и в них читалась привычная, чуть горькая мудрость. — Нормально. А… у вас как? — тихо спросила она в ответ, проигнорировав его претензии, и в её голосе промелькнула едва уловимая забота. Он поджал губы, нахмурившись, и отвел взгляд в сторону, делая вид, что проверяет документы в папке, ловко уходя от прямого ответа на её встречный вопрос. Сергей не собирался обсуждать свою усталость или подобное с ней. Он повел бровью, показывая, что тема закрыта, и резко выпрямился, давая понять, что пора двигаться дальше. — Вещи собрала, ничего не забыла? — деловито осведомился он, кивнув на пустую тумбочку, на которой не лежало ровным счетом ничего, кроме того самого стакана воды. Аня едва заметно улыбнулась уголками губ, и в этой улыбке было столько иронии по отношению к собственной судьбе, что Сергею стало не по себе. — Мне и собирать-то нечего, — ответила она, медленно поднимаясь с места, поправляя подол простого платья. Новая одежда была странной. Не то чтобы она в 2013 году в одних джинсах ходила: платья она тоже носила, но редко. Однако эта ткань была пропитана «ГОСТом» облика советской дамы, навязанная стандартами. Они вышли на улицу, где ветер тут же подхватил прядь её волос, и направились к его «Волге», стоявшей у самого крыльца. Сергей открыл перед ней дверцу, дождался, пока она усядется, и сам занял водительское кресло, чувствуя, как каждая мышца тела протестует против лишних движений. Дорога до дома заняла около пятнадцати минут, и всё это время в салоне царила тишина. Когда машина свернула во двор, Аня вздрогнула, узнав знакомый подъезд, в который она совсем недавно заходила с Пашей и взрослым Костенко. Она бросила быстрый взгляд на Сергея, который уверенно глушил двигатель, и поняла, что другого варианта, кроме как спрятаться в этой квартире, у них просто не было. Сергей вышел из машины, не спеша обходить её, и стоял, прислонившись к капоту, наблюдая за тем, как она нерешительно выбирается наружу. Поднимаясь по лестнице, он слышал её тихие шаги за своей спиной, она шла за ним, чутко реагируя на каждый его жест, словно пытаясь предугадать дальнейшие действия человека, который стал её единственным якорем в этом мире. Сергей достал ключи, рука его на мгновение замерла в воздухе, прежде чем он вставил ключ в скважину, и он снова поймал себя на мысли, что всё это — один огромный, сюрреалистичный обман. Он толкнул тяжелую дверь, пропуская её вперед. Сергей с тяжелым вздохом захлопнул входную дверь, и в квартире повисла тишина, нарушаемая лишь гулким стуком его сердца, которое всё еще не могло успокоиться после долгих дней напряжения. Он медленно оглядел прихожую, чувствуя, как стены его собственного дома давят на плечи — всё было до боли знакомым, но в то же время невероятно чужим из-за присутствия Ани, которая обернулась к нему. Он переступил порог гостиной и замер, уставившись на хаос, оставленный после того самого поединка с самим собой: осколки разбитой бутылки мерцали в лучах заходящего солнца, журнальный столик был разломан пополам, а на ковре отчетливо виднелись следы яростной борьбы. Его взгляд скользил по выбитым доскам, по сорванной со стены картине, и он чувствовал глухое раздражение от того, что его личное пространство превратилось в поле боя. Аня стояла рядом, не решаясь сделать и шага вглубь комнаты, её глаза тоже видели следы того самого инцидента, который навсегда изменил ход истории. Сергей нервно дернул плечом, проходя к дивану, и обессиленно рухнул на него, чувствуя, как мышцы спины наконец-то начинают разжиматься. Он с натугой стянул пиджак, бросив его на спинку дивана, затем ленивыми пальцами принялся расправляться с узлом галстука, который казался ему сейчас удавкой. Одним резким движением он расстегнул запонки и верхние пуговицы рубашки, открывая дыханию уставшую кожу, и глубоко выдохнул, чувствуя, как накопленное за неделю напряжение медленно покидает тело. — Наконец-то дома, — пробормотал он в пустоту, хотя это слово сейчас казалось ему чем-то абстрактным и почти недостижимым. Он, конечно, появлялся дома после выписки, но исключительно чтобы быстро переодеться или взять что-то из вещей в кабинет, где в последние дни жил. — Потом всё уберу, сил больше нет, устал как собака, — добавил он, посмотрев на Аню, которая застыла посреди комнаты. — Так что ты аккуратнее ходи тут, здесь стекла повсюду. Аня, слегка помедлив, сделала осторожный шаг в обход острых осколков и присела на самый край дивана, не зная, куда деть руки и на чем сфокусировать взгляд. Сергей наблюдала за ней из-под тяжелых век, чувствуя, как неловкость этой ситуации начинает перевешивать его профессиональную бдительность. Он чуть помолчал, рассматривая стену напротив, а затем, решив сбить этот гнетущий пафос, вскинул голову и посмотрел на неё с неожиданным прищуром. — Скажи, мне сегодня можно спать спокойно? — спросил он, и в его голосе проскользнула едва уловимая ирония. — Ты там ночью не планируешь меня зарезать, пока я буду в отключке, и убежать в свое будущее? Он намеренно сделал паузу, ожидая её реакции, и когда Аня, вначале опешившая от прямоты вопроса, вдруг тихо, улыбнулась, он почувствовал, как напряжение в комнате немного отступило. Эта слабая улыбка, осветившая её бледное лицо, заставила его самого едва заметно расслабиться, хотя внутри всё еще пульсировал немой вопрос о том, что им делать дальше. — Звучит заманчиво, — ответила она так же тихо, и в её глазах впервые за всё время блеснул какой-то живой, почти теплый огонек. Однако идиллия длилась недолго: внезапно в дверь раздался настойчивый, требовательный стук, заставивший обоих вздрогнуть. — Да твою ж… не дадут мне покоя нигде, я смотрю. Сергей раздраженно поморщился, чувствуя, как наружу прорывается накопленная усталость, и с трудом поднялся на ноги. За дверью оказалась соседка, пожилая женщина в пуховом платке, которая, судя по всему, застала его возвращение за эти несколько дней. Она с придыханием начала тараторить, что он «герой, спасший станцию», и что совет дома не может решить вопрос с отоплением без его подписи. Сергей, несмотря на то что каждое движение отдавалось болью, терпеливо кивал, расписываясь на коленке, хотя его лицо было маской вежливости, скрывающей желание захлопнуть дверь. — Голубчик, посмотришь еще у меня кран на кухне? Хотела сегодня сварить… — Послушайте, я сейчас совершенно не в состоянии, — произнес он, мягко, но решительно прерывая её излияния, когда та перешла на обсуждение каких-то коммунальных мелочей. — Зайду позже, обязательно сделаю все, что нужно, но не сегодня, — пообещал он, с трудом сдерживая желание стереть пот со лба. Аня в это время оставалась в комнате, прислушиваясь к приглушенным голосам в прихожей и невольно любуясь тем, как Сергей, даже будучи измотанным, сохраняет свою властную, уверенную манеру общения. Она облокотилась на мягкую обивку дивана, чувствуя, как тепло квартиры и мерный гул разговора убаюкивают её сильнее любого лекарства. Чтобы хоть как-то занять руки и успокоить мечущиеся мысли, она начала задумчиво рисовать кончиками пальцев невидимые узоры на ворсистой ткани дивана, погружаясь в какое-то странное, трансовое состояние. Глаза её начали слипаться сами собой, и спустя всего пару минут она провалилась в бездну, едва коснувшись головой подлокотника. Видимо, именно здесь, в квартире этого человека, она впервые почувствовала себя в безопасности настолько, чтобы позволить организму просто отключиться после всех ужасов и пережитого. Когда Сергей вернулся в комнату, он замер на пороге, увидев её спящей в такой неудобной, скрюченной позе. Он действовал быстро и бесшумно, как привык за годы оперативной работы: первым делом подошел к окну и задернул шторы, выключая яркий свет люстры и оставляя лишь тусклое сияние торшера. Затем он подошел к телефону, стоящему на тумбочке в коридоре, и решительным движением выдернул шнур из розетки, чтобы ни один случайный звонок из Управления не посмел прервать его долгожданный выходной. Вернувшись в комнату, он принес из спальни пуховую подушку и теплое байковое одеяло, после чего осторожно коснулся плеча Ани, заставляя её вздрогнуть и приоткрыть затуманенные сном глаза. — Антонова, ложись нормально, — приказно шепнул он, помогая ей устроиться на диване. Она послушно выполнила его указание, и её взгляд на секунду зафиксировался на его лице, прежде чем веки снова отяжелели и закрылись. Он отдал ей одеяло и направился в ванную, где его ждал шум воды, а после — желанная спальня.

***

Позже Сергей провалился в сон так глубоко, словно его накрыли свинцовой плитой, и даже первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь тяжелые шторы, не могли пробиться в его сознание. Его организм, измотанный перенесенной клинической смертью, тяжелой операцией и сутками беспрерывной кабинетной работы, требовал полного забвения, поэтому тишина в квартире оставалась абсолютной. Аня проснулась намного раньше, когда за окном еще только начинался суетливый припятский день, и первое время просто лежала, вглядываясь в незнакомый потолок с потрескавшейся краской. Долго провалявшись еще какое-то время, чтоб проснуться, она зевнула и осторожно высвободилась из-под одеяла, стараясь не издать ни звука, и босыми ногами потянулась к прохладному полу. Первым делом она, движимая мучительной жаждой, пробралась на кухню, где из крана с металлическим звоном наполнила стакан воды, чувствуя себя неуютно в этом мужском, холодном и подчеркнуто функциональном жилище. Она долго пила, оглядывая пространство кухни и, остановившись на своем отражении в оконном стекле, почувствовала себя призраком, который случайно задержался в реальности, где ему нет места. К полудню тишина стала почти осязаемой, превращаясь в давящий груз, от которого Аню начинало клонить в тоску. Она переходила от окна к окну, наблюдая за редкими прохожими во дворе. В голове сначала постоянно всплывали картинки последних дней, а после — образы из её привычной, уже бывшей жизни: яркий экран смартфона, бесконечная лента социальных сетей, где можно было спрятаться от любых проблем, и шумный ритм мегаполиса, который здесь казался недостижимой мечтой. Она чувствовала себя будто запертой в вакууме, где не было ни интернета, ни музыки, ни того привычного цифрового шума, который раньше наполнял каждый её вдох. От этой абсолютной информационной тишины у неё начинала болеть голова, и она снова возвращалась к мысли о том, как же невероятно сложно быть человеком вне своего времени, когда даже простейшие вещи кажутся чужеродными. Примерно к часу дня, когда она уже, кажется, посмотрела 3 футбольных матча мальчиков во дворе, осознала, что капитан, нацелившийся выспаться, не собирается вставать в ближайшее время, Аня решила хоть как-то занять свои дрожащие руки. Она нашла в углу веник и, стараясь делать это максимально аккуратно, принялась подметать осколки разбитой бутылки вокруг дивана, чтобы хоть немного обезопасить свое передвижение по комнате. Она двигалась медленно, чувствуя тянущую боль в животе, но сама работа приносила странное удовлетворение, позволяя сбросить нервное напряжение, накопившееся за последние дни, хоть чем-то. Осколки со звоном ссыпались на совок, и она внимательно следила за тем, чтобы не пропустить ни одной острой крошки, опасаясь порезаться. Сломанный журнальный столик она оставила в покое, решив, что это работа, которую Сергей должен оценить сам, когда соизволит проснуться. После этого небольшого, как она назвала, акта благодарности за его помощь в её судьбе, её внимание привлек шкаф в углу гостиной, на верхней полке которого теснились различные мелкие вещицы, явно накопленные Сергеем за долгие годы. Она подошла ближе, завороженно рассматривая этот странный музей его жизни: здесь была тяжелая латунная гильза, потемневшая от времени, пара аккуратно сложенных значков, странный сувенир в виде деревянной фигурки и несколько старых, пожелтевших фотографий в самодельных рамках. Она осторожно, почти невесомо коснулась пальцем холодного металла маленького компаса. Были там и небольшие, исписанные мелким почерком блокноты с грифом «Для служебного пользования», которые вызывали у неё суеверный страх своей принадлежностью к органам. Она медленно переводила взгляд с предмета на предмет, пытаясь через эти мелочи понять, какой он человек на самом деле — не капитан Костенко, а просто мужчина, живущий в этом времени. Антонова подумала, что, возможно, у него даже были увлечения, заметив висящую гитару на стене и, кажется, коллекцию монет с часами. Каждая вещь на удивление была не на своем, строго отведенном месте, а хаотично и лениво разложенная по поверхности, отражая обратную сторону его дисциплинированного характера, который в быту или с друзьями позволял ему расслабиться. Она снова обессиленно опустилась на диван, раскинув руки по сторонам и уставившись в выцветшую побелку над головой. Молчание квартиры было прервано лишь отдаленным гулом припятских дворов, где кто-то кричал на детей, и этот звук казался ей таким естественным, но в то же время невероятно далеким. Ей вдруг остро не хватило возможности просто открыть крышку ноутбука, чтобы ощутить тепло клавиш под пальцами и привычный мерцающий свет экрана. Наконец дверь спальни скрипнула, и из коридора показался Сергей. Он выглядел помятым, со спутанными после долгого сна волосами и в расслабленном виде. Одетый в одну только помятую майку и форменные брюки, он остановился в дверях гостиной, потирая лицо ладонями, и его взгляд почти сразу упал на чистый участок линолеума, где еще вчера опасно поблескивали осколки стекла. Костенко медленно перевел взгляд на Аню, которая замерла на диване, наблюдая за каждым его движением с той самой настороженной чуткостью, что была присуща ей с момента их первой встречи. Он едва заметно повел бровью, и в уголках его губ промелькнула мимолетная, почти нечитаемая усмешка, в которой не было злобы, а лишь усталое удивление. — Хозяйничаешь? — негромко хмыкнул он, и его голос, низкий и хриплый после сна, заставил Аню невольно выпрямить спину под его тяжелым взором. Не дожидаясь ответа, он развернулся и направился в сторону кухни. Аня не заставила себя ждать: она поднялась с дивана и бесшумной тенью скользнула следом за ним, чувствуя, как тишина квартиры наконец начала заполняться жизнью. Она присела на колченогий деревянный табурет, пока Сергей, игнорируя её присутствие, жадно пил воду. Утолив жажду, он открыл старый, гудящий холодильник и начал выставлять на стол нехитрую снедь: кусок заветренного сыра, пару заранее сваренных яиц в щербатой плошке, хлеб и жестяную банку консервов с наполовину сорванной этикеткой. — Предупреждаю сразу: у меня вечно пустой холодильник, поэтому сегодня только так, — бросил он, не глядя на неё, и принялся возиться с чайником, который вскоре зашумел на плите, выпуская струю пара. Он налил две кружки крепкого, почти черного чая, от которого по кухне разлился терпкий аромат индийского листа, и пододвинул одну из них Ане, жестом приглашая её к трапезе. Они ели в молчании, нарушаемом лишь сухим стуком яичной скорлупы о стол и приглушенным лязгом вилок, пока Аня старательно пыталась подавить в себе чувство неловкости, хотя эта еда по сравнению с больничной едой была деликатесом. Когда с голодом было покончено, Сергей отодвинул тарелку, вытащил из кармана брюк пачку папирос и, чиркнув спичкой, глубоко затянулся, выпуская облако едкого дыма в сторону приоткрытой форточки. — Что теперь? — наконец задала она вопрос, который висел над её душой. Он смотрел на Аню сквозь сизую пелену, и его взгляд постепенно становился всё более острым, аналитическим, лишенным остатков утренней расслабленности. — Ну, а теперь, — заговорил он, и его голос обрел ту самую стальную тональность, которой он пользовался в Управлении. — Ты будешь учить свою новую жизнь, Антонова, которую я для тебя состряпал так, чтобы она подходила под мой рапорт. Эта биография должна отскакивать у тебя от зубов, как «Отче наш», без запинок, без пауз и без лишних эмоций, если хочешь остаться на свободе. Аня внимательно слушала, обхватив теплую кружку ладонями. Сергей поднялся, ушел в комнату и через минуту вернулся, держа в руках лист бумаги, исписанный мелким, четким почерком профессионального документалиста. Он положил его перед ней на стол, придавив тяжелой пепельницей, и по его лицу было видно, что он не шутит и поблажек не будет. — Как только вызубришь всё до последней даты, мы, скажем так, «поиграем» в допрос: я буду задавать вопросы, а ты — отвечать так, будто это истина в последней инстанции. Если я увижу, что ты хоть раз запнулась или у тебя глаза забегали — начинаем всё заново, ты должна сама поверить в то, что написано в этой бумажке. Дашь знать, когда будешь готова. Он снова затянулся, наблюдая, как Аня берет листок и начинает вчитываться в свою новую «судьбу», в которой теперь значилось что она сирота, хотя наверное это уже и не было не правдой, другой город рождения и совершенно иное прошлое. Сергей видел, как она напряжена, но пока он не собирался быть с ней обходительным, потому что в его мире доброта часто стоила жизни, а сейчас он ставил на кон свою репутацию и её безопасность. Костенко повернул голову к окну, щурясь от яркого света, и в его голове уже выстраивались каверзные вопросы. После её готовности допрос начался с того, что Костенко сдвинул старую настольную лампу и сел напротив Ани, сложив руки на столе и приняв ту самую закрытую, непроницаемую позу, которую он обычно демонстрировал в Управлении. Атмосфера в комнате мгновенно сгустилась, воздух стал тяжелым, почти осязаемым от напряжения, которое висело между ними, как натянутая струна. Первый вопрос прозвучал глухо и отрывисто, заставив Аню вздрогнуть, но она тут же взяла себя в руки, стараясь не выдать внутреннего трепета. Первые пятнадцать минут они ходили по кругу: дата рождения, место учебы, обстоятельства прибытия в Припять — ответы вылетали из неё механически, заученные до автоматизма. Но позже началось изматывающее, многократное повторение одних и тех же фраз о том, как она оказалась в лесу у станции и как её, беспомощную заложницу, волокли за собой неизвестные. Она то и дело раздраженно цокала языком, когда он заставлял её проговаривать одну и ту же деталь в пятый раз подряд. — Снова, — отрывисто бросил Сергей, не сводя с неё тяжелого, сканирующего взгляда, когда она в очередной раз сбилась на полуслове, описывая страх в глазах «похитителей». — Ты не просто жертва, ты — запуганная девушка, которая видела лишь лица и слышала только грубые команды. Не пытайся вспоминать то, чего в твоей легенде нет, иначе сама себя загонишь в угол. Аня глубоко вдохнула, чувствуя, как внутри закипает протест, но она послушно выпрямила спину, принимая ту самую позу обреченной заложницы, которую он от неё требовал. Она вновь начала рассказ, старательно подбирая слова, чтобы голос дрожал именно там, где это нужно для образа, и в её глазах постепенно проступал тот самый стеклянный блеск отчаяния, который так оценил её «тренер». Сергей лишь коротко кивал, иногда делая пометки на полях её фальшивой биографии, и в эти моменты он казался ей совершенно чужим, лишенным той искры, что мелькнула между ними в больнице. — И как тебя они оставили? — жестко спросил он, прищурившись, словно примеряя на себя роль московского следователя. — Они просто бросили меня внизу лестницы, когда прогремел первый взрыв, — тихо ответила Аня, глядя куда-то сквозь его плечо, — я не помню, куда они побежали, я только слышала их крики и свист пуль над головой, пока меня не ранили. Сергей внимательно выслушал, едва заметно поведя бровью, и, кажется, остался удовлетворен тем, насколько гладко и безэмоционально прозвучала эта ложь в её исполнении. Когда они наконец закончили, в квартире стояла глубокая, давящая тишина, нарушаемая лишь глухим тиканьем настенных часов в коридоре. Аня, чувствуя, как у неё пересохло горло от бесконечных повторений, устало откинулась на спинку табурета. — И… — она запнулась, переводя взгляд на Костенко, который уже отложил бумаги, — когда меня будут опрашивать? Кто это будет делать? Сергей поднялся, потянулся всем телом, разминая затекшую спину, и с грохотом сгреб листы в стопку, прежде чем ответить. — Это на всякий случай, Антонова, — ответил он, даже не повернув головы в её сторону, пока убирал документы в сейф. — Пока ты у меня под ответственностью, я — единственный, кто будет заниматься твоим делом, но придраться к нам может кто угодно, любая комиссия из столицы. Ты должна отвечать именно так, как сейчас, без малейших отступлений, иначе твой «успех» превратится в наш общий приговор. Сергей направился к выходу из кухни, не оборачиваясь, оставляя Аню наедине с её новой, выдуманной личностью, которая теперь была единственным, что отделяло её от небытия. Аня осталась сидеть за столом, вглядываясь в свои отражения в оконном стекле. Следующие два дня превратились в странный, тягучий ритуал, где каждый час был пропитан атмосферой секретности и вынужденного сожительства. Сергей уходил рано, когда город еще только начинал просыпаться в серой дымке, и оставлял Аню в этих стенах, наполнив квартиру строгими инструкциями, больше похожими на боевой устав. Ей было категорически запрещено открывать входную дверь, отвечать на телефонные звонки, которые иногда внезапно разрывали тишину коридора, и мелькать перед окнами. Она чувствовала себя тенью, запертой в музее советского быта, где каждый предмет мебели напоминал ей о том, как далеко она находится от своего времени. Когда ключ в замке наконец поворачивался вечером, Аня ощущала невольное облегчение, видя его знакомую фигуру, но между ними всё равно стояла невидимая стена профессиональной дистанции и взаимного недоверия. Они переглядывались в полумраке прихожей, обмениваясь короткими кивками и фразами о текущем положении дел, избегая лишних разговоров, которые могли бы разрушить этот хрупкий баланс между спасителем и его подопечной. Однако в этой стерильной атмосфере начали проступать редкие, почти случайные моменты сближения, которые не имели ничего общего с уставом. Вечером второго дня, когда Сергей, потирая переносицу, прошел на кухню, Аня, встретив его у порога, робко пошла следом, чувствуя вину за свое вынужденное безделье. Она призналась, что хотела приготовить что-то из тех немногих продуктов, что были в холодильнике, но совершенно не справилась со старой советской газовой плитой, которая пугала её своим шипением и запахом газа. Сергей на мгновение замер, затем медленно повернул голову к ней, и на его лице промелькнула мимолетная, едва заметная усмешка, смягчившая суровые складки у рта. Он молча подошел к плите, чиркнул спичкой и одним уверенным движением зажег конфорку, после чего внимательно посмотрел на Аню, задержав взгляд на её растерянном лице чуть дольше обычного. — Поняла технологию? — негромко спросил он, откладывая спичечный коробок, и тут же добавил, покачав головой: — Но вообще, ничего не нужно делать, Антонова. Не утруждайся, я и сам прекрасно справлюсь с голодом. Не хватало еще, чтобы ты мне тут квартиру спалила от избытка желания отблагодарить меня. Дома Костенко переставал быть тем жестким офицером, которого она видела в Управлении, но он всё равно оставался человеком закрытым и сдержанным. В нем не было грубости, скорее — профессиональная привычка экономить слова и эмоции, которая теперь накладывалась на обычную человеческую усталость. Он мог часами бездельничать и одновременно перелистывать какие-то папки, полностью погруженный в свои мысли, но Аня чувствовала, что он постоянно контролирует её присутствие в комнате. Она старалась не шуметь, занимая себя чтением старых журналов «Огонек», которые нашла на нижней полке шкафа, чтобы погружаться в это время, но тишина иногда становилась просто невыносимой, давя на уши своим вакуумом. Сергей, заметив, как она то и дело бросает тоскливые взгляды на радио, стоявшее на комоде, которое могло бы послужить альтернативой современных гаджетов, внезапно поднялся со своего места, не говоря ни слова. Он подошел к аппарату, щелкнул тумблером и начал медленно вращать ручку настройки, пока сквозь треск помех не пробилась тихая, мелодичная музыка советской эстрады. Он не стал спрашивать, нравится ли ей эта музыка, просто оставил радио включенным на минимальной громкости, создавая в квартире хоть какое-то подобие уюта, и вернулся к своим делам. Аня сидела на диване, слушая эти странные, наивные песни из прошлого, и наблюдала за тем, как Сергей, сняв пиджак и расстегнув ворот рубашки, делает какие-то пометки в блокноте. Иногда ей хотелось подойти и спросить, как прошел его день в Управлении, что происходит на улице, или просто поговорить, но она вовремя прикусывала язык. Кажется, она начала скучать по аморальным шуткам Лехи. Аня видела мелкие детали его быта: как он аккуратно вешает форму, как расставляет книги на полке, как долго задерживается у окна перед тем, как задернуть шторы. Сергей же, в свою очередь, привыкал к её бесшумным перемещениям по квартире и к тому, что теперь на кухне всегда стоит вторая чистая кружка. Он больше не отдавал приказы сухим тоном, его указания стали звучать скорее как советы, хотя он всё еще пристально следил за тем, чтобы она не нарушала правила маскировки. Он видел, как ей трудно. Его пугала не столько её легенда, сколько этот затерянный, блуждающий взор, который он ловил на ней всякий раз, когда она забывалась; Антонова смотрела на привычные ему вещи так, будто они были экспонатами в каком-то чужом, непонятном музее в его 1986 году. Она действительно была вопиюще странной: спотыкалась на элементарных бытовых действиях, вроде дискового телефона, словно не знала, с какой стороны к нему подступиться, и порой выдавала фразы, которые ставили его, опытного контрразведчика, в тупик. В её речи то и дело проскальзывали хлесткие, обрывистые слова, которых не было ни в одном словаре, и эта манера говорить — быстрая, нервная, переполненная неизвестными ему терминами — выдавала в ней чужака сильнее, чем отсутствие паспорта. Уже в Управлении, оставляя её одну дома, он постоянно прокручивал это в голове, замечая, что это больше не вызывает в нем подозрений. Скорее, как-то наоборот. Третье утро началось не с привычного гула города, а с резкого, пронзительного звонка стационарного телефона, который ворвался в тишину квартиры, как выстрел. Аня, спавшая, мгновенно сбросила с себя остатки оцепенения и приподнялась на диване, вслушиваясь в звуки, доносящиеся из глубины коридора. Сергей вышел из своей спальни, еще не до конца проснувшийся, с волосами, торчащими в разные стороны, и, сняв трубку, ответил коротким, чеканным «слушаю». Его лицо, обычно спокойное, стремительно менялось: он хмурился, поджимал губы и несколько раз согласно кивнул, словно отвечая на невидимые вопросы собеседника. Закончив разговор, он не сразу положил трубку, а, выждав паузу, набрал еще один номер, ведя переговоры с той же деловой отрывистостью. Аня наблюдала за ним из проема комнаты: он ходил по коридору, энергично жестикулируя. Она окончательно проснулась, когда увидела, как он зашел в ванную, а выйдя оттуда, начал собираться совсем не так, как обычно. Аня поднялась с дивана, чувствуя, как холодный пол неприятно холодит ступни, и медленно, стараясь не привлекать лишнего внимания, подошла ближе к дверному проему. Сергей уже достал из недр шкафа кожаный чемодан, который пах пылью и какими-то далекими странствиями. Он действовал методично: снимал с вешалок рубашки, аккуратно складывал их, не забыв при этом перебрать стопку документов, лежавших на секретере. Его движения были лишены суеты, он не торопился, словно каждое действие было частью выверенного плана, о котором она пока могла только догадываться. Наблюдая за тем, как он бережно упаковывает мелочи, бумаги и пару запасных пар обуви, Аня почувствовала, как внутри неё начинает расти колючее чувство тревоги. Она не выдержала и, сцепив пальцы в замок сзади, тихо спросила, нарушив его молчание: — Что-то случилось? Он замер на секунду, держа в руках стопку отчетов, потом медленно повернул голову к ней, и его взгляд был спокойным, почти безмятежным, что немного успокоило её взбудораженные нервы. Сергей опустил бумаги в чемодан и, слегка усмехнувшись, пояснил, что его экстренно вызывают в Москву, но ничего катастрофического в этом нет. Эта командировка была запланирована уже давно, просто руководство решило перенести сроки в связи с диверсией, поэтому ему пришлось вносить коррективы в график в самый последний момент. — Не переживай, Антонова. Ничего страшного не происходит, просто штатная ситуация, которая требует моего присутствия в центре, — произнес он, поправляя ремень на чемодане, и его голос звучал убедительно, как и всегда. Аня наблюдала за тем, как он деловито перекладывает вещи, проверяя содержимое карманов пиджака и укладывая в чемодан записную книжку, которую она вчера рассматривала на полке. Его спокойствие передавалось и ей, хотя в глубине души она понимала, что эта внезапная отлучка меняет всё: она останется в квартире одна. Сергей, заметив её растерянность, чуть прищурился, словно пытаясь прочитать её мысли, но ничего не сказал, продолжая свое нехитрое дело. В комнате пахло табаком и свежевыглаженной тканью, и этот бытовой аромат внезапно показался ей самым дорогим, что у неё было в этой временной петле. Она подошла еще на пару шагов, впитывая в себя каждое его движение, каждый жест, который подчеркивал его решимость закончить все дела. — Надолго? — вопрос сорвался с её губ почти шепотом, она боялась услышать ответ, который окончательно оборвет их связь. Сергей выпрямился, перекинул пиджак через плечо и взглянул на неё — долго, внимательно, словно запоминая черты её лица перед долгим расставанием. Он слегка повел плечом, поправляя воротник, и, не отводя от неё взгляда, сказал: — Не знаю точно, как всё пойдет там, но неделя — это самый минимум. Мне нужно разобраться с этой чертовщиной сразу, закрыть все хвосты, чтобы к нам больше не было вопросов. А еще я как раз заберу твои документы, чтобы вопрос о твоем статусе был решен окончательно и бесповоротно. В прихожей он накидывал на плечи тяжелый форменный пиджак, который мгновенно вернул ему облик неприступного представителя власти. Он поправлял воротник перед зеркалом, мельком взглянув на свое отражение, и его движения были резкими, скупыми, наполненными дорожной суетой. Аня вышла вслед за ним, остановившись у самой вешалки, и её хрупкая фигура в этом замкнутом пространстве казалась почти прозрачной в холодном утреннем свете. Костенко обернулся к ней, застегивая пуговицы, и начал было давать последние инструкции сухим, деловым тоном, к которому он привык за годы службы. — Пока меня не будет, к тебе заглянет Андрей, ты его видела в больнице, — начал он, проверяя наличие ключей во внутреннем кармане. — Я ему доверяю как самому себе, он будет приносить продукты, проверять, всё ли в порядке, и... — Сергей внезапно осекся, и фраза замерла у него на губах, так и не сорвавшись. Его глаза наткнулись на её взгляд — тяжелый, застывший, наполненный такой гаммой чувств, которую он не ожидал увидеть в этой тихой девчонке. В её глазах плескалось всё сразу: глубокая, почти детская растерянность, затаенная злость на несправедливость судьбы и какая-то болезненная заблужденность человека, окончательно потерявшего берег. Сергей медленно выдохнул, чувствуя, как его напускная строгость дает трещину под этим немым обвинением, исходящим от неё. Он на мгновение замер, опустив руки, и внимательно всмотрелся в её бледное лицо, пытаясь понять, что именно сейчас происходит в её голове. — Ну чего ты, м? — негромко спросил он, приклонив голову, и в его голосе впервые за всё утро проскользнула настоящая, неприкрытая человеческая тревога. Аня лишь качнула головой, плотно сжав губы после пробормотанного «не знаю», словно физически пыталась придержать язык, чтобы не выплеснуть всё то отчаяние, что копилось в ней последние дни. Она смотрела на его начищенные туфли, на тяжелую дверь, которая вот-вот захлопнется, оставляя её в этом вакууме чужого времени, и чувствовала, как внутри всё кричит от несправедливости. Костенко, видя её состояние, не выдержал — он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и его голос стал непривычно мягким, почти вкрадчивым. — Аня, — позвал он её по имени, и это прозвучало не как приказ, а как попытка дотянуться до неё сквозь стену, которую они оба так старательно выстраивали. Она подняла на него глаза, и её голос зазвучал тихо, с какой-то надрывной, трагической интонацией, которой он никогда раньше от неё не слышал. — Приезжайте скорее... — произнесла она, нервно перебирая пальцы, — Я... у меня ведь здесь совсем ничего нет. Никого не осталось, понимаете? Ни единого человека. Я одна. Абсолютно. У меня даже мелочной безделушки собственной нет, всё здесь — чужое, не мое… Она видела, как он замер, как его взгляд стал пронзительным, почти болезненным, и как он подошел еще ближе, так что она почувствовала запах его одеколона и табака. Сергей смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах отразилось сложное понимание той бездны, в которую она была брошена волей случая и его собственных действий. — У тебя всё еще будет, Аня, слышишь? — произнес он с такой силой убеждения, будто сам пытался в это поверить. — Просто нужно время, чтобы всё улеглось… Он пытался дать ей хоть какую-то мотивацию, какое-то решение, но Аня лишь горько усмехнулась и резко отвернулась в сторону. Костенко медленно, с каким-то внезапным спокойствием, прислонился плечом к массивному шкафу рядом с ней. Он засунул руки в карманы брюк, и теперь его взгляд перестал быть сухим взглядом следователя — в нем проступило что-то наподобие интереса. Его глаза слегка потемнели, впитывая каждую деталь её лица, каждую тень, которая легла на её кожу от тусклого света прихожей. Он не сводил с неё глаз и наклонил голову, пытаясь перехватить её взор, когда она нарочито отвернула лицо. Его голос, низкий и с легкой хрипотцой, разрезал тишину прихожей, заставляя воздух вокруг вибрировать от напряжения. — Разве я делаю для тебя недостаточно, учитывая все эти обстоятельства? — спросил он, и в этом вопросе звучала не обида, а скорее попытка понять её. Аня, помедлив, аккуратно взглянула, и их взгляды встретились. Она посмотрела на него с нескрываемой, почти виноватой стеснительностью, будто сама тяжесть её присутствия в его жизни была её главным преступлением, от чего снова отвела глаза. — Настолько достаточно, что среди всего этого чужого мира вы — единственный человек в этом времени, которого я воспринимаю, — тихо произнесла она. В прихожей повисла такая тишина, что стало слышно, как тикают часы на кухне, отдаваясь глухими ударами в его висках. Он смотрел на неё с предельной, пугающей пристальностью. Его взгляд невольно задержался на её белокурых, распущенных по плечам волосах, которые мягко рассыпались по плечам, напоминая ему о том, как впервые в стерильном кабинете он замер, пораженный их нездешней яркостью. Челюсти Сергея сжались с такой силой, что на скулах заиграли желваки, и он резко, порывисто отлепился от шкафа, вырвав руки из карманов брюк так, будто они жгли его изнутри. Он не думал о приличиях, об уставе или о последствиях, которые могли обрушиться на него: коротким, решительным движением взял её лицо в свои ладони. — Свалилась же ты мне на голову, Антонова. Его пальцы, грубые и теплые, плотно охватили её скулы, не оставляя возможности отстраниться или спрятаться, и в следующую секунду их губы сошлись, стирая грань между тем, кто он был, и тем, кем она должна была стать. Это было столкновение, полное отчаянной жажды удержать то, что невозможно удержать, и в этом тесном пространстве прихожей время действительно замерло. Аня, сначала опешив, позабыла о своей осторожности и впилась пальцами в его пиджак, сминая идеально выглаженную ткань, которую до этого момента так ненавидела за её чертову безупречность. Сергей запустил ладонь в её светлые волосы, отчего часы на его запястье коснулись её щеки, заставляя вздрогнуть от холодка металла. Его ладонь, лежащая на её хрупкой челюсти, ощущала каждое мимолетное движение её губ. Воздуха катастрофически не хватало, запах его табака и какой-то неуловимой мужской кожи стал единственным, чем она могла дышать в этой проклятой реальности. Он целовал её требовательно, не оставляя шанса на раздумья, словно пытаясь через это касание передать ей свою решимость и то странное, запретное чувство, которое зародилось в нем с того самого момента в больничном коридоре. Когда они, наконец, отстранились друг от друга, их дыхание было сбивчивым. — Поехали со мной в Москву, — выдохнул он, едва касаясь её лбом. Аня, всё еще дрожащая от того, что произошло, непонимающе посмотрела на него, пытаясь осознать масштаб этой авантюры. — Как ты провезешь меня без единого документа? — её голос прозвучал с ноткой естественного для любого человека из её времени страха, но в нем уже не было протеста. Он усмехнулся, и на его лице вдруг проступила гримаса, отдаленно напоминающая смесь самодовольства, граничащего с абсолютной уверенностью. — Ты, кажется, забываешь, кто я, и какими полномочиями я обладаю.