Волчата

Эта девчонка была похожа на тощего волчонка. С затравленным, злобным взглядом исподлобья, скрытым за растрёпанной каштановой чёлкой, и с плотно поджатыми губами, того и гляди — цапнет маленькими, острыми зубками — стоит только отвлечься, замешкаться, отвести взгляд первее; в школе её сторонились, поначалу пытались издеваться, как над всеми выбивавшимися из коллектива детьми, обидно подшучивать, прятать школьные принадлежности, но вскоре травля закончилась, даже не успев начаться. Она никак не реагировала. Совсем. Не выдавала ярких эмоций, таких как ярость или слёзы, а лишь молча буравила взглядом, даже не поднимая головы, и сжимала свою юбку в кулачках до треска ткани. Не зашуганная, не стеснительная, а просто… Никакая. Как зверёк, который съёживается, рычит и молча терпит, когда в него перестанут тыкать палкой в ожидании смешной реакции. Такое быстро надоедает. Если бы не учителя, никто бы даже не узнал её настоящее имя; Ромка по обыкновению дал ей кличку, простую, но ёмкую — «волчок», потому что она постоянно носила с собой эту дешёвую игрушку, цветастую маленькую юлу, которая полностью помещалась в её ладони. Подарок мамы. Мамы. — Слушай, а я тебе говорила? С тобой та-ак скучно… Ты чё такая? — спрашивала её как-то та самая мама, красивая, весёлая, приятно пахнущая вагонным рестораном, но эгоистка такая, каких на свете не сыскать. — Какая? — Беспонтовая! — Не знаю… «Не знаю.» Она почти на всё так отвечала. В детстве, она рассказывала как-то, задушила живого ёжика подушкой, которого ей притащила мать в качестве извинительного подарка, и целовалась с фотографией незнакомого мальчика на могильном кресте от чувства одиночества, потому что считала его своим единственным другом, воровала для него конфеты с других могилок и даже строила ему неказистый забор маленькими, детскими ручками; рассказывала урывками, односложно, нехотя, в своём репертуаре, но всё равно делилась невесёлыми фактами из своей невесёлой жизни. Бяша слушал с открытым ртом и хихикал невпопад, по-свойски пихал её локтем в бок и приговаривал: «Да ну на! Гонишь!», не понимая всей печали ситуации в силу своей туповатости и непосредственности, а Ромка сидел рядом, выкуривая бычок от сигареты и пуская дым из ноздрей. Он молчал, смотрел похоже, исподлобья. Точно такой же волчонок, безответно любивший жестокого отца, как эта странная девчонка — свою мать, или Бяша — свою. Брошенные на произвол судьбы дети, которые находили утешение друг в друге. Они проводили время в комнате Ромки, лёжа в его узкой неубранной кровати втроем прямо в уличной одежде, не задумываясь о грязи, и курили в потолок одну сигарету на всех, каждый думая о своём, лишь Бяша изредка ёрзал, пихался, рассказывал невпопад шутки, не привыкший слишком долго бездействовать, в отличие от двух своих друзей. Маленькая волчица могла сидеть на одном месте неподвижно часами и сверлить испытывающим взглядом, а Рома иногда уходил в свои мысли и мог там увязнуть, как в зыбучих песках. Бяша не любил уходить в свои мысли — ему сразу становилось страшно — поэтому он занимал себя всем, чем только мог. — Мамка рассказывала, в мешке меня нашла. На кладбище. Шла, шла… И нашла, — вдруг тихо сказала девочка, тем самым разрушив тишину, и передала сигарету Роме после того, как сделала длинную затяжку; сигареты, кстати, были тёткины. Тётя заботилась о беспризорнице, пока родная мать слиняла и не появлялась в их жизнях вот уже несколько лет, отдав дочку в детдом, как ненужную, мешающую ей жить вещь. Тётка говорит, что померла… А Волчок отказывалась в это верить. — Разворачивает, говорит, мешок, а там я. Вся в шерсти была. Как зверь. Даже лицо, — она продолжала шептать, словно самой себе, наблюдая за тем, как Пятифанов пускает вверх кольца из дыма. — Но она не испугалась, мамка-то. Решила себе забрать. Мальчишки молчали, смотря на неё с недоумением. — Чё прям, волосатая, как оборотень, на? — Бяша сипло захихикал, как мультяшная гиена, но Волчок продолжила свой рассказ, не обращая внимания на его подтрунивания. — Шерсть выдергала и оставила меня, — она бессознательно юркнула ладонью в карман своей старой толстовки и достала оттуда крошечную юлу, крутанув её на гладкой поверхности прикроватной тумбочки, и шебуршащий звук раздавался даже громче её полушёпота. — Не помню, было ли это на самом деле. Или приснилось, может. Рома хотел выпалить бездумное: «Ебанутая у тебя мать», но промолчал, прикусив язык, отлично зная, что для девчонки это крайне болезненная тема; она могла стукнуть любого, кто хоть одно плохое слово скажет в сторону её нерадивой матери. Однажды Семён Бабурин невзначай кинул: «Да её мамка шалава-та ещё, всей деревне уже отсосала», и практически сразу в его голову полетел увесистый камень, который рассёк ему бровь и прыщавую щёку, а потом прилетел и кулак; она была довольно тощей, но чокнутой настолько, что действительно могла покалечить или даже убить в порыве неконтролируемой злобы. Колотила она молча, но сильно, с чувством, и её, конечно, могли поколотить в ответ, но тогда она пускала в ход и длинные ногти, и острые зубы, и всё что попадётся под руку. Несколько раз её вызывали к директору из-за вспышек ярости, и именно тогда Рома заметил её. Он никогда не видел в ней девочку — то хрупкое, изящное создание, которое хотелось защищать, оберегать — как в Полине, для которой он хотел быть рыцарем. Нет, в Волчке он видел совсем другое, что-то почти родное, близкое его собственной звериной натуре. Завербовать её в свою банду гопников было сложно, но он завоевывал её доверие маленькими шажками, даже покалачивал тех, кто плохо выскажется о её семье; за своего батю он тоже отвоёвывал честь кулаками, несмотря на то, что сам частенько боялся его. Девчонке этого было достаточно, поэтому она примкнула к ним со временем, неофициально и молча, просто околачивалась рядом: втроём курили, шлялись чёрт знает где, кидали камни в диких уток от безделья и разговаривали. Точнее, разговаривали пацаны, а она угрюмо молчала, смотря исподлобья и ковыряя царапины на руках. Она, на удивление, была преданной, а преданность Пятифанов высоко ценил; попросит устроить кому-то взбучку или что-то украсть, отвлечь внимание — она лишь кивнёт. Полезная, верная, диковатая. Ему не было дела до того, что она была девчонкой. Скорее, волчонком. Волчок. Все трое. Только Бяша скорее был курчавым ягнёнком в волчьей шкуре, который затесался среди них, ища общения и защиты. Стаи. Он думал об этом под скрежетащий звук вращающейся маленькой юлы.