Инерция

…и утро начинается без объявления войны. Вы никому ничего не обязаны. Ничего никому не должны. Между вами — пропасть бездонная, хотя вроде и рядом легли. Никто давно не молит о помощи, не кричит, не лежит погребенный золою. Но лишь закроешь глаза — и всё как тогда: канонада, крики и усыпанные чёрным снегом дороги. Вдохнёшь её запах — она пахнет золой. Дотронешься до ладони — там старые мозоли, летописью выписанные, тяжёлым оружием выкованные. Утро начинается без объявления войны, но кажется, что она ещё дышит в них: в заплатах старых пальто, в волосах и даже в белье. Русая — когда-то — красавица просыпается. Размыкает веки. Трёт глаза уцелевшей рукой и бывало хотела приобнять — да нечем ведь. Протез скинут под кровать, запихан грубо, укрыт формой казенной. Она не смотрит на тебя. Ты не смотришь на неё, вид делаешь, что дремлешь. Она считает блики в золотых отделках потолка, пылинки в шелковых простынях. Вздыхает. Поворачивается набок и прижимает к себе ближе, почти вдавливая в грудь, укрывая пуховым одеялом. Жарко. Почти пожар. Она не смотрит на тебя — ей все равно. Ты не смотришь на неё — тебе тоже, всё же, все равно. По телу бледному алые пятна, кратеры ожогов, язвы жёлтые. Вниз от лица без глаза и протезом чёрным, неуместным, не в пору к алому. Вверх от пышного бедра, как пустынная карта. Но ты все равно тыкаешься в её шеи изгиб — носом, тоже розоватым, израненным, проводишь, дыханием целуя. Ты ведь тоже не красавица давно. Вы обе друг друга, в целом, стоите. И обе друг друга ненавидите. Тори пахнет войной. Порохом. Гарью. И сладким сияжем секса. Ты тоже им пахнешь — вся, до последней складки кожи, особенно меж ног, где все еще влажно. Вы не любите друг друга — это ясно. Обе не спите. Это тоже ясно. И молчите. Говорить сейчас — голыми, разбуженными лучами яркого декабрьского солнца, слишком уставшими — бессмысленно. За окном декабрь неподвижен, как фотография. И кажется, что мир застыл в своем безобразном стоп-кадре несчастья. Серые хлопья снега, серое небо, серые дороги и серый туман от высоких алых труб завода. Ты считаешь её вдохи. Ты не держишь обид, лишь ненависть хранишь — чтоб было уцепиться за что-то, не растаять в этих буднях, утонуть в этой душной однотипной вязи бытия. Будто бы ненависть — всё, что осталось, когда мир выгорел до хрупкой золы. И пусть она жжёт, обжигает, рвёт изнутри, убивает медленно — пусть. Пока болит — ты жива. Ты — легко воспламеняемый сосуд: внутри — испарения старых страхов, бензин желаний, капли прошлого, собранные в хрустальную колбу. Она — пламя: не раздумывающая, жадная, слишком горячая, она забирает воздух из твоих легких в поцелуе грязном, и миг — уже огонь. Поднесёшь спичку — и комната вспыхнет, поднесёшь взгляд — и старое догорает в алом блеске. Утро начинается без объявления войны. Ты — бензин. И она — пламя. Подлей — разгорится.