За чабрецом и вишней

***

Год спустя

Самолёт коснулся посадочной полосы аэропорта имени Джона Кеннеди ровно в полдень 22 декабря. За иллюминатором простирался серый, зимний Нью-Йорк — ни снега, ни солнца, только бесконечные ряды ангаров, взлётных полос и далёкие очертания Манхэттена на горизонте. Юхо прилип к окну, едва не сплющив нос об иллюминатор. — Папа, смотри! — кричал он, тыча пальцем в проплывающие внизу самолёты. — Там ещё самолёты! И ещё! И вон тот, зелёный! А почему они все разные? А мы уже прилетели? А где небоскрёбы? А мы увидим Статую Свободы? Джисон, который последние полчаса пытался собрать разбросанные по креслам раскраски, фломастеры и пустые упаковки от детского сока, устало потёр переносицу. — Солнышко, мы только приземлились. До небоскрёбов ещё надо доехать. И да, мы обязательно увидим Статую Свободы. В другой день. — А почему не сегодня? — Юхо обернулся к нему, и его жёлтые глаза горели таким искренним нетерпением, что отказать было просто невозможно. — Потому что сегодня мы заселяемся в отель, — вмешался Минхо, который заканчивал разговор с ассистентом по телефону и теперь отключался, пряча смартфон во внутренний карман пальто. — И потому что твой папа устал как собака после двенадцатичасового перелёта. — Я не собака, — вяло огрызнулся Джисон, но благодарно посмотрел на Минхо. Тот умел считывать его состояние лучше любого сканера. Ещё год назад Джисон ни за что бы не признался в усталости, а теперь просто позволял себе быть слабым, зная, что рядом есть тот, кто подставит плечо. — А я не устал! — заявил Юхо, но тут же зевнул, широко и по-детски, прикрывая рот ладошкой. — Конечно, не устал, — усмехнулся Минхо, наклоняясь и застёгивая молнию на его куртке. — Ты же у нас железный альфа. Но даже железным альфам иногда нужно поесть и поспать. Иначе заржавеют. — Альфы не ржавеют! — возмутился Юхо, но спорить дальше не стал. Он уже привык, что с двумя папами спорить бесполезно — они всегда действовали как единый организм, особенно в вопросах режима и питания. Выход из самолёта, длинный коридор, паспортный контроль (где Юхо, стоя на цыпочках, пытался заглянуть в окошко к пограничнику и громко спросил: «Дядя, а почему у вас такие строгие глаза?», отчего дядя-пограничник невольно улыбнулся и поставил штамп быстрее обычного), получение багажа — и вот они наконец на улице Нью-Йорка. Воздух был холодным, но не таким пронизывающим, как в Финляндии. Пахло выхлопными газами, чем-то жареным из уличных ларьков и, как ни странно, морем — ветер дул с океана, принося с собой солёную свежесть. Юхо, только что зевавший в зоне прилёта, мгновенно ожил. Он вырвался от родителей и побежал к стоянке такси, лавируя между чемоданами и спешащими людьми. — Юхо, стой! — крикнул Джисон, но Минхо уже рванул следом, через секунду подхватывая сына на руки и подбрасывая в воздух. — Попался, маленький альфа! — засмеялся Минхо, ловя его. — В Нью-Йорке нельзя бегать без спросу. Здесь очень быстрые машины и очень злые таксисты. — А почему злые? — спросил Юхо, повисая на отцовской шее. — Потому что они целый день стоят в пробках, — объяснил Минхо, пока Джисон догонял их с остатками ручной клади. — Представь, что ты застрял в очереди за мороженым на целый день. — Это ужасно, — согласился Юхо. — Тогда я буду осторожным. — Договорились. Лимузин, который Минхо заказал заранее, оказался огромным белым автомобилем, внутри которого можно было танцевать. Юхо немедленно потребовал включить «ту самую рождественскую музыку» и уселся на заднем сиденье, разглядывая мелькающие за окном кварталы. — Папы, смотрите! — кричал он каждые пять секунд. — Там высокий дом! А там ещё выше! А вон там вообще до неба! А почему у них пожарные лестницы снаружи? А вдруг кто-то упадёт? А здесь живут люди? А сколько этажей вон в том? Джисон и Минхо, сидящие рядом, переглядывались и улыбались. Они знали, что следующие две недели будут именно такими — бесконечные вопросы, восторг, усталость и счастье. И это было прекрасно. Отель «Плаза» встретил их рождественским убранством: огромная ёлка в холле, гирлянды, красные банты, швейцары в цилиндрах и с улыбками до ушей. Юхо, увидев ёлку, замер на месте, задрав голову так высоко, что чуть не упал назад. Минхо подхватил его за капюшон. — Она больше нашей! — выдохнул Юхо. — Намного больше! Папа, а можно нам такую же домой? — Юхо, наша ёлка три метра, — напомнил Джисон, подходя к стойке регистрации. — Эта — метров двенадцать. Она не влезет. — А если очень постараться? — Даже если очень постараться. — А если сломать потолок? — Юхо! — Ладно-ладно, — вздохнул сын, но по его лицу было видно, что идея со сломанным потолком его ещё посетит. Их люкс находился на пятнадцатом этаже и состоял из трёх комнат: спальня родителей, спальня Юхо (с отдельной ванной) и большая гостиная с панорамными окнами, выходящими прямо на Центральный парк. Юхо, вбежав в свою комнату, обнаружил, что там уже стоит небольшая ёлочка, а под ней — коробка с игрушками и книгами про Нью-Йорк. Это был подарок от отеля для маленьких гостей. — Смотрите! — закричал он, выбегая обратно в гостиную с книжкой в руках. — Тут про всё! Про небоскрёбы, про Статую Свободы, про метро! Папа, почитаешь мне сегодня? — Обязательно, — пообещал Джисон, разбирая чемодан. — Но сначала — обед. Ты есть хочешь? — Нет! То есть да! А что дадут? — Что закажешь, — ответил Минхо, доставая телефон и набирая номер рум-сервиса. — Мы же в Нью-Йорке, детка. Здесь исполняют любые желания. — Любые? — глаза Юхо расширились. — Тогда я хочу пиццу! Большую! Целую! — Одну пиццу на троих, — поправил Минхо. — Мы тоже есть хотим. — А можно с разными кусочками? Чтобы у каждого был любимый? — Можно, — кивнул Джисон. — Заказывай. Юхо важно подошёл к телефону и, когда Минхо соединили с кухней, продиктовал заказ: «Здравствуйте, дядя повар. Принесите, пожалуйста, одну большую пиццу. Половина с грибами для папы, половина с мясом для папы Минхо, и четыре кусочка только с сыром для меня. И ещё лимонад. И ещё… — он задумался, — можно мне маленькое пирожное? Ну пожалуйста? Я хороший мальчик!» В трубке что-то ответили, и Юхо, сияя, передал трубку Минхо. — Они сказали «да»! — сообщил он Джисону. — Пирожное будет! — Ты невозможный, — засмеялся Джисон, притягивая сына к себе и целуя в макушку. — Просто невозможный. — Ага, — согласился Юхо. — Я в папу Минхо. — Это почему это? — возмутился Минхо, вешая трубку. — Потому что ты тоже всегда добиваешься, чего хочешь, — объяснил маленький альфа. — Папа так рассказывал. Джисон покраснел. Минхо удивлённо поднял бровь. — Рассказывал? Интересно-интересно. И что именно ты рассказывал? — Неважно, — отмахнулся Джисон, прячась в спальне. — Идите мойте руки. Пицца скоро будет.

***

Утро 23 декабря выдалось солнечным, но морозным. За окном сверкал свежевыпавший снег — всего пара сантиметров, но для Юхо, который привык к финским сугробам, это было настоящим чудом. — Снег! — завопил он, вбегая в спальню родителей и прыгая на кровать. — Папы, там снег! Настоящий нью-йоркский снег! Вставайте! Пойдём гулять! Джисон простонал что-то нечленораздельное и натянул одеяло на голову. Минхо, который уже не спал, а читал новости в телефоне, улыбнулся и сел в кровати. — Иди умойся и оденься, — сказал он сыну. — А мы пока закажем завтрак. Идёт? — Идёт! — Юхо спрыгнул с кровати и умчался в свою комнату. Минхо отложил телефон и посмотрел на спящего Джисона. Тот лежал, свернувшись калачиком, его чёрное каре разметалось по подушке, лицо было расслабленным и мирным. Таким, каким Минхо любил его больше всего — без масок, без напряжения, просто его Джей. — Доброе утро, — тихо сказал он, убирая прядь волос с его щеки. — Отстань, — пробормотал Джисон, но в его голосе не было злости. — Ещё рано. — Уже восемь. Юхо требует снега. — Пусть требует завтра. — Он требует сегодня. Джисон приоткрыл один глаз, посмотрел на Минхо и вздохнул. — Ты с ним заодно. — Всегда, — согласился Минхо и поцеловал его в лоб. — Вставай, соня. Нас ждут великие приключения. Завтракали они внизу, в ресторане отеля, где для Юхо принесли специальный детский стульчик и набор цветных карандашей с раскраской на тему Нью-Йорка. Он сидел и старательно раскрашивал Статую Свободы в зелёный цвет (хотя в жизни она, как ему объяснили, была зелёной только от времени), параллельно уплетая оладьи с кленовым сиропом. — Папа Минхо, — спросил он с набитым ртом, — а мы сегодня пойдём смотреть на небоскрёбы? — Сегодня мы пойдём гулять по Центральному парку, — ответил Минхо, отпивая кофе. — А завтра — на небоскрёбы. Идёт? — А там есть горки? В парке? — Должны быть. И каток есть. Хочешь покататься на коньках? — Хочу! — Юхо засиял. — Папа, а ты пойдёшь? Джисон, который пил свой зелёный чай и пытался проснуться, поморщился. — На коньках? Солнышко, я лучше посмотрю. — Папа боится, — объяснил Минхо с серьёзным лицом. — Он думает, что упадёт и сломает свою красивую попку. — Минхо! — возмутился Джисон, краснея. — При ребёнке! — А что такое попка? — тут же заинтересовался Юхо. — Это такая часть тела, — начал Минхо, но Джисон перебил его, бросив салфетку. — Хватит! Мы идём в парк. Сейчас же. Юхо засмеялся, довольный, что родители снова ведут себя как обычно — подкалывают друг друга, но при этом светятся счастьем. За последний год он привык к этим их разговорам, к этим взглядам, к тому, как папа Минхо всегда кладёт руку на плечо папе Джисону или поправляет ему шарф. Это было нормально. Это было его семьёй. Центральный парк в декабре оказался сказочным местом. Дорожки были расчищены, деревья стояли в инее, а на пруду катались на коньках десятки людей. Юхо, увидев это, чуть с ума не сошёл от восторга. — Папы, смотрите! Они летают! Прямо по льду! Я тоже так хочу! — Полетаем, — пообещал Минхо, ведя их к пункту проката коньков. — Но сначала найдём, где переобуться. Они взяли коньки напрокат — для Минхо и Юхо, потому что Джисон категорически отказался и устроился на скамейке с видом на каток, закутавшись в свой белый кашемировый шарф и держа в руках стаканчик с горячим какао. — Ты точно не хочешь? — спросил Минхо в последний раз, уже стоя в коньках и держа за руку нетерпеливо подпрыгивающего Юхо. — Точно, — улыбнулась Джисон. — Идите. Я поснимаю. И он снимал. Как Минхо, придерживая сына за талию, учил его делать первые шаги по льду. Как Юхо смеялся, когда у него получалось проехать несколько метров самостоятельно, а потом падал в сугроб на обочине. Как Минхо поднимал его, отряхивал и ставил снова. Как они кружились в медленном вальсе, потому что Юхо потребовал «танцевать как в том фильме». Сердце Джисона переполнялось такой нежностью, что, казалось, ещё чуть-чуть — и оно лопнет, разбрызгав вокруг вишнёвый сироп. Он смотрел на этих двоих — самого важного альфу в его жизни и маленького альфу, который был их общим чудом, — и не верил своему счастью. Телефон завибрировал. Джисон глянул на экран — мать Минхо прислала фото. На нём они с мужем сидели у камина в своём сеульском доме, держа в руках рождественские носки, а на переднем плане красовалась огромная коробка, которую они приготовили для отправки в Нью-Йорк. Подпись: «Не открывайте до Рождества! Целуем вас, наши американцы». Джисон улыбнулся и отправил в ответ селфи с чашкой чая на фоне катка. Через минуту пришёл ответ: «Где Минхо? Почему ты один? Этот бездельник бросил тебя?» «Учит сына кататься на коньках», — написал Джисон. «Ах, ну тогда прощается. Присматривай за ними!» Джисон присматривал. Он вообще делал это постоянно, просто теперь его гиперопека обрела более здоровые формы. Он всё ещё просыпался, если Юхо кашлял во сне, и всё ещё проверял его температуру на ощупь, но теперь рядом был кто-то, кто мог сказать: «Дыши, я здесь», и это работало лучше любых успокоительных. Через час они вернулись — раскрасневшиеся, мокрые от снега, но счастливые. — Папа, я научился! — закричал Юхо, бросаясь к нему. — Я почти не падал! Папа Минхо сказал, что у меня талант! — У тебя талант во всём, — серьёзно сказал Джисон, вытирая его мокрые волосы шарфом. — Ты же мой сын. — И папы Минхо тоже, — напомнил Юхо. — И его тоже, — согласился Джисон, поднимая глаза на Минхо. Тот стоял, улыбаясь, и в его взгляде было столько любви, что Джисону стало жарко даже в мороз. — Идёмте греться, — сказал Минхо, подходя и обнимая их обоих. — Я знаю одно место, где делают лучший горячий шоколад в городе. — Горячий шоколад! — Юхо подпрыгнул. — С маршмелками? — С целыми горами маршмелок, — пообещал Минхо. Кафе оказалось маленьким и уютным, спрятанным в одном из переулков, выходящих на парк. Внутри пахло корицей, ванилью и праздником. Они заняли столик у окна, с которого было видно заснеженные деревья и спешащих куда-то нью-йоркцев. Юхо, получив свою кружку с шоколадом, украшенную взбитыми сливками и маршмелками, выглядел абсолютно счастливым. — Папы, — сказал он, отрываясь от кружки, — а это теперь всегда так будет? — Что именно? — спросил Джисон. — Ну, мы втроём. Путешествия. Праздники. Чтобы вы были рядом. Всегда. Джисон и Минхо переглянулись. Этот вопрос они обсуждали много раз, но от детской непосредственности он звучал по-новому. — Всегда, солнышко, — ответил Джисон, беря его за руку. — Мы теперь всегда будем вместе. — И ты, папа Минхо, не уйдёшь? — повернулся Юхо к нему. — Никогда, — твёрдо сказал Минхо. — Я пришёл и остался. Навсегда. Юхо кивнул, удовлетворённый, и снова уткнулся в шоколад. Для него это было просто — если папы сказали, значит, так и будет. Взрослые вообще всё усложняют. После кафе они пошли гулять дальше. Юхо быстро устал и через час запросился на руки. Минхо без лишних слов подхватил его, усадил себе на плечи, и маленький альфа возвышался над толпой, как капитан корабля, правящий в сторону Пятой авеню. — Смотри, папа, там ёлка! — закричал он, указывая на главную рождественскую ель у Рокфеллер-центра, уже украшенную и сияющую тысячами огней. — Вижу, солнышко, — ответил Джисон, идя рядом и держа Минхо за локоть, чтобы не потеряться в толпе. Они остановились у катка перед Рокфеллер-центром, самым известным катком в мире. Там было ещё больше народу, играла музыка, и пары кружились в вальсе под открытым небом, пока над ними нависали золотые статуи и американские флаги. — Красиво, — тихо сказал Джисон, глядя на эту сказку. — Ага, — согласился Минхо, но смотрел не на каток, а на него. Джисон поймал его взгляд и улыбнулся. — Что? — Ничего, — Минхо пожал плечами. — Просто думаю, как мне повезло. — Ты купил билет в лотерею? — Я встретил тебя в университете, — поправил Минхо. — Это был выигрышный билет. Остальное — мелочи. С плеч раздалось громкое: «Фу, папы целуются!» Они оба рассмеялись. — Мы не целуемся, — сказал Минхо, задирая голову. — Ещё как целуетесь! Глазами! Я всё вижу! Джисон спрятал лицо в воротник пальто, пряча смущение. Юхо рос слишком наблюдательным. Но внутри всё пело от счастья. Именно так он представлял себе семью в самые тёмные ночи, когда думал, что навсегда один. И вот она — настоящая, тёплая, с запахом чабреца и вишни, смешанным с уличным воздухом и сладкой ватой. Вечером они вернулись в отель, уставшие, голодные и абсолютно счастливые. Юхо едва добрался до кровати и уснул, даже не поужинав, прижимая к себе плюшевого Джумбо, купленного днём в одном из магазинов. Джисон укрыл его одеялом, поцеловал в лоб и вышел в гостиную, где Минхо уже разливал по бокалам вино. — Выдохся? — спросил он, протягивая бокал. — Полностью, — признался Джисон, падая на диван рядом с ним. — Он неугомонный. — В кого бы это? — усмехнулся Минхо. — В тебя, конечно. Я в его возрасте был тихим и послушным. — Врёшь, — Минхо чмокнул его в висок. — Ты в его возрасте уже строил карьеру и никому не доверял. — Это потом, — отмахнулся Джисон. — А сначала был тихим. — Ну да, ну да. Они сидели в тишине, глядя на огни ночного города за окном. Завтра был сочельник, а послезавтра — Рождество. И впервые в жизни Джисон не боялся праздников. Не боялся, что будет один. Не боялся, что не справится. Потому что рядом были они — его альфа и их сын. — Знаешь, о чём я думаю? — тихо спросил Минхо. — О чём? — О том, что год назад я только начинал завоёвывать твоё доверие. А сейчас мы здесь. Вместе. Семья. — Ты хорошо постарался, — улыбнулся Джисон. — Я очень старался, — согласился Минхо. — Ты того стоил. Джисон прижался к его плечу, чувствуя, как напряжение последних дней отпускает его. — Я люблю тебя, — прошептал он. — И я тебя, — ответил Минхо, целуя его в макушку. — И его. Обоих.

***

Утро 24 декабря началось с того, что Юхо влетел в их спальню с криком: «Сегодня Рождество! Можно подарки?!» — Сегодня сочельник, — сонно пробормотал Джисон, пытаясь натянуть одеяло на голову. — Подарки завтра. — Но я хочу сегодня! — Юхо запрыгнул на кровать и начал скакать по ней, как горный козлик. — Папа Минхо! Скажи ему! Минхо приоткрыл один глаз и, несмотря на ранний час, улыбнулся. — А давай сделаем так. Сегодня мы пойдём и купим тебе один маленький подарок. А завтра будут все остальные. — Два! — тут же начал торговаться маленький альфа. — Один. — Полтора? — Полтора не бывает, — засмеялся Джисон, сдаваясь. — Ладно, один. Но ты дашь нам поспать ещё полчаса. — Нет, — отказал Юхо, усаживаясь между ними. — Я буду ждать тут. И охранять ваш сон. — Охранять? — Минхо приподнялся на локте. — От кого? — От Санты. Вдруг он перепутает и принесёт подарки сегодня, а вы не заметите? — Логика, — признал Джисон. — Железная. Они провалялись в кровати ещё час, просто болтая и обнимаясь. Юхо рассказывал свои сны, в которых он летал над Нью-Йорком на огромной пицце, и требовал, чтобы папы тоже попробовали такую пиццу. Потом они заказали завтрак в номер, и Юхо снова получил свою любимую яичницу с беконом, чем вызвал очередной приступ смеха у Минхо. — Когда-нибудь у него будет инфаркт от холестерина, — вздохнул он. — Не каркай, — шикнул Джисон, но в его голосе не было тревоги. Только лёгкая, спокойная забота. После завтрака они отправились на прогулку. План на день был насыщенным: сначала Таймс-сквер, потом обед в итальянском ресторане в Гринвич-Виллидж, а вечером — обратно в отель, чтобы устроить «домашний» сочельник с ёлкой и фильмами. Таймс-сквер оказалась безумной даже для привычного ко всему Джисона. Огромные рекламные щиты, толпы туристов, уличные артисты, люди в костюмах персонажей, которые пытались заманить их на фото за деньги. Юхо сначала испугался гигантского Элмо, но потом, когда понял, что это просто переодетый дядя, потребовал сфотографироваться со всеми. — С Черепашками-ниндзя! Со Спанчбобом! С Элмо! Ещё раз с Элмо! Они нафоткались так, что у Джисона заболели щёки от улыбки. Но это была хорошая боль. В какой-то момент к ним подошла девушка с микрофоном и оператором — судя по всему, снимали сюжет о туристах в Рождество. — Excuse me, sir, — обратилась она к Минхо на английском, — can we ask you a few questions? You have such a beautiful family! Минхо посмотрел на Джисона, тот слегка пожал плечами — мол, решай сам. — Sure, — улыбнулся Минхо своей обаятельной улыбкой. — Why not. — Where are you from? — спросила девушка. — We're from Finland, — ответил Минхо. — But originally from South Korea. — And this handsome young man? — она перевела камеру на Юхо, который тут же принял серьёзный вид. — I'm their son! — гордо заявил Юхо на английском, которым уже прилично владел благодаря занятиям с репетитором. — I'm five years old! — Wow, you speak English so well! — восхитилась девушка. — What's your name? — Юхо, — ответил мальчик, и тут же поправился: — Yuho. Like... like a cool name! — Yuho! That's an amazing name! And what do you want for Christmas? Юхо задумался, потом посмотрел на родителей и сказал: — I already have everything I want. My dads. У Джисона перехватило дыхание. Он смотрел на сына, который только что сказал миллионам потенциальных зрителей (если сюжет выйдет в эфир) то, о чём они с Минхо мечтали, но боялись произнести вслух. У него есть двое родителей. Двое. Девушка-журналист тоже на секунду замерла, но потом расплылась в улыбке. — That's the sweetest thing I've heard all Christmas! — воскликнула она. — Thank you so much! Merry Christmas! — Merry Christmas! — хором ответили они. Когда оператор выключил камеру и они отошли, Джисон присел перед Юхо на корточки. — Солнышко, — тихо сказал он. — Ты сказал про двух пап. Ты уверен, что хочешь, чтобы об этом узнали? Юхо посмотрел на него своими жёлтыми глазами, такими серьёзными для пятилетнего ребёнка. — А почему нет? — спросил он. — Вы же мои папы. Самые лучшие. Пусть все знают. Минхо положил руку на плечо Джисону, чувствуя, как тот дрожит. — Он прав, — тихо сказал Минхо. — Мы не должны прятаться. Не больше. Джисон кивнул, прикусывая губу, чтобы не расплакаться прямо посреди Таймс-сквер. Он поднялся и крепко обнял сына. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Больше всего на свете. — Я знаю, папа, — ответил Юхо, обнимая его в ответ. — Я тебя тоже. Обед в итальянском ресторане был долгожданной передышкой. Место оказалось уютным, с камином, клетчатыми скатертями и настоящей пиццей, которую пекли в дровяной печи прямо в зале. Юхо, уставший от впечатлений, клевал носом над тарелкой с пастой, но мужественно боролся со сном. В какой-то момент его голова упала на стол, и он заснул, сжимая в руке вилку с намотанными спагетти. Минхо осторожно вынул вилку из его пальцев, вытер сыну губы салфеткой и пересадил к себе на колени. Юхо даже не проснулся, только причмокнул и уткнулся носом в отцовскую грудь. — Наш герой выдохся, — тихо сказал Минхо, поглаживая сына по спине. Джисон смотрел на них — на большого, сильного альфу, держащего на руках спящего мальчика, — и чувствовал, как глаза защипало. Не от грусти. От переполнявшей его благодарности. — Спасибо, — прошептал он. Минхо поднял взгляд. — За что? — За всё. За то, что ты есть. За то, что не сдался тогда, в Стокгольме. За то, что терпел мой характер и мои страхи. За то, что стал ему отцом. Настоящим. Минхо молчал, глядя на него поверх головы сына. Потом протянул руку через стол и сжал пальцы Джисона. — Ты растил его один, — сказал он. — Ты — герой. Я просто пришёл и остался. Это самое лёгкое, что я делал в жизни. — Лёгкое? — не поверил Джисон. — Самое лёгкое, — подтвердил Минхо. — Потому что любить вас — это как дышать. Ты не думаешь об этом, ты просто делаешь. Джисон прикусил губу, чтобы не расплакаться прямо в ресторане. — Ты невозможный. — Знаю, — улыбнулся Минхо. — Но ты меня выбрал. В отель они вернулись поздно. Юхо проспал всю дорогу в такси и проснулся только тогда, когда Минхо вынимал его из машины. — Мы где? — сонно спросил он, протирая глаза. — Дома, — ответил Джисон, имея в виду отель. — Сейчас будем наряжать ёлку. — Ёлку! — Юхо мгновенно проснулся. — Мы купили ёлку? — Мы купили маленькую ёлочку, — подтвердил Минхо. — И игрушки. Будем украшать. В номере их ждала небольшая, но пушистая ёлка в горшке, коробка с игрушками и гирляндами, а ещё — бутылка шампанского для взрослых и детский сидр для Юхо, заботливо оставленные персоналом отеля. Украшение ёлки превратилось в семейный ритуал. Юхо вешал игрушки куда попало — на нижние ветки, на верхние, куда мог дотянуться, и даже на соседний стул, потому что «ёлка же хочет, чтобы у неё были друзья». Минхо водружал на макушку звезду, а Джисон распутывал гирлянды и закреплял их так, чтобы ёлка сияла равномерно. Когда всё было готово, они выключили свет в гостиной и сели на диван, глядя на мерцающие огоньки. Юхо сидел между ними, прижимая к себе Джумбо, и его глаза тоже сияли. — Красиво, — прошептал он. — Как в сказке. — Как в самой лучшей сказке, — согласился Минхо. — Папы, — вдруг сказал Юхо, — а можно я вам стих расскажу? Мы в садике учили. — Конечно, солнышко, — улыбнулся Джисон. Юхо выпрямился, принял важный вид и начал: Снег идёт, снег идёт, Скоро праздник — Новый год! Ёлка в гости к нам пришла, Детям радость принесла. Он немного сбился, но продолжил: Дед Мороз идёт с мешком, С белым-белым посошком. Всем подарки принесёт И водить нас в хоровод! Закончив, он смущённо посмотрел на родителей. — Молодец, — похвалил Минхо, хлопая. — Настоящий артист. — В папу, — хмыкнул Джисон. — Я тоже в его возрасте стихи читал. — А я в его возрасте по деревьям лазил, — признался Минхо. — Хорошо, что он в тебя пошёл. — Он в нас обоих пошёл, — возразил Джисон, обнимая сына. — Самый лучший. — А можно теперь мультик? — тут же воспользовался моментом Юхо. — Можно, — разрешил Джисон. — Один. И потом спать. — Два! — Один. — Один с половиной? — Не выдумывай, — засмеялся Минхо. — Один мультик, но длинный. «Гринч» пойдёт? — Ура! — завопил Юхо, и они устроились на диване смотреть рождественскую историю про того, кто украл праздник, но потом подобрел. Юхо уснул на середине мультика, прямо на плече у Минхо. Они снова перенесли его в кроватку, укрыли одеялом, поцеловали и вернулись в гостиную. — Ну что, — сказал Минхо, доставая из кармана маленькую бархатную коробочку. — Я обещал тебе подарок сегодня. Джисон замер. Сердце пропустило удар. Минхо открыл коробочку. Внутри, на чёрном бархате, лежало два кольца. Простые, платиновые, с тонкой гравировкой внутри. На одном было выгравировано «вишня», на другом — «чабрец». — Я не прошу тебя выходить за меня замуж прямо сейчас, — тихо сказал Минхо. — Я знаю, мы не говорили об этом. Но я хочу, чтобы ты знал: я готов. Когда ты будешь готов. А пока… это просто обещание. Что я твой. Что мы — твои. Джисон смотрел на кольца и не мог вымолвить ни слова. Он думал о том дне в Стокгольме, когда запах чабреца ударил в нос, заставив сердце остановиться. О том, как он боялся, ненавидел, отталкивал. О том, как Минхо терпел, ждал, любил. О Юхо, который спал в соседней комнате и называл их обоих папами. О доме в Финляндии, который перестал быть крепостью и стал настоящим домом. — Да, — наконец выдохнул он. — Что «да»? — не понял Минхо. — Да, я готов. Выходить за тебя. Когда захочешь. Завтра. Через год. Неважно. Я готов быть твоим. Навсегда. Минхо смотрел на него с таким выражением, будто Джисон подарил ему все звёзды с неба. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — Джисон улыбнулся, и слёзы всё-таки потекли по щекам. — Ты ворвался в мою жизнь, сломал все мои стены, заставил меня поверить в любовь снова. И ты подарил моему сыну отца. Чего мне ещё ждать? Минхо взял его руку и надел кольцо с гравировкой «чабрец» на безымянный палец Джисона. Потом протянул ему второе кольцо. Джисон, смеясь и плача одновременно, надел кольцо с «вишней» на палец Минхо. — Теперь ты мой, — сказал Минхо, рассматривая кольцо на его руке. — Мы друг друга, — поправил Джисон. — Всегда. Они сидели у окна, переплетя пальцы, и смотрели на огни ночного города. Где-то внизу шумел Нью-Йорк, но здесь, наверху, был их собственный, тихий мир. — Как думаешь, что скажет Юхо? — спросил Минхо. — Думаю, он скажет: «Наконец-то!», — засмеялся Джисон. — Он же у нас всё знает лучше всех. — Это точно. Весь в тебя. — В тебя, — возразил Джисон. — В нас обоих, — примирительно сказал Минхо и поцеловал его.

***

Юхо проснулся первым. Солнце только начинало золотить верхушки небоскрёбов, а он уже был на ногах, потому что сегодня — сегодня был тот самый день! Он выбежал в гостиную и замер. Под ёлкой громоздилась целая гора подарков — разноцветных коробок, перевязанных лентами, с бантами и блёстками. Там были подарки для него, для папы, для папы Минхо, и даже для Джумбо (маленькая коробочка с бантиком, внутри которой, как Юхо потом узнает, лежал миниатюрный шарфик для слона). — Папы! — закричал он, вбегая обратно в спальню. — Вставайте! Санта пришёл! Смотрите, сколько всего! Джисон и Минхо, которые уже не спали (они разговаривали почти до утра, разглядывая кольца и строя планы), притворились, что только проснулись. Это был их маленький ритуал — дать Юхо возможность разбудить их, почувствовать себя главным героем праздника. — Ого! — сказал Минхо, садясь в кровати. — Неужели Санта правда пришёл? — Правда! — Юхо прыгал на месте. — Идёмте скорее! Они втроём пошли в гостиную, и Юхо, как самый маленький, получил почётное право раздавать подарки. — Это тебе, папа! — протянул он Джисону коробку. — И это тебе, папа Минхо! А это мне! И это мне! И это тоже мне! — А мне кажется, — заметил Джисон, разглядывая гору подарков для сына, — что Санта немного перепутал и отдал тебе всё. — Не перепутал, — уверенно заявил Юхо. — Я же хороший мальчик. — Это точно, — согласился Минхо. — Ну, давай открывать. Юхо расправлялся с подарками, как маленький ураган. Летели ленты, шуршала бумага, и вот уже вокруг него образовалась гора из обёрток, бантов и коробок. Он получил коллекцию динозавров, о которой мечтал, набор юного химика (с настоящими (!) безопасными реактивами), книгу про космос с объёмными картинками, новый конструктор и, конечно, обещанную ракету, которая умела летать на пять метров вверх. — Это лучшее Рождество в моей жизни! — объявил он, сидя среди этого великолепия. — В твоей жизни пока было только пять Рождеств, — напомнил Джисон. — И все они лучшие! Но это — самое-самое! Джисон и Минхо обменялись улыбками. Они тоже получили подарки — друг от друга и от Юхо. Минхо подарил Джисону редкое издание книги его любимого автора, которое искал полгода, и сертификат на спа-процедуры. Джисон подарил Минхо дорогой кожаный портфель, который тот давно присматривал, и набор для виски с гравировкой. А от Юхо они получили рисунки — папа с вишнёвым деревом вместо головы (Джисон), папа с пакетиком чая вместо головы (Минхо) и маленький альфа с ромашкой, потому что «я же ещё маленький, у меня запах молочный, но скоро будет чай». — Это шедевр, — сказал Минхо, разглядывая рисунок. — Повесим в гостиной? — Обязательно, — согласился Джисон. — В рамку и на самое видное место. А потом Юхо заметил кольца. — Ой, — сказал он, глядя на их руки. — А это что? Джисон и Минхо переглянулись. Они планировали сказать ему сегодня, но не знали, как начать. А Юхо, как всегда, всё сделал за них. — Это, солнышко, — начал Джисон осторожно, — значит, что мы с папой Минхо… решили быть вместе. Навсегда. Официально. — Вы же и так вместе, — удивился Юхо. — Ну, теперь официально, — добавил Минхо. — Мы поженимся. Когда-нибудь скоро. Ты не против? Юхо задумался. Это был важный вопрос для маленького альфы. — А ты будешь жить с нами? — спросил он у Минхо. — Я уже живу с вами, — напомнил тот. — А ты не уйдёшь? — Никогда. — А ты будешь всегда защищать папу? — Всегда. — А меня? — Особенно тебя. Юхо серьёзно посмотрел на Минхо, потом на Джисона, потом снова на Минхо. — Тогда ладно, — сказал он. — Женитесь. Только колечки красивые. Можно мне потом такое, когда вырасту? — Когда вырастешь, — пообещал Минхо. — Обязательно. — А можно я буду у вас свидетелем? — спросил Юхо. — А ты знаешь, кто такой свидетель? — Это который стоит рядом и смотрит, чтобы всё по-честному, — объяснил Юхо. — Я в мультике видел. — Тогда обязательно, — засмеялся Джисон. — Ты будешь самым лучшим свидетелем. Юхо кивнул, удовлетворённый ответом, и снова нырнул в гору подарков. Для него это было просто и естественно — папы любят друг друга, папы любят его, и теперь у них будут красивые колечки. Всё как у людей. А они сидели рядом, на полу, среди разноцветных лент и обёрточной бумаги, и держались за руки. Их сын был счастлив. Они были счастливы. За окном падал снег, внизу гудел Нью-Йорк, а впереди была целая жизнь. — С Рождеством, семья, — тихо сказал Минхо. — С Рождеством, — ответил Джисон, прижимаясь к его плечу. — С Рождеством! — закричал Юхо, натягивая на голову коробку из-под конструктора. — Я космонавт! Лечу на Луну! Папы, вы со мной? — Всегда, солнышко, — ответил Джисон. — Всегда. И это было правдой. Самой главной правдой в мире.

***

26 декабря они вылетали обратно в Хельсинки. Утро было пасмурным, но настроение оставалось праздничным. Юхо всю дорогу до аэропорта тараторил без умолку, перечисляя всё, что видел и что ему понравилось: — И каток, и ёлка большая, и Элмо, и пицца, и динозавры, и подарки, и колечки! А можно мы сюда ещё приедем? На следующее Рождество? — Посмотрим, — уклончиво ответил Джисон, который уже мысленно планировал следующий отпуск. Может быть, весной? Или летом? Нью-Йорк летом, говорят, тоже прекрасен. В аэропорту, пока они ждали посадки, Юхо умудрился подружиться с девочкой из соседней семьи, тоже летящей в Хельсинки. Они вместе играли в динозавров, и Юхо с важным видом рассказывал новой знакомой, что у него два папы и что они скоро поженятся, и что он будет свидетелем. — У тебя классные папы, — сказала девочка, глядя на Джисона и Минхо, которые пили кофе и тихо переговаривались. — Ага, — согласился Юхо. — Самые лучшие. В самолёте он быстро уснул, утомлённый впечатлениями, и проспал почти весь полёт. Джисон и Минхо сидели рядом, держась за руки, и смотрели, как за иллюминатором проплывают облака. — Знаешь, — тихо сказал Джисон, — я ведь никогда не думал, что у меня будет такое. Семья. Настоящая. С тобой. С ним. — А я думал, — ответил Минхо. — Все семь лет, пока тебя не было. Я думал, что где-то ты есть, и что однажды я тебя найду. И что у нас будет всё. — И нашёл. — И нашёл. Минхо поднёс его руку к губам и поцеловал кольцо. — Знаешь, что я понял за этот год? — спросил он. — Что? — Что счастье — это не когда у тебя много денег или славы. Счастье — это когда ты просыпаешься и знаешь, что рядом с тобой люди, ради которых ты готов на всё. Это когда ты смотришь на спящего ребёнка и чувствуешь, что сердце сейчас разорвётся от нежности. Это когда ты держишь за руку того, кого любишь, и понимаешь, что неважно, что было в прошлом. Важно только то, что есть сейчас. Джисон молча кивнул, прижимаясь к его плечу. Слёзы снова подступали, но это были хорошие слёзы. Слёзы благодарности. — Я люблю тебя, Ли Минхо, — прошептал он. — А я люблю тебя, Хан Джисон, — ответил Минхо. — Всегда любил. И всегда буду. Самолёт летел на восток, навстречу солнцу, которое уже вставало над Атлантикой. В салоне было тихо, только мерно гудели двигатели да посапывал во сне маленький альфа, сжимавший в объятиях плюшевого слона. Впереди был их дом в Финляндии, заснеженные сосны, тишина озера и долгая, счастливая жизнь. С запахом вишни и чабреца, с детским смехом и теплом надёжных рук. И это было самым лучшим Рождеством в их жизни. — КОНЕЦ —