Veļu laiks

      — Как тебя звали, деточка?       Она не оборачивается к слепой старухе. Сидит на краю кровати, собирает хороводом цветы — один за другим. Для таких обыденных, людских дел совсем не создана — пальцы, отмёрзшие и непривыкшие к работе аккуратной, едва справляются с нехитрым делом.       Старуха скрипит старым креслом, беспокойно ёрзает, точно впервые за всю жизнь вдруг стало страшно заглянуть в глаза смерти — даром, что совсем ослепла. И всё же вопрошает голосом хриплым, тихим, почти испуганным:       — Разве моё время уже пришло?       Она выпрямляется, а после и вовсе встаёт. Подходит к старухе, венчает её венком, наклоняется близко-близко — та не чувствует ни чужого дыхания, ни касаний. Щурит слепые глаза, морщинится. Может, понимает всё, а может, поздно уже понимать. Спрашивает лишь отчего-то:       — Даже не угостишься ужином?       Этот ужин был приготовлен не для неё.       Вели непослушны, точно дети, чью руку отпустила Мать. Потом — не поймать будет. А у неё и без того работы столько, что сможет собирать души до следующей жатвы.       И всё же выполняет последнюю просьбу, плетёт венок, позволяет задержаться ещё-ещё, погреть продрогшие в могиле кости подольше, насладиться оставленной едой — родственники уже не горюют, но помнят.       Но время действительно пришло. Она берёт старуху за руку, тянется ладонью к лицу…       — А ты нежнее, чем мне помнилось. Оттого ли, что всего лишь деточка?       …и закрывает глаза. жди, жди, Мать Велей, жди — вот идёт та, кого ты ждала.       Она выходит обратно на мороз, оставляя позади тёплый дом. Души тянутся к ней, облепляют второй кожей. Стоит протянуть руку в ответ — все они разбегаются, оставляя после себя один лишь туман да студёный ветер.       Вели непослушны, точно дети, от которых Мать отвела взгляд на миг. Потом — не поймать будет. Выбора у неё, впрочем, нет, кроме как вернуть каждую непослушную велю домой.       К Матери.       Бредёт через сугробы. Была бы чуть живее, чуть ласковее, чуть человечнее — продрогла бы до самых ушей, но её не трогает даже лёгкий румянец. И всё же замирает, отчего-то, на миг. Снег укрывает платком волосы себе под цвет, путается в белёсых ресницах. Она поднимает взгляд к небу.       Вдалеке завыли волки.       Луна ещё высоко на небе, значит, её работа не окончена. Лишь после восхода солнца посмеет последовать по его пути — через море, на запад, до края света.       Ходит от дома к дому, заглядывает в потухшие окна, не тревожит тишину. Не бросает и взгляда на съестное, оставленное на столе. Не нужны ей ни яблоки, ни пироги. Всё это — не для неё приготовлено, но Мать бы полакомилась вдоволь. Она же лишь умывает руки тёплой водой, а после неслышно проходит вглубь дома.       Тёплого       тёплого       дома.       Не слышит ни зова, ни плача — чувствует лишь уют да любовь, оберегающую эту семью от всего плохого. Должна уйти, но задерживается — ещё на короткий миг. Бродит по тёмным коридорам, пока не замечает приоткрытую дверь. Белой кошкой прошмыгивает внутрь, ни половицы не скрипнуло под босыми пятками.       Проходит вдоль полосы лунного света, что проливается в комнату из окна. Заглядывает в кроватку, наклоняется близко-близко — заглядывает в лицо спящего ребёнка.       Обещанная ей душа, но время ещё не пришло.       Хочет отпрянуть, как младенец просыпается. Смотрит на неё — и видит взаправду, а глаза — ясные. Не чувствует страха, и всё же тянется прикрыть ему глаза, а тот хватается всей ладошкой за её палец. Хохочет беззубо, тревожит покой — слишком громкий для вели, слишком тёплый. Она наблюдает за ним и двинуться боится — слишком тихая для человека, слишком холодная.       Её собственная люлька была из льда и холода, а руки Матери не согревали и не ласкали. Рождена была не ради любви — вопреки.       Она уходит за миг, как двери комнаты открывает встревоженная мать. Застаёт лишь ветер, встревоживший занавески, и хохочущего ребёнка. Подходит ближе, берёт его на руки, убаюкивая, и подходит к окну.              А там — ничего, кроме снегов и ветров.