Картина моей любви

      Чувства художника можно понять сразу. То, как ложатся краски, с какой интенсивностью, резкостью или, может быть, наоборот, бережностью и осторожностью человек орудует кистью, может многое сказать о чувствах, испытываемых в данный момент.       О музе, что сподвигла на эту картину. О мелодии, что играет в душе. О прекрасной, спокойной мелодии, с нотками гитары, с нежным женским голосом. Этот голос прекрасен, спокоен, и мазки по холсту ложатся нежно, с резким, но таким же трепетным обрывом.       Песня в душе может быть сочетанием совершенно разных эмоций, разных чувств. И отображаться оно будет на картине столь же многогранно — спокойные, величественные стволы деревьев, где каждый блик, каждый узор, каждая тень и вьяминка прорисованы с дотошной точностью.       Широкие, уверенные мазки для каждой ветви, каждого ствола. Эмоциональность художницы. Нельзя писать картину, не испытывая эмоций. И эти, четкие, размашистые движения кистью говорили о её внутренней борьбе, выливающейся в картину.       Но тут же стволы и ветви оживали, когда Суёль добавляла блики, прорисовывала дупла. Так скупрулёзно, так точечно и детально, словно эта борьба застыла в её жизни. Словно или она не скончалась, или девушка намеренно её заморозила, чтобы выудить из своей души все эмоции.       Корни темных деревьев медленно, но верно прорисовывались массивно уходящими в землю, покрытую абсолютно белым снегом, словно автор сея произведения, как бы ни боролась, не хотела отпускать ситуацию, цеплялась в неё так же сильно, как и прорисованные корни. Потому что она ждала, она надеялась. Она верила, что всё будет хорошо. Как бы ни было плохо, всё будет хорошо.       Потому что её любовь — с болью, с тревогами, с проблемами, никуда не исчезала. Как бы сильно ни хотелось Суёль сдвинуться с этой мёртвой точки, разрешить ситуацию уже хоть к какому-то из исходов, она не могла. И детали всё чётче прорисовывались, образуя заснеженный лес. Каждое пятнышко на снегу, каждый блик солнца на коре, — всё это проходило через разум девушки, что, закусив губу, сосредоточенно выписывала на холсте.       Любовь. Боль. Боязнь ошибки. Желание удержать то, что есть.       Но руки пошли дальше, и кисть двинулась за ними, внося самую потаённую, самую трепетную часть её души — крону деревьев. Несмотря на заснеженный пейзаж и холодно–каштановые стволы деревьев, листья были… Красными, кроваво-алыми, словно кровоточащее сердце. Любящее израненное сердце. Которое продолжало биться, продолжало болеть и трепетно ждать.       Деревья изогнуты, словно в муках. Но тянутся к красному, к страсти, к любви, к тому, ради кого это сердце бьётся. Ради которого пройдёт через всё. Каждое движение кистью — это крик души, попытка выразить то, что невозможно сказать словами.       Контраст красной кроны с белой землёй был разителен и драматичен — он создавал невероятный вид, при этом бесцеремонно и так явно открывая душу художницы ко всеобщему обозрению — как она метается, будучи не на месте. Как она чувствует себя скованной внешними обстоятельствами, но всё равно тянется к любви.       На телефон пришло СМС от Хёнджина. Краткое, будто бы зашифрованное «Уже еду. Скучаю». Но на душе стало так теплее, что Суёль, перехватив кисть зубами, взяла смартфон в обе руки, расплываясь в улыбке и перечитывая эту маленькую фразу вновь и вновь. Она ничего не ответила, да и не могла бы — тайные отношения с мировой звездой были едва ли не конспирологическим путешествием длинной в жизнь.       Именно это её тяготило. Все эти цепи, обязательства, страхи и их последствия, что свели бы их жизни к нулю, стань они публично известны. Слишком много последствий. Слишком много мучений. Слишком много сомнений. Но вне их всех было лишь одно — как сильно тянуло Хвана и Суёль друг к другу. Как уже три года, решив попробовать, они скрывались, крали драгоценные секунды времени у судьбы, чтобы побыть вдвоём.       И как сейчас сняли домик в горах, чтобы провести пару дней вместе. Ехали, конечно, раздельно, она утром, он — вечером. Но его «скучаю» заставило позабыть обо всех тревогах, обо всех заботах, оставляя только трепетное и нежное волнение перед встречей.       Это не могло не отразиться на картине — кроны деревьев расступались перед солнцем. Ярким, теплым закатным солнцем, что освещал красные листья в нежный, согревающе–оранжевый оттенок. Тонкие линии охры в этот миг легли на холст поверх стволов деревьев, тут же преображая холодную безжизненность в свет надежды. Словно все эти муки не напрасны.       Солнце не выглядывало на картине где-то сбоку, не нарушая канонов картины, оно заставляло листья расступиться, деверья изгибаться и перерисовываться, создавая тоннель для этого яркого природного явления. Луч надежды, меняющий реальность. Заставляющий боль притупиться, несправедливость мира хоть на мгновение забыться. Обязательства были, есть и будут всегда, этого не изменить. Но любовь — вот, что подвластно сломить любые правила. Вот, что в состоянии заставить душу трепетать, сердце биться, даже если всё вокруг угнетающе и страшно.       Мир ломал её, а любовь собирала обратно, но в душе оно не укладывалось гармонично. И картины, их медитативное написание — вот, что помогало мыслям разойтись по полочкам, обуздать рвущиеся противоречивые эмоции. Понять, что для Суёль важнее: сломиться под собственными страхами или продираться сквозь красные кроны, царапающие ветви, чтобы снова окунуться в теплоту солнца.       Но и любовь не должна быть зависимостью. Она должна быть мягким внутренним напоминанием, лучиком, ориентиром. Тем, что несомненно важно и бесконечно дорого, но и тем, что ты в состоянии отпустить, не дать птице души поселиться в золотой клетке без выхода. Ведь если вторая половинка потеряет ключик от клетки или потеряется сама — без выхода внутренняя птица просто умрёт. Нужно уметь ценить любовь, беречь её. Но оставаться собой, не терять свою личность и свои увлечения, свою любовь ко всему остальному — рисованию, живописи, к этому миру, где вокруг так много прекрасного.       Отложив кисти, Суёль проморгалась, чтобы взглянуть на своё творение новым взглядом, найти недочёты.       Это было невероятно. Повторяя эмоции её собственной души, Суёль видела в своей работе всё, что могло сказать о ней. Картина выглядела одновременно умиротворённой, спокойной и полной немой гармонии. Но при этом в каждом мазке, в каждом ярком цвете прослеживалась тревога, сомнения, каждая душевная рана и трещинка. И всё это переплеталось с надеждой и безысходностью.       Любовь и одиночество. Нежность и резкость. Счастье и тревога. Широта и детализация. Спокойствие и нагнетание. То, без чего настоящая, человеческая душа не может существовать. Надежды, и рядом с ними сомнения.       Эта картина была не о её жизни. По крайней мере, не о всей, только об определённой части — любви, такой сложной во внешнем мире, но такой гармоничной и счастливой в их маленькой вселенной чисто на двоих. Они могли противостоять всему миру с этой любовью, но и весь мир мог противостоять им двоим, попытаться их сломить.       Она не просто копировала природу, а переводила свои чувства на язык красок. И это выглядело так, будто по холсту водилась не кисть, и не пигменты добавляли контраста, а словно Суёль собственными пальцами коснулась своей многогранной, трепещущей души и выложила это на холст.       Замок во входной двери снятого домика заскрипел — Хёнджин исполнил своё обещание, приехал, как можно скорее. Он тоже с трепетом, с надеждой и безграничной любовью мчался сюда, к своей девушке. Он также с опаской, со страхом постоянно проверял, не сидят ли на хвосте сумасшедшие фанаты, не попадает ли он на камеры. Их встреча была рискованной, подвергала опасности и его карьеру айдола, и её карьеру художницы. Но она была оправданной — сколько бы километров между ними ни было, два любящих сердца всегда тянулись друг к другу, как ветви на картине тянулись к солнцу.       И лишь одна новая деталь дополняла картину, когда Суёль отставила кисть и побежала встречать возлюбленного — кроваво-красная река, текущая вдаль, прямо по снегу, проминая его под собой, скрываясь где-то вне поля зрения картины, за бесконечными деревьями.       Но это не была река исхода страданий, как можно было подумать, и она не приносила ещё больше боли на картине. Во всём концепте она была, наоборот, символом того, что вся их борьба, все кровоточащие раны души, пройденные испытания сплетутся воедино, проложат путь в одном направлении.       Это путь из переживаний, опасений и страхов. Но у него есть направление. Есть начало, точка отсчёта — а конца нет, ведь река на картине не обрывается, она уходит вглубь, прячется и течет дальше.       Ничто не вечно, но всё познаётся в сравнении. И в сравнении с целым веком их годы любви и борьбы — лишь малая часть пути. Кровавая река — не цель и не результат. Это путь из их усердий, любви, стараний, который не закончится, пока они оба дышат.       Это не было фаталистичной деталью, не было всплеском боли, это была концентрация эмоций. И если деревья, крона, снег и солнце здесь и сейчас, то река ведёт их дальше. Она не заканчивается, а показывает путь. Он не будет лёгким, но он будет проделан вместе.