Картина моей любви

      Два художника не могут писать одну картину, делить один холст. Только если оба не чувствует одно и то же, но имеют разную стилистику, открывая картину по-новому, добавляя ей не только играющих красок чувств одного человека, а целый вихрь эмоций, которые двое разделяют вместе.       Как и все преграды, что они проходят вместе, как все сомнения и тревоги, где у обоих одна и та же причина. Но и одна и та же любовь.       Хёнджин тоже всегда увлекался живописью, и их совместное написание картины было чрезвычайно редким явлением, но сближало, как никого и никогда ранее.       Акварелью писать картины нужно совершенно не так, как любит гуашь. Здесь требуется много воды, более размашистая техника. Акварель не любит мелкие детали. И кто мы такие, чтобы соглашаться с этим? Всегда любую технику можно подстроить под себя, ведь существует столько вариантов.       Суёль и Хёнждин встречали закатное солнце на поле, примерно в километре от их домика. Умиротворение и нежность сквозили в каждом действии, в каждом звуке, в каждом смехе и разговоре. Ох, как же давно они не могли так расслабиться, позволить себе побыть просто людьми, влюблёнными, легкомысленными, свободными. Поговорить обо всём на свете, подурачиться, поваляться в траве, касаться друг друга без стеснения и страха о публичности. И ничто так не сближало, как совместное хобби.       Многие фанаты знали, что Хван Хёнджин и любит, и умеет рисовать. Чаще для него скетчбук, что всегда под рукой, карандаши, мелки, что могут уместиться в сумку. Но полюбил он это хобби именно после встречи с такой мягкой, обаятельной и светлой девушкой, как Суёль. Она открывала свою галерею, и каждая её картина была так многообразна, так переполнена смыслом, эмоциями и душой, что равнодушным остаться Хёнджин не мог.       По началу он ходил и восхищался каждой картиной, каждый произведением искусства, каждой деталью, каждым мазком, подобранными оттенками для света. Но чем больше он смотрел, тем больше странное ощущение сковывало его душу. Он стал замечать не пейзажи и не лица — оно отходило на второй план — он начал видеть схожести. Одинаковые контуры. Одинаковую стилистику. Одинаковые элементы в каждой из картин. Такие разнообразные, но такие одинаковые. Такие пёстрые, будто художница показала свою душу нараспашку, и это было чертовски уязвимо. И сильно. И страшно. Он бы так, пожалуй, не смог. Тогда.       А потом личное знакомство научило Хвана открываться этому миру совершенно другим образом, черпать вдохновение из окружающей среды. Танцы, что похожи на буйство стихии, песни, что также наполнены эмоциями — он постепенно открывал это всё в себе, дополняя прекрасную технику чувствами, эмоциями, бо́льшим смыслом, чем было всё до этого. И сам вернулся к рисованию, о котором давным давно и позабыл уже.       И вот, его личная муза, его душа, его смысл сейчас сидела на траве рядом с ним, со смехом и смущением зарываясь лицом в мужское плечо, и на душе было так светло. Хёнджин был готов отдать всё за такие моменты. Чтобы видеть её счастливой, свободной, лёгкой, без той тревоги и тоски, что проглядывалась в картинах.       — Давай уже продолжим, — с тихой улыбкой произнесла Суёль, выпрямляясь и подбирая под себя ноги. — Наш золотой час сейчас уйдет по реке, и выйдет, что мы зря сюда пришли.       — Я уже получил всё, чтобы сказать точно — пришли мы не зря, — в такт ей ответил Хван, с лёгким озорством и счастьем в глазах наблюдая за девушкой, что снова взяла кисти.       Суёль окунула кисть в баночку с водой, а затем в синюю акварель. Лёгкий синеватый оттенок на холсте переплетался с зелёными участками, когда она размашистыми движениями наносила полупрозрачный оттенок на холст. Суть светлее оттенок, чуть тоньше кисть — и на горной реке появлялись всплески, обозначалось течение.       Горная река, такая неподвластная часть пейзажа. Ей всё равно на окружающий мир, она бурная, свободная, холодная, и течёт она так, как захочется именно ей. И именно это было вдохновением для Суёль, именно этому хотела научиться у природы и она сама. Быть такой же непоколебимой, но гибкой, как горная река. Быть такой же непробиваемой, уверенной, как бурное течение, которому даже преграждающие путь камни нипочём. Быть такой же сильной, но естественной, как само это явление, и для себя, и для Хёнджина.       И пока Суёль неряшливым мазками разного оттенка синего создавала живость, придавала дыхание и движение реке, Хёнджин на этом же холсте пошёл против правил. Поначалу он взялся за сладко-коштановый оттенок акварели, создавая бугристости на фоне, а после отобрал воду у акварели, начиная прописывать горы. Не мелко-детально, но различимо, чтобы был виден рельеф. Световая сторона, более теплая, яркая и нежная, хоть и такая далёкая. Теневая сторона, с более холодными, каменистыми оттенками, скрытая от солнца, но такая же обязательная. Мелкими, насыщенными движениями Хван прорисовывал каждый холм, каждое изменение гор, прорисовывал потом отбрасываемые тени.       Те самы стойкие, непоколебимые горы, которые не сдвинуть ничем и никогда, как и их любовь. Содержащие в себе и свет, и тени. И яркость, надежду, спасение друг в друге, любовь. И опасения, страхи, вынужденность скрываться. Но любовь была тем и прекрасна — без худа нет добра, и даже такая, неидеальная, со своими тревогами и проблемами, их любовь была полноценной, и просто горами — даже самыми прекрасными и величественными горами! — эту любовь было сложно передать во всей красе.       Те самые далёкие, разнообразные горы, в которых своё начало брала река. Непоколебимая, как и горы, но прокладывающая путь, добавляя застывшему пейзажу решительности действий, разбавляя укоренившиеся природу чем-то живым, что всегда будет в движении.       — Ты потрясающе пишешь горы, — не отвлекаясь от своей работы, прошептала Суёль, прописывая исток реки. Прямо в тех горах, которыми был занят Хёнджин.       — Ты помогла увидеть в них красоту, а не только фон, — усмехнулся он, оставляя коричневый, едва заметный мазок на кончике носа девушки.       Суёль с улыбкой закатила глаза, а в следующую секунду резко приблизилась, вытирая испачканный нос о щеку Хвана. Парень засмеялся, пытаясь отпихнуть девушку от этой щекотной пытки, но в итоге они оба в объятиях упали на траву. Точнее, только его спина полностью ушла во власть этой теплой, слегка влажной зелени, пропитывая собой голубоватую хлопковую рубашку, а уже Суёль, оказавшись в крепких объятиях, полностью лежала на Хёнджине, возвышаясь над его головой.       Мужские ладони трепетно, бережно, но крепко держали её за талию, прижимая к своему телу, не давая упасть. Пальцы медленно поглаживали бок, пока Хван завороженно смотрел на девушку над ним. На её карие с золотистым отливом в свете заката глаза, на её развивающиеся на ветру лёгкие пряди волос у лица, на её счастливую и довольную от проделанной шалости улыбку.       — Я так тебя люблю, ты даже не представляешь, — тихо произнес он, боясь нарушить этот прекрасный, невероятно волшебный момент, который теперь будет перед его глазами каждый раз во время отхода ко сну.       — Представляю, — с лёгкой, словно издевательской улыбкой ответила Суёль, наклоняясь ближе к нему, так, чтобы их носы соприкасались. — Потому что я люблю тебя так же.       Она провела кончиками пальцев по его белоснежной гладкой щеке прежде, чем поцеловать. Верхняя губа легла на его с легким давлением, а нижняя мягко подхватила, создавая теплое, влажное пространство между ними. Угол её наклона был таким, что их носы не упирались, а скользили друг по другу, едва касаясь боковыми поверхностями. Мягко, нежно, совсем немного, но этот контакт краешками носов был самым невинным и трепетным, напоминая, что они здесь. Они есть друг у друга. У них есть этот момент, эта любовь, эта нежность.       Его губы приоткрылись в ответ, подстраиваясь под её форму. Он не углублял поцелуй, а повторил её ритм — лёгкое, тягучее сжатие, будто пробуя на вкус не её нижнюю губу, а само это мгновение. Такое вкусное, мягкое, невесомое и влажное, будто Хван пробовал облако перед летним дождиком.       Его руки на её талии сместились — одна ладонь сползла к основанию её позвоночника, прижимая чуть сильнее, чтобы убрать остаток воздуха между их телами, а пальцы другой впились в ткань её блузки, словно показывая, что он не готов заканчивать этот момент. Что он не отпустит её. Не так просто, не без боя. Он сжал и её талию, чтобы ощутить биение её ребер, подтвердить: да, она здесь, вся, целиком, и это — его самое большое сокровище.       Что горная река не может бежать, не беря своё начало из массивного недвижимого рельефа. У всего есть начало, фундамент. И Суёль — его фундамент. Его муза. Его воздух, дыхание ветра, морской бриз.       — Нам ещё нужно прорисовать поле и цветы на картине, — едва оторвавшись от столь манящих пухлых губ, произнесла Суёль. Её пальцы с щеки сдвинулись на едва незаметную родинку под его глазом.       — Будут и поле, и цветы, — хрипло прошептал Хёнджин в ответ, обдавая девичью щеку горячим дыханием, а после оставляя теплые влажные поцелуи на её щеке, скуле, линии челюсти, подбородке. Неторопливые, но настолько переполненные любовью, что сердце Суёль было готово выскочить из груди. — Какие цветы ты хочешь, любовь моя?       — Думаю, к картине подошли бы отлично маки, — довольно произнесла девушка, прикрывая от удовольствия глаза и подставляя лицо теплым закатным лучам, а шею — губам возлюбленного.       — Значит, будут маки, — неспешно отозвался он, мимолётно зацеловывая линию кивательной мышцы на нежной, как бархат, тонкой шее. — А тебе какие цветы?       — Мне? — все ещё с закрытыми глазами промурлыкала Суёль, слегка отстраняясь. Когда она вновь распахнула веки, осматривая окружающую обстановку, губы сами изогнулись в улыбке. — Те, которые соберёшь ты сам.       Девушка поднялась с Хёнджина, вновь садясь на траву и подавая теплую ладошку, чтобы он тоже мог сесть, и, наконец, закончить их совместное произведение на холсте. Через некоторое время, когда они вновь натянут будничные маски, вновь вернутся в этот жестокий мир, эта картина обязательно будет ключевой фигурой в новой пейзажной выставке.       В соавторстве с анонимным художником, без огласки Хёнджина. Картина будет центральной, но продать её девушка никому не захочет, даже несмотря за бешеные деньги, что будут предлагать коллекционеры. Ведь только дурак не увидит то счастье, ту свободу и любовь, которыми будет пропитан этот холст.