Картина моей любви

      Акрил, говорят, вообще не краска, ибо это искусственное создание. Но если посмотреть на это под другим углом… Быстро засыхает, долго держится, даже практически не требует воды. Просто бери и твори. А что именно бери — совершенно не важно, кисти, мастихины, да хоть пальцами.       Суёль держала кружку с чаем, обхватив ту обеими ладонями, и наблюдала, как появляются первые звёзды на ночном небе. Правильно говорят, ночь всё простит. Всё замнёт. Всё примет. Каждую твою сторону, каждую твою тайную страсть, каждый твой секрет. С ночью можно поделиться и своими мечтами и желаниями, и она тебя не осудит. Ночью ты можешь стать смелее, чем при свете дня. Ведь ночь всё простит.       — О чем задумалась? — промурлыкал Хёнджин, цепляя свои руки на женской талии и кладя подбородок на её плечо.       — О том, как красива ночь, — с лёгкой полунастольгической улыбкой ответила девушка, опираясь спиной о возлюбленного. — Ты когда-нибудь делал ночью то, что боялся или не мог решиться делать днём?       — Да, — кратко ответил Хван, зарываясь носом в волосы девушки и щекоча её кожу за ухом. — Представлял наше будущее. А потом потихоньку воплощал эти представления. Ночью хорошо, можно остаться незамеченным во многих вопросах.       — Что ты делал?.. — тут же напряглась Суёль, поворачиваясь к парню в пол оборота.       — Подготавливал контракт, чтобы мне разрешили отношения и взяли все последствия на себя, — лукаво улыбнулся он. — И выбирал нам таунхаус.       Обернувшись к нему окончательно, девушка отставила кружку на деревянный подоконник. Она всё ещё недоверчиво смотрела на него, не зная, что Хёнджин думает о ночи — для него это прощение разбивающих сердца шуток или одобрение на построение иной жизни? Но в глазах Хвана не было ни капли смеха или намёка на шутку, они были серьезны, полны любви, и взошедшие звёзды отражались в его темных зрачках.       — Ты такой красивый в этом свете… — внезапно произнесла девушка, чувствуя, как в душе что-то щемит, сжимает, где недоверие к такому шансу переплеталось с любовью, и всё это бережно укрывалось ночью. — Жаль, что у меня закончились холсты.       — Разве отсутствие холстов тебя остановит? — насмешливо поднял бровь парень, с хитрой улыбкой глядя на неё.       — Тогда моим подопытным станешь ты, — с усмешкой, тут же поймав настроение Хёнджина, повторила в тон девушка.       Выпутавшись из его объятий, она легко, но уверенно толкнула его на диван, заставляя Хвана опуститься туда. В мягких романтичных женских глазах сразу можно было увидеть эту нотку хитринки и авантюры от задуманного. У Суёль буквально всё было написано на лице, особенно когда девушка подошла к нему с акриловыми тюбиками в руках.       — И как я стану подопытным? — с удовольствием смотря на девушку, Хёнджин откинулся на спинку дивана.       Но тут же остался в одном белье — проворные пальцы Суёль так быстро избавили его от футболки и джинс, что парень не успел даже осознать, что только что произошло. Но нет… Любовь она хотела проявлять не через секс, а в своем понимании, в своем выражении, что стало бы гораздо мучительнее, красивее и интимнее.       Присев между его ног, Суёль усмехнулась, замечая, как парень тут же слегка напрягся. В его глазах было непонимание, настороженность, любопытство к игре, правил которой он ещё совсем не знал. И которые ему даже не собирались объяснять.       Девушка выдавила немного красной, алой краски прямо в район его солнечного сплетения, тут же касаясь пальцами этого участка. Холодный акрил, горячая кожа, нежные и трепетные пальцы. Отложив тюбик, Суёль стала вести пальцем линии — вверх, по мечевидному отростку, отводя и закручивая линии в трёх направлениях — одно вверх, к шее и ключицам, другие два по бокам, по верхнему краю грудных мышц. Отрисовывала мизинцем, едва царапая кожу, маленькие веточки от этих линий, едва ощутимо касалась его сосков, заставляя Хёнджина вздрагивать при каждом подобном касании.       На его теле вырисовывалось сердце с артериями. Большое, красное, пылающее, метафорично окаймляющее мужскую грудь по всем сторонам, спускающееся вниз, к самому пупку очередной линией, более дерзкой и соблазнительной. Пока Суёль вела пальцем эту линию, более прямую, более направленную, Хёнджин не мог сделать и вдоха.       Вся его кожа будто пылала под её пальцами, под её сосредоточенным взглядом, под её увлечённым видом. То, с каким трепетом девушка вела линии, проходясь по кубикам мужского пресса, выбивало весь дух из Хвана. Он больше не мог лежать неподвижно. Его руки, до этого лежавшие на диване, приподнялись. Он выдавил на пальцы немного синей краски из другого тюбика, пока Суёль продолжала выводить узоры. И чем ниже она спускалась, тем более нервным был Хёнджин, словно девушка дёргала за его нервы, поднимая с глубин возбуждение.       — Моя очередь, — его голос был хриплым от напряжения, которое было уже не только от её прикосновений, а от того, что он больше не мог просто принимать.       Он провёл синюю линию по её плечу, затем по предплечью, от запястья к локтю, зеркально её движению. Холод краски заставил девушку вздрогнуть и поднять на него взгляд. В её глазах Хван увидел не протест, а удивление и вспыхнувший азарт.       — Что это? — шёпотом спросила она.       — Вена, — так же тихо ответил он. — По которой эта краска, — он кивнул на её красное сердце на своей груди, — идёт прямо ко мне.       Игриво прикусив губу и оставив это действие без ответа, Суёль вытерла пальцы о приготовленную заранее ненужную ткань, но только лишь для того, чтобы набрать другую краску — ярко-золотистую. Цвет, что мог символизировать многое — от распадающихся нервов, соединяющих ниточек, невесомых касаний до чего-то то совершенно сакрального, как жизненные меридианы, целая магия неподчиняющейся энергии и любви, выражающаяся через прикосновения пальцами к напряжённому уже ожидающему её телу.       Суёль не стала наносить новый рисунок, избавляясь на теле от старого. Она вплетала золотой цвет в уже существующий — тонкими, почти невесомыми штрихами вела линии поверх своих красных артерий. Не перекрывая, а будто подсвечивая, выделяя важность каждого движения, каждого мазка пальцами, каждой бугристости предыдущей краски на коже. Как будто её пальцы стали тончайшими кистями, а его кожа — партитурой, которую она читала на ощупь.       Медленное, тягучее скольжение средним пальцем вдоль ребра — туда, где мышцы непроизвольно дрогнули, отзываясь. Короткий, почти пунктирный росчерк мизинцем у самого соска — и Хёнджин выдохнул так, словно она выбила из него воздух одним лишь этим мимолётным касанием.       Но Суёль вовсе не смотрела на выражение его лица — по неровным выдохам было все и так слишком очевидно и красноречиво — девушка сосредоточилась на мелких линиях, которые она с необыкновенной детальностью и чуткостью выводила на теле Хвана. Суёль читала его тело. Каждое напряжение, каждую расслабленную секунду между её касаниями, каждый раз, когда его кожа покрывалась мурашками, опережая её палец на полтакта.       Каждая мышца его живота, груди, плеч была натянута, как струна, и девушка это чувствовала. Его пальцы впились в обивку дивана. Его дыхание стало рваным, неглубоким, как у человека, который боится спугнуть мгновение, но при этом ощущает себя запертым и обездвиженным, что не может сместиться в сторону и на миллиметр.       И когда Суёль, закончив очередную золотую нить, провела ребром ладони по центру его груди, соединяя всё в одно целое, — его тело выгнулось ей навстречу. Неосознанно. Инстинктивно. Как растение тянется к свету, даже когда его ещё нет.       — Ты дрожишь, — шепнула она, стараясь сдержать довольную улыбку.       Картина, даже такая экстравагантная, не может быть картиной, если не вкладывает в неё душу. А если твой холст отвечает на каждое касание ответной эмоцией… Лучше любого афродизиака.       — Я не могу иначе, — выдохнул он, прикрывая от бессилия глаза. — Когда ты так… играешь мной.       — Ты ещё, наверное, не понял, — с лёгкой улыбкой протянула Суёль, снова вытирая перепачканные пальцы и выдавливая новую краску на ладонь. — Но со мной ты можешь всё. Как и я с тобой?       — Ты и так вертишь мной, как хочешь, — натяжно усмехнулся Хёнджин, приоткрывая глаза и тут же замирая от шока.       Под его пристальным взглядом девушка не стала макать пальцы в краску, а сделала это губами, тут же оставляя отпечаток чуть ниже его ключиц. Дыхание Хвана тут же приказало жить долго и счастливо, ибо такого резкого насыщения кислородом его лёгкие ещё не ощущали — парень за секунду будто втянул в себя весь воздух этой комнаты.       Но Суёль не останавливалась, запечатлевая поцелуи на его рёбрах, вокруг соска, обходя пупок, и это было просто невероятно, будто тела Хёнджина касалась такая всемогущая сила, что он грозился прям тут расплавиться и превратиться в лужу, мысленно моля, чтобы она уже закончила эту сладкую пытку.       И лишь когда девушка отодвинулась, вытирая губы и оценивая проделанную работу, Хёнджин почувствовал облегчение. Не от того, что она перестала касаться, вовсе нет. Он ощутил, будто настал момент, когда он может сделать ответный шаг, но уже не такой искусный.       Рывок вышел рваным, выливая всё то сексуальное напряжение, которое копилось внутри Хвана всё это время, пока её пальцы, её губы, её проклятое сосредоточенное лицо выбивали из него остатки самообладания. Его ладони легли на её талию, тут же пригвождая Суёль к крепкому, желающему её телу, притягивая к себе так резко, что она охнула, теряя равновесие и оказываясь верхом на его бёдрах.       Краска, ещё влажная на его груди и животе, тут же отпечаталась на её блузке, и девушка чувствовала, как ткань липнет к нему, к ней, стирая границу между телами, границами, размывая искусство и любовь, которые и без того шли рука об руку. И теперь всё, что имело значение — это он под ней, тяжёлый, горячий, с бешеным пульсом и желанием под её бёдрами.       Пальцы Хёнджина впились в её бёдра, сминая ткань, давая возможность прочувствовать последствия от всемогущей силы женского искусства. Руки Суёль тут же легли на его плечи, вплетаясь пальцами во влажные волосы на затылке, притягивая парня ближе, пока их дыхание не смешалось в горячем, прерывистом ритме.       Его губы накрыли её с той же неотвратимостью, с какой она несколькими минутами ранее вела линии по его телу. Верхняя губа вжалась в её, нижняя — требовательно приоткрыла, заставляя подчиниться, впустить.       Его язык — вкус акрила, горечи пигментов, физически ощущаемого исступления и желания, что потоками теперь вырывалось из него, — скользнул внутрь, встречая её ответное, робкое и тут же смелеющее движение. Хван втягивал её нижнюю губу, отпускал, снова находил, углубляя поцелуй до той степени, когда воздух становится роскошью, а лёгкие — предателями.       Одна из его рук скользнула вверх, вдавливая девушку в себя так сильно, что на тонкой нежной блузке могли теперь остаться не только следы не высохшей краски, а отпечататься вся картина целиком. Пальцы другой запутались в её волосах на затылке, слегка оттягивая, запрокидывая девичью голову, открывая доступ к шее, к этому поцелую, который длился и длился, не желая заканчиваться.       Суёль чувствовала, как он дрожит под ней, и её тело предательски начинало дрожать в том же ритме трепетного ожидания. Он оторвался от неё ровно настолько, чтобы прошептать в её припухшие, влажные зацелованные губы:       — Ты… — из уст Хёнджина последовал рваный выдох. — Не хочешь мне даже шанса дать дожить до нашей свадьбы?       — А что, намечается? — игриво усмехнулась Суёль, ёрзая на возбужденных мужских бёдрах.       — Я тебя точно никуда не отпущу, — сдавленно втянул воздух ртом Хван, и это и был ответ по его сути.       И прежде, чем она успела задать больше наводящих и уточняющих вопросов, он снова её поцеловал — уже мягче, но от этого не менее отчаянно, потому что теперь в этом поцелуе было не только «хочу», но и «боюсь потерять», «не верю, что ты моя», «останься».       А за окном ночь всё так же равнодушно перебирала звёзды, и только их сплетённые силуэты, испачканные в золоте и синем, были единственным, что имело значение в этом маленьком их мире. Следы краски сотрутся, но этот отпуск и эмоции, запечатанные на двух холстах, никуда не денутся, напоминая о тревожащих, но при этом нежных и всепоглощающих чувствах, что обязательно перерастут в большее.       Акрил — искусственное создание. Но всё, что им пишется не может быть ненатуральным или поддельным. Ибо любое искусство требует эмоций, души, отдачи, и чем оно закончится, неизвестно даже всепрощающей ночи.