Впусти меня

Сознание возвращалось медленно, вязко, как патока, стекающая с ложки. Эдди не открывал глаза — он вслушивался. В тишину. В собственное дыхание — ровное, глубокое, без хрипов и всхлипов. В то, как где-то за стеной тихо работает вентиляция, а с улицы доносится приглушённый шум машин — город просыпался, не подозревая, что для одного из его обитателей сегодняшнее утро стало маленькой победой. Он боялся пошевелиться. Боялся, что если откроет глаза, то магия рассеется, и он снова окажется в привычном кошмаре: на полу, с царапинами на руках, с солёным привкусом слёз на губах, с глухой, ноющей болью в груди, которая не проходила годами. Осторожно, как сапёр, обезвреживающий мину, Эдди приподнял веки. Свет, пробивающийся сквозь дешёвые жалюзи, показался ему нестерпимо ярким — и в то же время ласковым, почти нежным. Он лежал на кровати. Под одеялом. Голова — на подушке, а не вдавлена в угол матраса, как это бывало в особо тяжёлые ночи. Он медленно, с замиранием сердца, провёл ладонями по собственным рукам. Кожа — гладкая, без крови под ногтями. Задрал футболку — живот тоже чист, ни одной царапины. Он перевёл дыхание. Выдохнул так глубоко, что лёгкие заныли от непривычного объёма воздуха. Сон. Ему приснился сон. И этот сон не был кошмаром. Эдди прикрыл глаза, пытаясь удержать ускользающие образы. Что-то тёплое, тягучее, оранжево-красное, как закат. Тихий смех. Чьи-то пальцы, перебирающие струны гитары. И запах — травяной, горьковатый, с нотками мяты и кардамона. Чай. Тот самый чай, который заваривал Ричи. Он улыбнулся — сам не заметил, как уголки губ поползли вверх. Улыбка вышла неуверенной, какой-то детской, но от этого не менее тёплой. Итогом того вечера стали не просто яркие воспоминания — они остались с ним, въевшись в кожу, как запах дыма въедается в свитер. Нет. Итогом стал самый настоящий, глубокий, почти забытый им сон без сновидений. Девять часов. Он проспал девять часов подряд. Это был рекорд, которого не случалось с ним с тех самых пор, как мать упала с кресла и мир перестал быть прежним. Конечно, волшебный чай Тозиера не смог полностью изгнать кошмары. Они притаились где-то на задворках сознания, в тех тёмных углах, куда даже дневной свет проникал с трудом. Эдди чувствовал их присутствие — тяжёлое, давящее, как запах сырости в подвале. Они ждали. Следили. Высчитывали момент, чтобы наброситься снова. Но этой ночью они не посмели. Не из-за чая. Из-за того, что в комнате всё ещё витал чужой запах — лёгкий, чуть сладковатый, с нотками лесных трав. Запах Ричи. Он остался на подушке, на пледе, даже на стенах, казалось, въелся. И этот запах был сильнее кошмаров. Проснувшись окончательно, Каспбрак первым делом, по давней привычке, которой стыдился и которую не мог побороть, сел на кровати и ощупал собственное тело методично, как врач на осмотре. Шея — чисто. Грудь — чисто. Живот — чисто. Руки — без единой царапины. Ногти коротко острижены — он уже давно приучил себя к этому ритуалу, чтобы не причинять себе вреда во сне, но всё равно просыпался в крови. Он перевёл взгляд на пол. Пусто. Ни тела, скорчившегося в позе эмбриона. Ни разбросанных подушек. Только старый, вытертый ковёр. Эдди откинулся на подушку и уставился в потолок. Белая побелка, местами потрескавшаяся, с жёлтыми разводами от протечек. Он знал эту комнату до каждой трещины. Каждую ночь, когда не мог уснуть, он считал эти трещины, пытаясь отвлечься от того, что творилось в голове. Но сегодня считать не хотелось. Утреннее пробуждение, конечно, не стало мгновенно лёгким. Его ритуалы никуда не делись — слишком долго они были единственным якорем, удерживающим его в реальности. Сначала — проверка пульса. Два пальца на шею, чуть ниже челюсти. Ждать. Считать удары. Всё в порядке — ровно, спокойно, чуть чаще обычного, но это от того, что он только проснулся. Затем — глубокий вдох. Полный, грудью, до тех пор, пока лёгкие не начинают требовать выдоха. Без хрипов. Без свиста. Хорошо. Эдди закрыл глаза и представил, как воздух входит в него, наполняет каждую клеточку, вымывает ту черноту, что скопилась внутри за последние полгода. Это была детская, почти глупая визуализация, о которой он читал в каком-то блоге по самопомощи. Но сегодня она почему-то работала. Когда он снова открыл глаза, внутри, где-то глубоко, под слоем привычной тревожности, которая стала его второй кожей, зародилось нечто новое. Тонкое, хрупкое, как только что проклюнувшийся росток. Эдди не сразу понял, что это. Не смутное «надо бы что-то изменить», не отчаянное «хотя бы выжить сегодня». А настоящая, осязаемая, почти материальная цель. Он решил изгнать этих монстров из своей жизни. Окончательно. Бесповоротно. Не загнать обратно в подсознание, где они будут копить силы для новой атаки, а вышвырнуть вон — навсегда. Как? Он пока не знал. Но впервые за долгое время у него было желание искать ответ. ****************************************************************************** В университете их общение с Ричи оставалось странным. Эдди перебирал в голове возможные причины, раскладывал по полочкам, как любил, и каждый раз приходил к одному и тому же выводу: это не зависело от них. Они существовали в параллельных временных потоках. Днём — один Ричи. Вечером — совсем другой. Днём Тозиер играл роль, которую сам себе назначил. Придворный шут. Заводной аниматор. Человек-праздник, который появляется в кадре, когда нужно поднять настроение, и исчезает, когда становится неинтересно. Эдди наблюдал за ним из-под ресниц, когда они случайно пересекались в коридорах. Ричи болтал с девушками из художественного кружка — те визжали и хлопали его по плечу. Он пинал банку с парнями с физкультурного — те ржали так громко, что звон стоял на всю рекреацию. Он что-то горячо доказывал профессору у доски, размахивая руками, а через пять минут уже сидел в столовой и корчил рожи ребятам за соседним столиком. Энергия била из него ключом. Неиссякаемым, бурлящим, почти пугающим в своей интенсивности. Эдди не понимал, как один человек может вмещать в себя столько жизни. И завидовал — белой, тихой завистью, без горечи. Просто смотрел и думал: как бы это было — быть таким? Не бояться, что на тебя смотрят. Не взвешивать каждое слово, прежде чем его произнести. Не прокручивать в голове разговор двадцать раз после того, как он закончился. В этой своей дневной ипостаси Ричи был неузнаваем. И почти неуловим. За день его можно было увидеть с двадцатью разными людьми — он перетекал из одной компании в другую, как вода, не задерживаясь нигде дольше, чем на пару минут. Но был один человек, который оставался неизменным. Тот самый парень с еврейской внешностью. Светлые вьющиеся волосы, аккуратно уложенные, но небрежной рукой — будто он специально добивался эффекта лёгкого беспорядка. Острый, внимательный взгляд, который, казалось, видел всё, даже то, что от него прячут. Он всегда был рядом с Ричи. На расстоянии вытянутой руки. В столовой — сидел напротив, в коридоре — шёл рядом, в аудитории — занимал соседнее место. Они не были похожи на обычных приятелей. Слишком много общего в жестах, слишком много невысказанного в паузах — они могли молчать целую перемену, и это молчание не было неловким. Оно было плотным, тёплым, как одеяло, в которое укутываешься зимним вечером. Эдди ловил себя на мысли, что хочет спросить о нём. Как зовут? Откуда он? Как они познакомились? Почему они всегда вместе? Но каждый раз, когда он открывал рот, чтобы задать эти вопросы, что-то его останавливало. То момент казался неподходящим — Ричи был слишком увлечён разговором с кем-то ещё. То самому становилось неловко — проявлять любопытство к чужой жизни, лезть туда, куда его не звали. То вдруг накатывала глупая, иррациональная ревность — это имя, этот невидимый третий, который занимал место рядом с Ричи, когда Эдди не было рядом. А случая спросить не было. Вечерами, когда они оставались вдвоём в его комнате, говорить о ком-то ещё казалось кощунством. Эти часы принадлежали только им. Ричи приходил с новым фильмом — всегда неожиданным, всегда странным, иногда старым и чёрно-белым, иногда новинкой, о которой Эдди никогда не слышал. Они пили чай — тот самый, травяной, с лёгким снотворным эффектом, который расслаблял мышцы быстрее, чем любые таблетки, — и смотрели, не отрываясь, пока на экране не начинали ползти финальные титры. В эти часы не хотелось говорить о посторонних. Не хотелось пускать в эту хрупкую, тёплую вселенную никого третьего. Даже мысленно. Эдди плыл по течению, которое задавал шумный, непредсказуемый, такой неудобный и такой необходимый ему Ричард Тозиер. Плыл и не сопротивлялся. Это было легко — удивительно легко для человека, который привык контролировать каждую мелочь, просчитывать каждый шаг, бояться каждой случайности. Как минимум пока его всё устраивало. Даже больше чем устраивало. Он не задавал вопросов. Не требовал объяснений. Не пытался понять, почему Ричи тратит на него столько времени — ведь у этого парня были десятки других людей, которые, наверное, были гораздо интереснее, чем замкнутый ипохондрик с кучей таблеток в тумбочке. Просто принимал. Как подарок. Как чудо, в которое не веришь, но которое случается вопреки всему. Сегодня, после долгих и нудных пар, которые тянулись бесконечной резиной, Эдди вошёл в столовую с неожиданной для себя решимостью. Он чувствовал её физически — как напряжение в мышцах спины, как лёгкую вибрацию в кончиках пальцев, как прилив крови к щекам. Спина прямая. Подбородок чуть приподнят. Шаг — не крадущийся, как обычно, когда он старался слиться с толпой, стать невидимым, незаметным, частью фона. А уверенный. Почти наглый. У него был план. Не расплывчатое «надо бы с кем-нибудь поговорить», не отчаянное «лишь бы не сидеть одному». А настоящий, продуманный, почти тактический план, который он вынашивал последние два дня, прокручивая в голове возможные варианты развития событий. Как всегда, его взгляд, словно намагниченный, сам нашёл фигуру кудрявого друга. Это происходило автоматически — стоило ему войти в любое помещение, где мог быть Ричи, как глаза начинали сканировать пространство в поисках знакомого силуэта. Эдди пытался бороться с этим, называл это «глупой привычкой», «ненужной зависимостью», но ничего не мог с собой поделать. Ричи стоял у окна с пластиковым стаканчиком в руке. Эдди заметил, что он уже успел поесть — на подносе остались только крошки и смятая салфетка. Он что-то рассказывал своей свите — тем самым людям, которые всегда были вокруг него днём, — и активно жестикулировал свободной рукой. Эдди не слышал слов, но видел, как его слушатели улыбаются, как кто-то запрокидывает голову, смеясь, как кто-то кивает, соглашаясь. Поймав взгляд Эдди, Ричи на секунду прервался. Коротко — на долю мгновения, так, что никто из его окружения ничего не заметил. Подмигнул — быстро, едва уловимо, как будто посылал секретный сигнал. И снова отвернулся к своему собеседнику. К тому самому еврейскому парню. Эдди почувствовал, как кровь приливает к щекам. Это было глупо, по-детски, как в двенадцать лет, когда Билли впервые похвалил его перед всем классом за правильно решённую задачу. Тогда он тоже покраснел, отвернулся, уставился в парту, делая вид, что ничего не произошло. А внутри всё пело и ликовало. Сейчас — почти то же самое. Только поводов для гордости было меньше, а причин для смущения — больше. Он резко отвернулся и поправил волосы — жест, который выдавал его с головой. Раньше он никогда не трогал свои волосы. Они были просто частью лица, которую нужно было мыть и иногда стричь. Но в последние дни он поймал себя на том, что проводит по ним рукой, когда нервничает. Наверное, подсознательно копировал Ричи — тот постоянно взъерошивал свои кудри, особенно когда думал о чём-то сложном. За эти дни Эдди действительно стал чувствовать себя иначе. Увереннее. Словно кто-то снял с его плеч многопудовую гирю, которую он таскал годами, даже не замечая её тяжести — настолько привык. А теперь, когда груз исчез, он вдруг ощутил, как легко дышится, как распрямляются плечи, как голова сама собой поднимается вверх. Теперь он шёл по столовой гордо, как ходил когда-то в школе. До того самого момента, как всё рухнуло. До того, как Билли исчез. До того, как мать умерла у него на глазах. До того, как мир стал серым, плоским, лишённым красок и звуков. Он быстро набрал еду. Обратил внимание: порция заметно больше, чем в первую неделю. Тогда он брал только самые необходимые продукты — рис, брокколи, куриную грудку без соуса. Не потому, что соблюдал диету, а потому, что есть не хотелось. Еда была просто топливом, которое нужно было запихнуть в себя, чтобы не упасть в обморок посреди пары. Сегодня он взял и суп, и горячее, и салат, и даже кусочек пирога с яблоками, который стоял на витрине. Аппетит возвращался — медленно, неохотно, но неумолимо, как отлив, который уносит с собой гнилые водоросли, обнажая чистый, ещё влажный песок. Поставив поднос на свободный стол, он огляделся, высматривая нужную фигуру. Беверли. Вот она. Она сидела с двумя парнями — Беном и Майком — в своей привычной компании. Эдди заметил, что они всегда занимают один и тот же столик, в углу, недалеко от окна. Место было удобным — не на проходе, но с хорошим обзором. Оттуда было видно почти всю столовую. Они оживлённо обсуждали что-то. Беверли что-то рассказывала, размахивая руками, её рыжие волосы подпрыгивали в такт каждому слову, сверкая под тусклым светом столовой, как кусочки меди. Бен и Майк слушали — первый с лёгкой улыбкой, второй с видом человека, который уже слышал эту историю пять раз, но из вежливости не перебивает. Эдди глубоко вздохнул. Грудью. Полной. До упора. Задержал дыхание на три секунды. Выдохнул. Потом нацепил самую лучшую улыбку — ту, которую он репетировал перед зеркалом ещё в школе. Долгими вечерами, когда готовился к выступлениям на сцене (он был в театральном кружке, но никто об этом не знал). Улыбка должна быть искренней, но не слишком широкой. Открытой, но не навязчивой. Дружелюбной, но не подобострастной. Он надеялся, что сегодня она получилась именно такой. План был рискованным. Эдди даже отслеживал расписание Беверли — украдкой, стараясь не привлекать внимания. Записывал, в какие дни и в какое время у неё заканчиваются пары. Надеялся, что в начале учебного года у неё не появится привычки прогуливать или уходить пораньше. Ричард, безусловно, полностью закрывал его потребность в социализации. Даже больше — давал то, чего Эдди не получал никогда. Тепло. Внимание. Ощущение, что ты кому-то нужен не потому, что от тебя что-то требуется, а просто потому, что ты есть. Но днём, в стенах университета, они существовали в параллельных реальностях. Тозиер никогда не оставался с кем-то вдвоём. Вокруг него всегда толпились люди, сверкали улыбки, звенели голоса. А Эдди ненавидел большие компании. Ненавидел всей душой, каждой клеткой своего тревожного тела. Шум, гам, необходимость поддерживать разговор, когда твои слова тонут в общем гуле — это было его личным адом. Значит, нужно было искать другие варианты. Беверли Марш. Добрая, открытая, улыбчивая. Она казалась ему безопасной — такой, которая не будет задавать лишних вопросов, не будет лезть в душу, но при этом сможет поддержать разговор и составить компанию. Её компания казалась более камерной. Уютной. Два человека — Бен и Майк — не в счёт. Эдди был уверен, что они быстро привыкнут к его присутствию. Или, по крайней мере, научатся его терпеть. Да, ему нужно было выходить из зоны комфорта. Так писали во всех умных статьях по саморазвитию, которые он штудировал по ночам, когда не мог уснуть. «Расширяйте границы», «Делайте то, что вам страшно», «Каждый день совершайте маленький подвиг». Он не был уверен, что сегодняшний поход к чужому столику можно назвать подвигом. Но страшно было. Очень. И вот он идёт через всю столовую, лавируя между стульями и подносами, с этой своей детской, почти наивной улыбкой. Каждый шаг даётся с трудом — ноги будто наливаются свинцом, воздух становится гуще, а расстояние до цели — бесконечным. Он чувствует на себе взгляды. Не все, конечно — большинство студентов заняты своей едой и своими разговорами. Но те, кто сидит ближе к проходу, провожают его глазами. Кто-то с любопытством, кто-то с равнодушием, кто-то с лёгким недоумением — мол, куда это направляется вечно молчаливый новенький? Эдди старается не смотреть по сторонам. Взгляд — прямо перед собой, на столик Беверли. Если он начнёт отвлекаться, то собьётся с шага, начнёт нервничать, а потом и вовсе развернётся и уйдёт. Нельзя. Только вперёд. Билли. Он вспоминает лицо друга — ту самую добрую, чуть насмешливую улыбку, ямочки на щеках, взгляд, который всегда говорил: «Ты справишься, я в тебя верю». Билли когда-то называл его улыбку обворожительной. Сказал это между делом, просто, как констатируют факт: «Небо голубое, трава зелёная, а улыбка у тебя обворожительная». Эдди тогда покраснел до корней волос и пробурчал что-то невразумительное. А потом, вернувшись домой, долго стоял перед зеркалом, пытаясь понять, что именно в его улыбке такого особенного. Так и не понял. Но запомнил. Сейчас, вспомнив лицо друга, он впервые за долгое время не почувствовал привычного укола вины или тоски. Не было того ледяного кома в груди, который появлялся каждый раз, когда он думал о прошлом. Не было желания закрыть глаза и зажмуриться, чтобы не видеть. В груди загорелось что-то тёплое, мягкое, совсем не похожее на тот чёрный, кровоточащий сгусток, который жил там последние годы. Это было похоже на… благодарность. На светлую грусть, которая не ранит, а только согревает. «Билли, — подумал Эдди, — если бы ты видел меня сейчас… ты бы обрадовался. Ты бы мной гордился». Он почти слышал его голос — звонкий, с лёгкой хрипотцой, которую Билли пытался скрыть, но которая выдавала его с головой: «Ну наконец-то, Каспбрак! А то я уж думал, ты так и просидишь в своей раковине до пенсии. Вылез наконец? Молодец!» Да, он изменился. Застенчивый, отвергающий от себя людей Эдвард Каспбрак делает свои первые шаги. Пусть ему пришлось пережить самые отвратительные полгода в своей жизни — захлёбываться слезами по ночам, бояться темноты, как в десять лет, кричать в голос от ужаса, зажимая рот подушкой, чтобы не разбудить соседей… Да всё это неважно. Сейчас всё лучше. Намного. И это главное. Он подходит к столу. Троица поднимает головы. Беверли — её лицо озаряется той самой яркой, солнечной улыбкой, которую Эдди уже успел запомнить. Она даже чуть приподнимается на стуле, будто ждала его, знала, что он подойдёт. В её глазах — радость и лёгкое удивление, смешанные в равных пропорциях. А вот её друзья… Они смотрят иначе. Бен — с лёгкой настороженностью, как будто оценивает, насколько опасен новый знакомый. Майк — с откровенным любопытством, чуть прищурившись, как человек, который привык анализировать и делать выводы. «Что этому тихоне от нас надо?» — читается в их взглядах. Эдди внутренне усмехается. Быть может, они не шибко рады, что в их насиженную, уютную среду вторгается чужой. Но придётся подвинуться, парни. Эдди Каспбрак планирует стать частью этого корабля. Или хотя бы попытается. — Привет, Беверли! — Его голос звучит бодрее, чем он сам ожидал. Твёрже, увереннее. Он садится на свободное место — краешек скамьи, не слишком близко, но и не слишком далеко. Оглядывает парней, стараясь, чтобы взгляд был дружелюбным, но не подобострастным. — И вам, парни. Бен и Майк, кажется? Те пожимают протянутую руку — по очереди, сначала Бен, потом Майк. Кивают. Бен — сдержанно, но без враждебности. Майк — чуть более дружелюбно, даже с лёгкой улыбкой. — Оо, Эдди! — Беверли сияет так, будто увидела старого друга, а не парня, с которым говорила всего пару раз. Она подаётся вперёд, опираясь локтями на стол. — А я всё думала зайти к тебе, узнать, как ты. — Она незаметно, под столом, пихает ногой Майка. Тот недовольно дёргается, но ничего не говорит. — Да вот всё дела появлялись. Да? — Она сверлит друга взглядом, и тот лишь закатывает глаза. Бен нервно улыбается и утыкается в тарелку. Майк делает то же самое, но с видом человека, который подчиняется, потому что спорить бесполезно. Но Беверли, не обращая внимания на их неловкость, заводит разговор. О преподавателях. О том, как бесит, когда задают домашнее задание в первые две недели учёбы. Все только с отдыха, кто-то только поступил, должен привыкнуть, а они — эти бездушные машины в очках — закидывают конспектами и работами, от которых тоска зелёная. Эдди слушает, кивает в нужных местах, но мысли его бродят где-то далеко. Он вдруг осознаёт, что согласен с ней. По-настоящему, а не из вежливости. Он ведь приехал сюда не за этим. Не за тем, чтобы снова сидеть взаперти, делать домашние задания, бояться каждого взгляда и каждого шороха. Он хотел изучить это место, прочувствовать ту самую атмосферу студенческой жизни, о которой взахлёб пишут в интернете. Где-то там, на форумах и в блогах, была другая жизнь — шумная, яркая, полная событий и людей. А в итоге… он ходит на пары, ест в одиночестве, сидит в комнате и делает задания. Ждёт вечера, когда придёт балабол с очередным фильмом и очередной порцией надежды. Может, стоит что-то менять? Может, сегодня — первый шаг? Разговор плавно перетекает к лету. Тут оживают и Хэнлон, и Хэнском — начинают наперебой рассказывать о поездках, о вечеринках, о том, как они готовились к поступлению и как сильно хотели попасть именно сюда. Майк говорит о поездке на море — о том, как они с друзьями объехали всё побережье, останавливаясь в маленьких городках. Бен рассказывает о летней подработке — работал в книжном магазине и перечитал чуть ли не половину ассортимента. Беверли смеётся, вспоминая, как они с подругами пытались организовать пикник, но пошёл дождь, и им пришлось сидеть в машине и есть бутерброды под звуки радио. Атмосфера за столом становится почти дружеской. Эдди чувствует, как напряжение постепенно отпускает, как плечи опускаются, как дыхание становится глубже. Он в основном кивает, улыбается в нужных местах, задаёт уточняющие вопросы. Слушает больше, чем говорит — это его привычная роль, его маскировочный костюм, в котором он чувствует себя в безопасности. Но когда вопросы летят в его сторону — «А ты? А как ты провёл лето? А где ты был?» — он готов. Он репетировал это дома, перед сном, прокручивая в голове возможные варианты. Записывал на листочек, перечитывал, заучивал, как стихотворение. Рассказывать правду — о том, как он с опухшими от слёз глазами валялся на всех возможных поверхностях своей комнаты в Портленде, как неделями не выходил на улицу, как прятал от отца пустые упаковки из-под таблеток — он не собирается. Никогда. Никому. Поэтому истории придуманы заранее. Скачаны с форумов, адаптированы, выучены наизусть. Он даже потренировался перед зеркалом — чтобы голос не дрожал, чтобы взгляд был естественным, чтобы улыбка не выглядела натянутой. — О, это было здорово! — говорит он, и сам удивляется, как легко слетают с губ чужие слова. — Мы с мамой гуляли в Дерри, в моём родном городе. Там есть старый парк, мы любили там сидеть на скамейке и смотреть на закат. Он не говорит, что на самом деле сидел на этой скамейке один, когда мать лежала дома с очередным приступом мигрени, а ему было девять лет и он боялся возвращаться, потому что не знал, что увидит. — А ещё я напился с друзьями, когда они провожали меня, — продолжает он, и его голос звучит почти весело. — Это было эпично. Я до сих пор не помню половины того вечера. Друзей у него не было. Никто его не провожал. Последний раз он пил алкоголь два года назад, случайно в день рождение матери, и ограничился одним бокалом шампанского. — И мы с отцом ездили по городу, когда он привёз меня сюда, — добавляет он. — Он показывал мне места своей молодости. Знаете, такие семейные легенды… Он врёт. Фрэнк привёз его, молча и сосредоточенно, остановился только один раз — на заправке. Они не говорили ни о чём, кроме погоды и планов на учёбу. Но компания верит. Искренне. Беверли слушает, раскрыв рот, Бен кивает с понимающим видом, Майк даже улыбается, когда Эдди рассказывает о «пьяных подвигах». Это к лучшему. Он обязательно сознается, когда они сблизятся по-настоящему. Когда он выйдет из этого состояния окончательно. Когда сможет смотреть на прошлое без содрогания, без желания свернуться в клубок и замереть. Не сейчас. Не сегодня. Может быть, когда-нибудь потом. — Пошло оно! Громкое, почти хоровое восклицание разрывает привычный гул столовой. Эдди вздрагивает — так неожиданно это звучит. Компания оборачивается на звук, и картина перед ними до боли знакома. Тозиер, его вечный спутник, и остальная массовка — человек шесть-семь, все с поднятыми вверх кулаками, стоят посреди зала и весело смеются над чем-то своим. Потом, будто по команде, начинают рассаживаться по местам. Ричи — в центре, конечно. Он что-то говорит, активно жестикулируя, и его голос перекрывает общий шум. Его друг — рядом, чуть позади, с неизменным выражением лёгкой надменности на лице. Он не участвует в общем веселье, но и не выглядит лишним. Просто наблюдает. Как всегда. — Боже, Тозиер в своём репертуаре, — с усмешкой бросает Майк и отворачивается. — Ну да, главное, чтобы все посмотрели, — добавляет Бен, ковыряя вилкой салат. — Да ладно вам, он… — только начинает Беверли, но её перебивают. — Он придурок, за которым бегают девушки, а он всех отшивает? — это Майк, голос его звучит с плохо скрываемой обидой. — И тебя в том числе! — подхватывает Бен, и в его тоне слышится обида. — Только и делает, что пользуется, а ты будешь оправдывать? — А может, и не так, — вставляет Бен, — Все же говорят, что они со Стэном вместе. — Ну да, странно просто дружить с открытым геем. — И по совместительству — сектантом. Эдди слушает этот переполох, перебирая пальцами край подноса. Каждое слово — как удар. Не потому, что он верит в эту чушь. А потому, что эти люди, которые ещё минуту назад казались такими дружелюбными, с такой лёгкостью переходят на личности. С такой охотой распространяют слухи, в которых сами не уверены. Он мысленно ставит галочку. Стэнли. Вот как его зовут. Уже что-то. И да, судя по всему, он — единственный настоящий друг Ричи. По крайней мере, единственный, кто всегда рядом, кто не исчезает, когда представление заканчивается. Ладно. Один из секретов Тозиера хотя бы открылся. — Вам лучше закрыть свои рты. Голос за спиной звучит тихо, но в нём столько холода, что Эдди вздрагивает всем телом. Он оборачивается — медленно, будто во сне, — и видит Стэнли. Тот стоит в двух шагах, уперев руки в боки. Поза — напряжённая, как у хищника перед прыжком. Лицо — непроницаемое, но глаза горят. Горят так, что становится не по себе. Ричард — чуть позади, но его лица не разглядеть: слишком яркий свет падает с другой стороны, оставляя его в тени. Эдди видит только силуэт — высокий, чуть сутулый, с вечно взъерошенными волосами. Каспбрак переводит взгляд на своих новых знакомых. Те смотрят с живым удивлением, будто их застукали за чем-то постыдным. Что, в общем-то, правда. — Хотя чему я удивляюсь? — Стэнли, с грацией хищного кота, наклоняется вперёд и упирается обеими ладонями в стол. Прямо между Эдди и Беверли. Так близко, что Эдди чувствует его запах — лаванда. — Как только на горизонте появляется новенький, ваша крысиная шайка сразу же начинает заливать ему в уши свои поганые слухи. Эдди мысленно соглашается. Беверли, конечно, добрая и открытая, но в их первую встречу она рассказала ему почти всё обо всех. Кто с кем встречается, кто с кем ссорится, у кого какие проблемы в семье. Майк с Беном… те и вовсе не стеснялись обсуждать личные вещи людей, которых рядом даже не было. — А про себя ничего рассказать не хотите? — Теперь Стэнли напоминает змею — гибкую, опасную, готовую к броску. Он резко поворачивается к Хэнлону, сверлит его взглядом. — Чёрный мальчишка, который из всей своей большой семьи единственный выжил в пожаре. Может, это всё-таки не случайность? Лицо Майка вытягивается, бледнеет. Он открывает рот, но не издаёт ни звука. Глаза становятся круглыми, как у испуганного ребёнка. Стэнли, не обращая внимания, переводит взгляд на Бена. — Или жирдяй, который настолько неудачник, что ему даже главная шлюха не даёт? Тишина. Звенящая, тяжёлая, как натянутая струна. Эдди слышит, как стучит его собственное сердце. Как кто-то за соседним столиком перестаёт жевать. Как вдалеке звенит посуда — кто-то моет тарелки. А потом — два глухих удара. Плеск жидкости. Оранжевые лужи растекаются по столу, стекают на джинсы Бена и Майка, впитываются в ткань, оставляя мокрые, неприятные пятна. Стэнли, будто случайно, опрокинул стаканы. Он выпрямляется, и на его лице — довольная, почти сладкая улыбка. Улыбка человека, который только что выиграл партию, не нарушив ни одного правила. Удовольствие пополам с превосходством. — Эй! — Беверли вскакивает с места, прожигая Стэнли взглядом. Её щёки розовеют — то ли от стыда, то ли от злости, то ли от того и другого вместе. Потом переводит его на Ричи и хватает того за рукав, дёргает на себя. — Мне кажется, это уже перебор! — Перебор? — Тозиер округляет глаза, усмехается, обменивается быстрым взглядом с другом. В этом взгляде — что-то неуловимое. Понимание? Поддержка? Эдди не может расшифровать. — А говорить гадости про всех — не перебор? Неужели тебе проще считать, что мне нравятся парни, чем то, что ты просто не в моём вкусе? Беверли застывает. Её рот приоткрывается, но слова не приходят. Она смотрит на Ричи — и в её глазах плещется что-то сложное. Обида? Разочарование? Облегчение? А вокруг собирается толпа. Студенты, которые до этого делали вид, что заняты своей едой, теперь таращатся во все глаза. Кто-то хихикает, кто-то громко комментирует происходящее, кто-то просто замер с вилкой на полпути ко рту. Когда победители — Ричи и Стэнли — начинают пробираться к выходу, их провожают одобрительным гулом и хлопками. Кто-то даже свистит. Проигравшие остаются сидеть, уставившись на свои мокрые штаны, и закусывают губы от бессилия. Эдди чувствует, как земля уходит из-под ног. Он специально подсел к этой троице, чтобы не привлекать к себе внимание массовки Тозиера. Чтобы быть незаметным. Чтобы никто не связывал его с главным клоуном университета. Ричи и Стэн уже почти вышли, как вдруг резко тормозят. Толпа затихает в ожидании продолжения спектакля. Макушка с чёрными кудрями разворачивается обратно. Беверли, Бен и Майк напрягаются, готовясь парировать новый удар. Их лица вытягиваются, когда они видят: Тозиер идёт не к ним. Он движется прямо к Эдди. Спокойно. Медленно. Не обращая внимания на шепотки и взгляды. Улыбка на его лице — та самая, фирменная, чуть наглая, чуть добрая. Та, от которой у Эдди внутри всё переворачивается. Он останавливается в шаге. Протягивает руку. Берёт Каспбрака за запястье. Пальцы Ричи — тёплые, сухие, уверенные — смыкаются вокруг тонкой кости. Эдди чувствует каждое прикосновение. Каждую линию на чужой ладони. То, как большой палец ложится на пульс — туда, где бьётся его сердце. — Пошли, — говорит он тихо, но так, что слышат все. Под общий гул голосов, под сотни любопытных глаз, балабол тянет ипохондрика за собой. Эдди не сопротивляется. И даже не хочет. Пусть все видят. Пусть все знают. Он больше не один. Он чувствует, как краска заливает щёки, шею, даже уши. Но это не стыд. Это что-то другое — гордость пополам со смущением. Он идёт за Ричи, смотрит на его широкую спину, на то, как ложатся складки на футболке, на то, как он переставляет ноги — уверенно, широко, не оглядываясь. И думает о том, что это, наверное, и есть счастье. Или что-то очень на него похожее. Только за дверями столовой Ричи соизволил объяснить, куда именно они направляются. — Идём в нашу комнату, — бросил он через плечо. — Нормально поговорим. Остальной путь они прошли молча. Стэнли шагал чуть впереди, напряжённый, как сжатая пружина. Его плечи были расправлены, голова высоко поднята — он всё ещё был на взводе, готовый к новой атаке. Ричи — рядом с Эдди, чуть левее. Его пальцы всё ещё сжимали запястье шатена, хотя вести его уже не было необходимости. Эдди не возражал. Он вообще не хотел, чтобы Ричи отпускал. Тепло, исходящее от чужой ладони, было приятным. Успокаивающим. Словно якорь в бушующем море. На них пялились. Конечно, пялились. Проходящие мимо студенты провожали их взглядами, перешёптывались, тыкали пальцами. Некоторые — те, кто был в столовой, — уже вовсю строили теории, размахивая руками и что-то горячо обсуждая. Но Эдди было плевать. Или почти плевать. Где-то на задворках сознания теплилась тревога — маленький, колючий комочек, который норовил вырасти и заполнить собой всё. Но Ричи шёл рядом, и его рука была тёплой, и этот комочек не смел разрастаться. Это напомнило ему детство. Тот день в парке, когда он сидел один на траве, уткнувшись в книгу, и просто поглядывал на играющих детей. Чувствовал себя призраком, наблюдателем, лишним в этом мире, где все умели смеяться и дружить, а он — нет. А потом пришёл Билли. Просто подошёл, взял за руку — точно так же, за запястье, — и потащил играть в догонялки. Тогда он тоже не сопротивлялся. И тогда это тоже было началом чего-то большого. Все эти дни Эдди убеждал себя, что его устраивает скрытое общение с Ричи. Что тайные вечера, о которых никто не знает, — это идеальный формат. Что не нужно никому ничего доказывать, не нужно бояться косых взглядов и сплетен. Но сейчас, когда вся столовая увидела, как Тозиер тянет его за собой, когда никто уже не сомневается, что они друзья… сейчас он понял, что ошибался. Ему нравилось, что все видят. Нравилось, что они идут вместе, и никто не спрашивает, почему, и никто не пытается их разлучить. Нравилось чувствовать себя частью чего-то — не одиноким волком, который сидит на подоконнике и наблюдает за жизнью со стороны. «Друзья», — повторил он про себя, и слово отозвалось в груди гордостью. Тёплой, немного глупой, но такой настоящей. Они дошли до нужной двери на втором этаже восточного крыла. Стэнли, не говоря ни слова, открыл её и пропустил остальных внутрь. Жест был коротким, почти грубым, но в нём чувствовалась забота — он придерживал дверь, чтобы она не захлопнулась перед носом. Эдди переступил порог — и на мгновение замер, вдыхая. Запахов было два. Резкий, почти агрессивный цитрус, который бил в нос, заставлял встряхнуться, проснуться. Он пах чем-то знакомым — может быть, апельсином или грейпфрутом, но более концентрированным, почти химическим. И второй — мята, мягкая, успокаивающая, тягучая, как карамель. Она не перебивала цитрус, а дополняла его, создавая странный, но невероятно гармоничный коктейль. Комната оказалась небольшой, но уютной. Не той стерильной уютностью, которую создают дизайнеры в журналах, а живой, настоящей — с характерами обитателей, проступающими в каждой детали. В центре — двухъярусная кровать. Верхний ярус тонул в хаосе: одеяло свешивалось, подушка валялась на боку, повсюду были разбросаны какие-то вещи — футболки, носки, зарядные устройства. Эдди сразу понял: это территория Ричи. Беспорядок, но не грязный, а какой-то… творческий. Как у человека, который вечно занят чем-то важным и не успевает наводить порядок. Нижний ярус, напротив, выглядел так, будто его готовили к приёму королевы. Простыня натянута до скрипа, покрывало без единой морщинки, подушка взбита и лежит ровно посередине. Эдди даже засомневался — может, это кровать вообще никто не использует? Но потом заметил на тумбочке очки, книгу и крем для рук. Всё разложено аккуратно, под прямым углом. Стэнли. Это точно его территория. Справа от двери — шкаф. Одна дверца приоткрыта, и из щели виднелось содержимое: горы кроссовок, гавайские рубашки с кричащими принтами, мягкие игрушки — плюшевый осьминог, заяц с оторванным ухом, какой-то зелёный монстр с пуговичными глазами. Вещи Тозиера. Беспорядок, крикливый и жизнерадостный, как он сам. Эдди крутил головой, рассматривая владения парней, пока Стэнли прошёл к письменному столу у стены напротив кроватей. Открыл ящик, достал оттуда палочку благовоний. — Господи, опять твоя отвратительная лаванда, — простонал Ричи, падая в огромное кресло-мешок на полу у шкафа. Оно жалобно вздохнуло под его весом, выпуская воздух. Ричи вытянул ноги, сложил руки на животе и уставился в потолок. — Нееет, — протянул Стэнли, убирая палочку на место и вынимая другую. — Твой любимый кардамон. Тозиер хлопнул в ладоши, как ребёнок, которому пообещали мороженое, и одарил друга сияющей улыбкой. Потом опомнился, повернулся к Эдди и указал на свободное место на кровати. — Присаживайся. По лицу Стэнли скользнула тень. Ему явно не нравилось, что на его идеальную, выверенную территорию вторгается чужой. Эдди видел, как он сжал губы, как напряглись плечи, как пальцы вцепились в край ящика. Но, видимо, из уважения к другу, он лишь прикусил губу и молча опустился в кресло. — Это невыносимо! — простонал Ричи, откидываясь в кресле-мешке и прикрывая лицо ладонями. Голос его звучал глухо, с надрывом. — Долго эта троица будет на меня обижаться? — А я тебя предупреждал, — усмехнулся Стэнли, складывая руки на груди и откидываясь на спинку. Его поза была расслабленной, но глаза оставались напряжёнными. — Я ведь говорил, что так будет. А ты, как обычно, сделал, как считал нужным. Только вот я не подумал, что это коснётся и меня. — Он отвернулся к окну, и в его голосе послышались нотки усталости. — Идиот. — А что, собственно, произошло? — медленно спросил Эдди, переводя взгляд с одного на другого. Он только сейчас осознал, что не понимает, зачем его вообще сюда притащили. И почему эти двое так напряжены. И о какой обиде идёт речь. Ричи открыл рот, но не успел — Стэнли опередил его, рассмеявшись. Смех у него был сдержанный, даже будто слишком, совсем не похожий на взрывной хохот Тозиера. Тихий, почти шипящий, как у человека, который не привык выражать эмоции открыто. — Ах да, — протянул он, глядя на друга с надменной, но не злой усмешкой. — Наш дорогой балабол решил отшить даму, а потом благополучно пожаловаться на то, как он от неё устал, её же лучшему другу. — Господи, ну я был пьян! — взвыл Ричи, хватаясь за голову и растрёпывая свои и без того кудрявые волосы. — Какой дурак не был пьян на вечеринке? А ты просто стоял и смотрел на этот цирк и смеялся! Даже не предупредил, что это плохая идея! — Да, ты прав, — Стэнли пожал плечами, и его лицо на мгновение стало почти виноватым. — Не подумал, что их праведный гнев обрушится и на меня. Но ты же знаешь, я люблю смотреть на твои ошибки. Они поучительные. — Ах ты… Ричи, нахмурившись, схватил валявшуюся рядом кофту — ту самую, коричневую, с каким-то забавным принтом — и запустил её в друга. Тот, даже не шелохнувшись, с гордой улыбкой поймал снаряд на лету. Причёска не пострадала — идеально уложенные волосы даже не шелохнулись. Парни начали перебрасываться фразами и той же коричневой кофтой. Это выглядело очень интимным и живым — как танец, который они отрепетировали тысячи раз. Каждый жест, каждая реплика — всё было отточено до автоматизма, но при этом оставалось живым, искренним. Эдди смотрел на них и чувствовал… ревность. Острую, непривычную, почти физическую. Она поднималась откуда-то из груди, сжимала горло, мешала дышать. Он смотрел на этих двоих — таких разных, таких близких — и понимал, что у него никогда такого не было. И, наверное, уже не будет. Они понимали друг друга с полуслова, с одного взгляда. Такое невозможно затмить, невозможно встать между двумя людьми, которые прошли через столько лет вместе. Эдди чувствовал себя лишним. Смотрящим со стороны. Тем, кого терпят, но кто никогда не станет своим по-настоящему. В голову полезли слова Майка из столовой. А что, если эти двое действительно… встречаются? Если они не просто друзья, а нечто большее? Конечно, это вообще не должно было волновать Эдди. Какое ему дело до чужой личной жизни? Он не ханжа, не моралист, у него своих проблем выше крыши. Но всё же… если Стэнли скажет Ричи прекратить общение с новым знакомым, согласится ли балабол? Очевидно, что да. Зачем ему какой-то ипохондрик, когда у него есть друг, с которым они прошли огонь и воду? Эта мысль больно резала где-то в груди, под рёбрами. Эдди даже прикоснулся рукой к тому месту, проверяя, не болит ли физически. Нет. Просто душевно. Но от этого не легче. — Эээдс, — протянул Ричи, заметив, что гость застыл неподвижно, уставившись в одну точку на стене. Его голос был мягким, обеспокоенным. Он вытянул руки в приглашающем жесте, пальцы растопырены, ладони открыты. — Давай сюда, а то сидишь, как третий лишний. Эдди поднял глаза. Взгляд Тозиера был почти умоляющим. В этих глазах — тёплых, карих, с золотистыми крапинками — читалось что-то, от чего у шатена перехватило дыхание. Беспокойство? Забота? Или просто желание, чтобы ему не было одиноко? На лице Эдди сама собой расцвела улыбка — робкая, неуверенная, но искренняя. Он чувствовал, как краснеют щёки, но ничего не мог с этим поделать. «Может, я ошибаюсь, — подумал он. — Может, я действительно могу встать с ними наравне. Может, они не против». Он расцепил пальцы, которые сами собой сжались в тугой замок на коленях. Пальцы затекли — он даже не заметил, как сильно давил. Размял кисти, встряхнул, будто готовился к чему-то важному. Потом поднялся. Медленно, осторожно, как человек, который идёт по тонкому льду. Направился к соседнему креслу-мешку — такому же, как у Ричи, только синего цвета. Аккуратно, почти невесомо, опустился на него. Кресло вздохнуло, принимая его вес. Ричи тут же, по-свойски, без лишних слов, положил руку ему на плечи и притянул к себе. Движение было быстрым, но не грубым — уверенным, как у человека, который знает, что делает. Голова Эдди уткнулась в чужую грудь. Он услышал — нет, почувствовал — ровное, спокойное сердцебиение. Тук-тук. Тук-тук. Такт размеренный, как метроном. Эдди закрыл глаза. Тактильность. Самое нелюбимое в его жизни. После тысячи походов по врачам в детстве, когда чужие холодные руки трогали его везде, куда не следовало, он возненавидел прикосновения. Даже дружеские объятия заставляли его напрягаться, искать путь к отступлению. Даже Билли — самый близкий человек — редко к нему прикасался, потому что знал: Эдди этого не любит. Но сейчас… сейчас это было иначе. Приятно. Нежно. Нужно. Как глоток воды в пустыне. Как тепло от костра в зимнюю стужу. Тело мгновенно обмякло, размякло, будто воск на солнце. Напряжение, которое копилось последние дни, последние часы, последние минуты, — ушло. Растворилось. Испарилось. Голова опустела — мысли, которые роились там, как потревоженный улей, просто исчезли. Осталась только тишина. Спокойствие. Настоящее, глубокое, почти забытое. Этот парень влиял на него лучше любых таблеток, лучше всех психотерапевтов, вместе взятых. Он сам был лекарством — горьким, непривычным, но таким эффективным. Не зря он всё-таки решил подружиться с этим диковатым, нелепым, громким, но таким важным для него человеком. — А ты вообще какого черта сидел и слушал? — Стэнли обвёл их рукой, многозначительно подняв бровь. Его голос был спокойным, но в нём чувствовался металл. — Вы же вроде как друзья? Эдди замялся. Пальцы, которые только начали расслабляться, снова сжались в кулаки. Вполне логичный вопрос. Он действительно не должен был сидеть и слушать, как оскорбляют его друга. Если, конечно, он его действительно ценит. Если его слова что-то значат. Тогда почему он не сказал ни слова? Почему не вступился? Почему сидел и кивал, как послушная кукла? Да всё просто. Ему просто хочется — впервые в жизни — иметь больше чем одного друга. И поэтому он остался с Беверли и её компанией. Потому что Беверли — добрая, открытая, она не будет его критиковать. Потому что Бен и Майк — обычные парни, с ними можно просто сидеть и ни о чём не думать. Он бы, конечно, сказал, что не согласен с их высказываниями. Сказал бы, что Ричи — хороший человек, просто они его не знают. Но Ричи и Стэн появились слишком быстро, слишком резко, не дав ему шанса. И как теперь объяснить это, чтобы не звучать как законченный эгоист? Как сказать: «Извините, я пытался завести новых друзей, потому что боюсь, что он меня бросит, и хочу иметь запасной вариант»? — Да хватит, — голос Ричи звучит спокойно, уверенно, без капли осуждения. Он даже не смотрит на Стэнли — взгляд устремлён куда-то вперёд, в стену. — Он просто скромный. И всего недавно здесь. Не может же он общаться только со мной, правда? А Бев показывала ему общежитие в первый день, вот он и подошёл. Откуда ему было знать, что они нас не любят? Да и думаю, он бы обязательно попросил их так не выражаться, если бы мы с тобой не появились. Кудрявый говорит, и его рука на плече Эдди чуть сжимается, притягивая шатена ближе. Тепло разливается по спине, по рукам, по лицу. — Да, именно так… — шепчет Каспбрак, поворачивая голову. Он смотрит на Тозиера широко раскрытыми глазами. Внутри — шок. Чистый, неподдельный, почти детский шок. Он будто прочитал его мысли. Или не прочитал, а просто… понял. Понял, почему Эдди молчал. Понял, что тот не хотел никого предавать, просто растерялся. Понял, что за этим молчанием не было злого умысла — только страх. Хотя они знакомы всего ничего. Пару недель. А этот парень — этот шумный, нелепый, вечно смеющийся балабол — знает его лучше, чем люди, с которыми он прожил девятнадцать лет. Видимо, этот дурацкий метод знакомства Ричарда Тозиера действительно работает. Фильмы, чай, плечом к плечу — всё это открывает что-то, что словами не передать. — Однако! — Балабол оживляется, одаривая парня своей фирменной, сияющей улыбкой. В его глазах — лукавство, смешанное с нежностью. — Я могу поделиться с тобой Стэном! — Свободной рукой он указывает на друга. — Его зовут Стэнли Урис, он мой ровесник, учится на менеджменте и, так же как и я, прожил в Портленде всю жизнь. Будешь с ним дружить? — Чего? — фыркает Стэн, но в его голосе уже нет прежней резкости. — Мы что, в младшей школе? — Угомонись, так надо, — Тозиер усмехается и подмигивает Эдди. И снова — шок. Он напомнил ему о той глупой, наивной речи — «привет, я Эдвард Каспбрак, я недавно переехал, давай дружить». Напомнил, но не поиздевался. А наоборот — вывернул ситуацию так, будто это абсолютная норма. Будто так и надо знакомиться с новыми людьми — прямо, без намёков и подтекстов. Это так… мило и приятно. Он старался подстроиться, выкрутить всё так, как будет комфортно именно Эдди. Не высмеял его неуклюжесть, не сделал из неё шутку. Просто принял и адаптировал. Мелочь. Но в данных обстоятельствах — подвиг. — Да… — с лёгкой полуулыбкой отвечает шатен и поворачивается к Стэнли. Выпрямляется, расправляет плечи, хотя внутри всё трясётся. — А я Эдвард Каспбрак. Я недавно переехал сюда, мне девятнадцать лет, и я поступил на экономический. — Он делает паузу, набирает в грудь воздуха, чувствуя, как лёгкие расширяются, как сердце колотится где-то в горле. — Ты будешь моим другом? Он бросает быстрый взгляд на Ричи. В его глазах — одобрение. Тёплое, поощряющее, как у старшего брата, который гордится младшим. Эдди снова смотрит на Стэна. Урис выглядит озадаченным. Хлопает глазами — длинные ресницы мелькают, как крылья бабочки. Переводит взгляд с одного на другого, пытаясь понять, шутят они или нет. Но лица обоих серьёзны. И даже чуть взволнованны. — Да, Эдди, — наконец выдыхает он, поднимает руки вверх и усмехается — той самой сдержанной, сухой усмешкой, которая, как оказалось, может быть тёплой. — Я буду твоим другом. — Он снова обводит их фигуры взглядом, теперь уже более мягким, почти тёплым. — Но вы оба — очень странные. Ричи и Эдди переглядываются. И оба, словно сговорившись, громко, взахлёб, смеются. Смех заполняет комнату, отражается от стен, смешивается с запахом цитруса и мяты. Стэнли смотрит на них, качает головой, но в итоге и сам не выдерживает — его сдержанный, сухой смех вплетается в общую какофонию. В этой душевной, почти домашней обстановке, по просьбе Эдди, парни начинают рассказывать историю их дружбы. Эдди откидывается на спинку кресла-мешка, закрывает глаза — и слушает. Голоса Ричи и Стэнли переплетаются, как нити в узоре: один — громкий, срывающийся на фальцет, когда рассказ доходит до смешного; другой — тихий, размеренный, иногда чуть насмешливый. Оказывается, их родители когда-то учились в одной школе. И уже взрослыми отцы совершенно случайно столкнулись в магазине — разговорились, вспомнили молодость, обменялись номерами. Слово за слово — и семейство Урис пришло на ужин к Тозиерам. Ну а узнав, что их сыновья одного возраста, взрослые, конечно, решили их познакомить. — Типичная еврейская мама, — вставляет Стэнли, и Ричи фыркает. Пока родители сидели на кухне, пили вино и вспоминали школьные годы, мальчишек выставили во двор — «идите, поиграйте». И вот тут началось самое интересное. Ричи — гиперактивный, шумный, он носился по двору как угорелый, лазил по деревьям, пытался построить шалаш из старых досок. Стэнли, воспитанный строгим отцом, привыкший к тишине, порядку и долгим разговорам за книжкой, смотрел на это представление с откровенным недоумением. Такая свобода была ему чужда. Даже страшна. — Я думал, он сумасшедший, — признаётся Стэнли. — И до сих пор так думаю. — А я думал, он робот, — парирует Ричи. — Сидит на скамейке, сложив ручки, и смотрит прямо перед собой. Я даже проверил, дышит ли он. И всё же детская любознательность пересилила. Когда Ричи, красный от напряжения, повис на ветке старого дуба и позвал его на помощь, Стэнли… полез. Упал. Расшиб колено. Потом полез снова. И снова упал. — Мы оба были в синяках, — смеётся Ричи. — И в слезах. И счастливые, как идиоты. К концу вечера оба были перепачканы, в ссадинах, с мокрыми от слёз глазами — и счастливые, как никогда. Родители, увидев эту картину, сначала, конечно, поругались. Но потом, глядя на то, как мальчишки, прижимаясь друг к другу, уже строят планы на следующую встречу, только вздохнули. И смирились. Дальше по жизни они шли рука об руку. Вместе перешли в среднюю школу, вместе выбирали кружки, вместе списывали на контрольных, вместе получали выговоры. Вместе поступили в один университет, хотя могли разъехаться в разные стороны. Но не захотели. — Он без меня пропадёт, — прокомментировал Стэнли, кивнув в сторону друга. — Это ты без меня пропадешь! — парировал Ричи, кинув в парня игрушкой. Эдди слушал и смотрел на них. Со стороны они казались похожими: оба острые на язык, оба высокомерные, оба смотрят на мир чуть свысока. Но чем дольше он слушал, тем яснее видел различия. Ричард — шумный, душа любой компании, миролюбивый, взбалмошный, непредсказуемый. Стэнли — уравновешенный, холодный, подходящий ко всему с расчётом. Душный, как говорили другие. Но в этих различиях они и находили то самое общее единение, которое держало их вместе столько лет. Перед глазами Эдди невольно возникал образ Билли. Они тоже были разными. Билли — громкий, уверенный, тот, кто всегда говорил за двоих. Эдди — тихий, застенчивый, тот, кто всегда слушал. Учителя твердили, что они одинаковые, но это было неправдой. Их разность и была их силой. И теперь, глядя на этих двоих, он чувствовал острую, щемящую тоску по прошлому. Скучал. Завидовал — белой, незлой завистью. Они смогли пройти этот долгий путь вместе. А он свою вторую половину потерял. Но впервые за долгое время в голову полезли не чёрные, не кровавые мысли. Добрые. Светлые. Он вдруг подумал: а что, если они однажды встретятся? Что, если Билли вернётся, и они снова будут такими же родными и близкими, как раньше? Эта мысль не вызвала боли. Только тихую, грустную надежду. К вечеру троица выпила тот самый зелёный чай — Ричи просто не оставил друзьям выбора, заварив огромный чайник и разлив по кружкам. Травяной аромат поплыл по комнате, смешиваясь с цитрусом и мятой, создавая коктейль, от которого кружилась голова и расслаблялись мышцы. Эдди пил маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по телу, как веки становятся тяжелыми, как мир вокруг теряет чёткость, становясь мягким и размытым, как акварель. Когда все начали зевать так часто, что это мешало вести связную беседу, Ричи поднялся, хрустнув спиной, и потянул за собой Эдди. — Провожу, — коротко бросил он, даже не спрашивая мнения Стэнли. Эдди попрощался с новым другом (как странно и приятно это звучало — «новый друг») и вышел вслед за кудрявым. По пути к его комнате они молчали. Но молчание было не тяжёлым, не неловким, а каким-то… домашним. Как будто они уже сто раз проходили этим коридором, и слова были не нужны. Каспбрак ловил себя на мысли, что ему не хватает тёплой ладони на плече, которая пробыла там почти весь вечер. Голова сама норовила откинуться назад, надеясь упереться в чужую грудь. Но Ричи шёл рядом, чуть впереди, и это немного огорчало. Впрочем, организм сейчас больше хотел одного — укутаться в одеяло и вырубиться до утра. — Какие планы на выходные? — спросил Ричи, когда они уже подходили к нужной двери. Голос его звучал небрежно, будто вопрос был случайным, но Эдди заметил, как он чуть напрягся, ожидая ответа. — Оу, поеду к отцу, я обещал ему, — оживился шатен, поворачивая ключ в замке. — А что? — Да так, — Тозиер пожал плечами, пряча руки в карманы джинсов. Жест был слишком быстрым, почти нервным. — Хотел предложить прогуляться. Но в другой раз, наверное. Он отсалютовал — два пальца к виску, короткий взмах, — одарив друга ещё одной своей солнечной, немного усталой улыбкой. — Спокойной ночи, Эдс. — Спокойной ночи, — ответил Каспбрак, глядя ему вслед. Он очень хотел схватить его за руку, сказать: «Подожди, я всё-таки свободен!». Слова уже вертелись на языке, готовые сорваться. Но он сдержался. Понимал, что это неправильно. Во-первых, он действительно обещал отцу приехать. Фрэнк звонил вчера вечером, и голос у него был такой… надеющийся. «Приедешь?» — спросил он, и в этом коротком вопросе было столько всего — и одиночество, и тоска, и надежда. Эдди не мог его подвести. Во-вторых, за время обучения он провёл с другом намного больше времени, чем с отцом. Ричи был рядом почти каждый вечер. Фрэнк — только по телефону, на несколько минут, короткими, сбивчивыми разговорами. В-третьих… он просто соскучился по папе. По его неуклюжим, корявым, но таким заботливым завтракам. По вечным вопросам «ты поел?», «как спалось?», «не мёрзнешь?». По запаху ладана, въевшемуся в его старые свитера. По тому, как он улыбается, когда Эдди входит в комнату. Он изменился за эти дни. И теперь ему правда хотелось узнать, какой будет реакция отца на эти перемены. Он знал: она будет другой. Положительной. Новой. Такой, какой не было последние полгода. Эдди хотелось увидеть радость в глазах Фрэнка. Гордость. Чтобы тот понял: всё, что он делал для сына, — всё было не зря. Чтобы они могли сидеть вечерами в кабинете, смотреть фильмы, смеяться, говорить по душам. Чтобы стали наконец не просто отцом и сыном, связанными обязательствами и чувством долга, а настоящей семьёй. Они оба заслужили счастливые моменты. И Эдди был полон решимости их создать. Он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и выдохнул.