Впусти меня

Сгорбленная спина, застывшая над столом, — линия позвоночника, выгнутая дугой, словно он пытался спрятаться, сжаться, стать невидимым для всего мира. Пальцы, нервно перебирающие страницы конспекта, шелестели чуть громче, чем следовало, и в этом звуке слышалось раздражение — не на учебник, а на себя, на собственную неспособность успокоиться. Тишину комнаты разрывали усталые вздохи — глубокие, надрывные, они вырывались из груди, как воздух из проколотой шины, оставляя после себя только пустоту. И ветер — легкий, но настойчивый сквозняк, гуляющий по холодному полу, шевелящий край дешевой шторы, приносящий с улицы запах сырой земли, прелых листьев и приближающегося дождя. Запах конца октября. Запах увядания. Примерно таким Эдди Каспбрак и был всегда. Таким его знали стены этой безликой комнаты в общежитии, таким его помнила школьная библиотека с ее пыльными стеллажами и вечным запахом старой бумаги. Вселенная Эдди вращалась вокруг учебы. Она была его работой, его хобби, его убежищем и его проклятием. Конспекты, учебники, расписания, выверенные до минуты, — четкая, незыблемая структура, в которой можно было спрятаться от хаоса внешнего мира. Там, за пределами формул и теорем, мир был непредсказуем, жесток и полон боли. А здесь, в цифрах и графиках, царил порядок. Порядок, за который он цеплялся, как утопающий за соломинку. И спустя много лет он себе не изменил. Ну, разве что добавились новообретенные, незваные гости: липкая, выматывающая ненависть к себе, которая просыпалась вместе с ним по утрам, выползала из-под одеяла раньше, чем он успевал открыть глаза; тревожность, сжимающая грудь стальным обручем посреди бела дня, без всякой причины, просто так, напоминая, что покой — это иллюзия; панические атаки, накатывающие волной ледяного ужаса, от которого немели руки, темнело в глазах и мир сужался до размера точки; и прочий шлейф негативных последствий от потери, которая расколола его жизнь на «до» и «после». В остальном, если смотреть поверхностно, если не вглядываться, он не изменился. Все тот же прилежный ученик. Все тот же Каспбрак. Хотя, если быть до конца честным с самим собой — а Эдди старался избегать этой честности, как огня, как открытой раны, к которой больно прикасаться, — это была чистая, наглая, откровенная ложь. Он поменялся. И поменялся давно. Настолько давно, что уже начал забывать, каково это — быть прежним. Тем мальчишкой, который мог просто сидеть на подоконнике и смотреть в окно, не видя перед глазами кровавых картинок. Переломный момент наступил не сразу, не вдруг, а растянулся во времени, как вязкая, тягучая патока: в день смерти матери — тот самый субботний вечер, когда розовое мороженое смешалось с желчью, а глаза, выпученные, налитые кровью, смотрели на него с немым обвинением, — и в тот бесконечный, сюрреалистичный месяц после. Месяц, который он провел взаперти, в своей комнате, почти не выходя, почти не разговаривая с отцом, который приехал на похороны и смотрел на него с той самой усталой, обреченной жалостью, от которой хотелось провалиться сквозь землю. Именно тогда, пытаясь сбежать от духоты траурных речей, от сочувственных взглядов соседей, от въедливого запаха ладана и венков, он ушел гулять. Просто пошел, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого дома, от этих стен, пропитанных ее голосом. Поле недалеко от города, возле старой железной дороги, где ржавые, давно брошенные рельсы уходили в никуда, в заросли полыни и дикой малины. Он шел, вдыхая пыльный, сухой воздух, слушая, как под ногами хрустит гравий, как где-то далеко, на трассе, гудят машины — звуки нормальной, живой жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что. И вдруг мир перед глазами поплыл. Звуки стали ватными, далекими, словно их накрыли толстым слоем ваты. Солнце померкло, хотя небо было чистым. И он впервые в жизни потерял сознание. Или не потерял? Эдди так и не был до конца уверен, что это был просто обморок. То, что он «видел» — видел ли? — было слишком реальным. Слишком осязаемым. До мурашек, до ледяного пота на спине, до крика, застрявшего в горле. Он видел Уильяма Денбро. Своего лучшего, единственного друга. Тот стоял перед ним — живой, настоящий, с этой своей вечной доброй улыбкой, с ямочками на щеках. Но улыбка быстро сползла с его лица, сменилась гримасой боли и неверия. А он, Эдди, своими руками, раз за разом, методично, с каким-то жутким, ледяным спокойствием, всаживал нож в грудь Билла. Чья-то рука — его собственная? — безжалостно поднималась и опускалась, оставляя в теле друга рваные, кровоточащие раны. Кровь — теплая, липкая, соленая — заливала все вокруг, пачкала руки, лицо, одежду. А Билл смотрел на него снизу вверх, и в его глазах, сквозь пелену боли, плескалось предательство. Чистое, абсолютное, невыносимое предательство. Тогда, идя домой пошатывающейся походкой, цепляясь за заборы и деревья, он впервые в жизни по-настоящему испугался себя. Не маму, не смерть, не одиночество. А себя. Ведь он не был уверен, не мог знать наверняка, что это всего лишь разыгравшееся воображение, плод горя, недосыпа и нервного истощения. Эта мысль, острая, как заноза, как осколок стекла под кожей, засела глубоко в мозгу и с тех пор не давала покоя: возможно, Билл на самом деле никуда не уезжал. Возможно, та история с переездом — ложь, прикрытие, удобная сказка для взрослых. Возможно, он действительно погребен где-то там, в сырой, холодной земле, на том самом поле, у ржавых рельсов, где они когда-то сидели, читая книжку, где смеялись до колик, обсуждая глупых учителей. Возможно, черви уже давно пожирают его безжизненное, остывшее тело, а неприкаянная душа, полная обиды, боли и отчаяния, теперь преследует единственного свидетеля. Единственного, кто знает правду. Ипохондрика Эдди Каспбрака. Резкий, сухой хлопок разрезал тишину комнаты, заставив вздрогнуть даже пылинки в луче заходящего солнца — Эдди с силой захлопнул тетрадь и откинулся на спинку старого, скрипучего стула. Деревянные ножки жалобно, надрывно протестовали против такого резкого обращения, но парень не обратил на них внимания. Придя в комнату после пар, он, не снимая даже легкой куртки, в которой ходил на учебу, рухнул за стол и уткнулся в домашнее задание, которое какой-то особо ретивый, молодой преподаватель решил задать уже во второй учебный день. Видимо, чтобы сразу обозначить серьезность намерений и убить в студентах всякую надежду на легкую жизнь. Это было даже к лучшему. Погружение в задачи, формулы и графики действовало как анестезия, как морфий для израненной души, позволяя отвлечься от того, что творилось внутри. Сегодня, например, ему даже не пришлось столкнуться с этим мерзким, тошнотворным чувством сжатия в груди, когда сердце, кажется, пытается проломить ребра изнутри, вырваться наружу и ускакать прочь, оставив тело пустой, никчемной оболочкой. Учеба всегда была его защитным механизмом, забавным и надежным, как старый, видавший виды щит, который, может, и не блестит, но удар держит. Он вспомнил детство: стоило ему сесть за уроки, разложить тетрадки, сосредоточенно нахмурить лоб, как мать, уже открывшая рот, чтобы разразиться очередной тирадой о его никчемности или о том, сколько она для него сделала, замолкала на полуслове. Чтобы не отвлекать «сыночка от учебы». Домашняя работа была его индульгенцией, его пропуском в тишину, его единственным способом купить себе час-другой спокойствия. Взгляд, уставший от однообразных строчек, блуждающий по комнате без цели, случайно зацепился за настенные часы с их монотонным, убаюкивающим тиканьем. Электронные цифры на дешевом пластиковом циферблате светились холодным, неоново-зеленым светом: 20:59. Супер. Значит, Ричи уже скоро будет здесь. Сердце пропустило удар, споткнулось, а потом забилось чаще, быстрее, отчаяннее, словно наверстывая упущенное. Одно оставалось абсолютно неясным, пугающим в своей неизвестности: что именно задумал этот странный, не похожий ни на кого парень, назвавшийся его другом. Раньше подобная неопределенность, визит малознакомого человека, нарушение привычного распорядка напугали бы Каспбрака до чертиков, заставили бы придумывать тысячу отговорок, спрятаться в шкафу или сделать вид, что его нет дома. Но сейчас, находясь в своем тяжелом, вязком, как болотная трясина, положении, когда каждый новый день был пыткой, а каждая ночь — кошмаром, он мог только тихо радоваться тому, что сумел вызвать в ком-то живой, неподдельный интерес к собственной персоне. Интерес, который не был связан с жалостью или чувством долга. Это было... согревающе. Как глоток горячего чая в промозглый, холодный вечер. Эдди резко, порывисто развернулся на скрипучем кресле лицом к двери. Сцепил пальцы рук в замок, до хруста в суставах, и натянул на лицо улыбку. Широкую, открытую, дружелюбную. Так, вид достаточно хорошего друга, который просто отдыхает, расслаблен после учебы, но с радостью ожидает гостя. Должен подойти. Стоп. Нет. Это выглядит нелепо. Слишком нарочито. Слишком фальшиво, как улыбка манекена в витрине магазина. Каспбрак резко отвернулся обратно к столу, и его карие глаза, в которых плескалась паника, заметались по поверхности в поисках спасения, выискивая, чем бы себя занять, создать образ полной расслабленности и безразличия. «Я вовсе не жду встречи с трепетом,» — мысленно убеждал он себя, гипнотизируя стопку книг. — «Мне всё равно. Просто сижу, занимаюсь своими делами». Схватив первую попавшуюся ручку — старую, с обкусанным колпачком — и раскрыв дневник на случайной, исписанной мелким почерком странице, он принялся старательно вырисовывать какие-то загогулины на полях, превращающиеся в бессмысленный, закручивающийся спиралью узор. Но теперь он выглядит так, будто ему все равно. Тоже не вариант. Слишком демонстративно. Слишком подчеркнуто. Будто он специально показывает, что ему плевать. А что вообще делают в подобной ситуации нормальные люди? Как себя вести, когда ждешь кого-то, с кем толком не знаком, но кто уже успел заполнить твои мысли, заползти в них, как таракан, и устроиться там с комфортом? Билл к нему никогда не приходил — мама бы этого ни за что не позволила, устроила бы скандал на всю улицу, выставила бы друга за порог с криками, что ее сыну нужно учиться, а не шляться с кем попало. Глубокий, шумный выдох, полный отчаяния, вырвался из груди. Эдди отбросил ручку, та покатилась по столу, стукнулась о стопку книг и упала на пол, но он даже не обратил внимания, не дернулся. Он закрыл лицо ладонями, чувствуя, как под пальцами пульсирует кровь, как горячая кожа пытается остудить ледяные руки. «Бойся своих желаний», — так говорят люди. И, наверное, они чертовски правы. Он так долго, в глубине души, в самых потаенных, запретных уголках сознания, мечтал о ком-то новом. О ком-то, кто сможет войти в его жизнь, ворваться в нее, как ураган, и создать хотя бы иллюзию смысла, наполнить звенящую, ледяную пустоту, оставшуюся после Билла и матери. И вот желание сбылось, материализовалось в кудрявого парня с дурацкими очками, но теперь он понятия не имеет, как поддерживать эти «отношения». Как себя вести. Что говорить. О чем молчать. Последнее полноценное дружеское взаимодействие случилось четыре года назад: они с Денбро шли домой со школы, пинали камешки, и до колик в животе, до слез, смеялись над глупыми учителями, над их манерами, над их смешными фамилиями. Но то был Билл — знакомый, предсказуемый, понятный, как таблица умножения. А тут абсолютно другой человек. Другой, чужой, незнакомый. Хотя, может, и нет. Может, все люди одинаковы, если копнуть поглубже? Черт. Эдди ведь даже ничего о нем не знает. Совсем ничего. Ни про семью, ни про увлечения, ни про то, почему он решил с ним общаться. Смешно, да и только. До слез обидно. Отчаявшись произвести хорошее впечатление, устав от бесплодных попыток контролировать ситуацию, шатен сдался. Он просто устал. Устал притворяться, устал бояться, устал анализировать. Он снова медленно, словно преодолевая невероятное сопротивление собственного тела, повернулся к двери лицом, решив просто принять все как есть. Будь что будет. И в ту же секунду, словно по волшебству, словно вселенная ждала именно этого момента его капитуляции, дверь с легким, едва уловимым скрипом распахнулась, впуская в комнату поток прохладного, свежего воздуха из коридора, пахнущего чужими духами и дешевым освежителем. — Приве-е-ет!.. Воу, ждешь меня, Эдс? — Голос Ричи Тозиера, даже в этом простом, будничном приветствии, звучал в своей неподражаемой, чуть насмешливой, немного хрипловатой и бесконечно веселой манере, от которой внутри у Эдди что-то переворачивалось. Каспбрак открыл рот, чтобы выдать хоть что-то внятное, хоть какое-то подобие ответа, но слова застряли в горле, превратившись в комок. Кудрявый парень, не дожидаясь приглашения, разрешения, даже намека на то, что его ждут, уже влетел в комнату, и его появление было похоже на маленькое, шумное, яркое нашествие. В руках у него что-то подозрительно позвякивало и шуршало, создавая ощущение, что он принес с собой половину хозяйственного магазина. Направившись прямиком к столу Эдди, с видом завоевателя, вступающего на новую территорию, он с победным, торжествующим видом водрузил на него электрический чайник — блестящий, новый, явно только что из магазина, с этикеткой, которую забыли снять. Рядом, с тем же бесцеремонным изяществом, пристроились две большие, увесистые керамические кружки, расписанные забавными, улыбающимися смайликами, внушительная жестяная коробка, похожая на пиратский сундук с сокровищами (судя по этикетке — чайный набор, подарок или чья-то заначка), и аккуратная, картонная коробочка с рафинированным сахаром-кубиками. С самой добродушной, открытой и сияющей улыбкой, какую только можно было вообразить на человеческом лице, Ричи плюхнулся на кровать Эдди, от чего пружины жалобно взвыли, закинул ногу на ногу, демонстрируя полную расслабленность и чувство собственности на этот кусочек пространства, положил на колени объемистую сумку с ноутбуком и, без тени смущения, даже с каким-то неподдельным, жадным любопытством, принялся рассматривать хозяина комнаты, изучая его, как диковинный экспонат. А шатен застыл, шокированный подобным «набором для выживания» и наглым вторжением. Как-то... ну... от этого парня невозможно было ожидать ЧАЙ. Серьезно? Он выглядел как классический, хрестоматийный представитель тех самых безбашенных придурков, что напиваются в хлам на студенческих вечеринках, танцуют на столах, а наутро ничего не помнят, мучительно собирая по кусочкам свой позор по фотографиям в соцсетях. Эдди, конечно, в глубине души надеялся, истово молился каким-то своим внутренним богам, что тот не притащит алкоголь — пиво, виски, какую-нибудь дешевую бормотуху, от которой одни проблемы. Но и... чай. Чай казался настолько неподходящим, настолько... правильным, домашним, уютным атрибутом для кого-то другого, для какого-нибудь ботаника в очках с толстыми линзами, что это вызывало легкое, ошарашенное замешательство. Это ломало шаблоны. — Так, — начал Ричи тоном заговорщика, заправского конспиратора, делящегося государственной тайной, бесцеремонно перебивая панические мысли Эдди. — Электроприборы в общаге вообще-то иметь нельзя, закон такой, дурацкий, но есть. Так что если к тебе вдруг нагрянут с проверкой, эти гады-коменданты, скажешь, что это мой. Я, так и быть, лично разберусь. — Он подмигнул — быстро, весело, заговорщически, и от этого подмигивания по спине Эдди пробежали мурашки, не страха, а какого-то щенячьего восторга. Балабол тем временем отложил ноутбук в сторону и подошел к столу, с живейшим, неподдельным интересом разглядывая коробку с чаем, будто видел ее впервые в жизни, хотя сам же ее и принес. — И-и-и-так! — Он вытянул указательные пальцы и начал выстукивать ими по столу замысловатую, бешеную дробь, имитируя барабанную установку, рок-концерт в миниатюре. — План действий на сегодняшний вечер, разработанный лично мной, гениальным стратегом! Мы садимся вот сюда, — он решительно кивнул на кровать, — заматываемся в плед, плечом к плечу, как два старых, проверенных друга, пьем ароматный, обжигающий чай и смотрим какой-нибудь олдскульный или, на худой конец, не очень фильм. Потом, для закрепления эффекта полного релакса, выпиваем по две кружки моего фирменного, волшебного, можно сказать, снотворного чая, и когда сон сморит нас окончательно и бесповоротно, я тебя покину, тихо и незаметно растворившись в ночи, как ниндзя. Ну как тебе расклад? Восхитительно, правда? Лицо Эдди мгновенно залила густая, обжигающая, неконтролируемая краска, добравшаяся до самых корней волос, до кончиков ушей, до шеи. Слух отказал напрочь, отключился, как ненужный прибор, после слов «плечом к плечу». Они прозвучали как взрыв, как раскат грома в ясном небе. Перед мысленным взором моментально, как по взмаху волшебной палочки, как в ускоренной съемке, начали разворачиваться яркие, цветные, до мельчайших деталей прорисованные картинки: они вдвоем, уютно, по-домашнему устроившись под мягким, ворсистым пледом, их плечи соприкасаются, и через одежду, через ткань футболки, передается тепло тела другого человека, от Ричи пахнет чем-то свежим, чужим, манящим, на экране мелькают тени, слышны голоса... Сердце забилось где-то в горле, бешено, гулко, отчаянно, заглушая все остальные звуки — тиканье часов, шум дождя за окном, собственное дыхание. Во рту моментально пересохло, язык прилип к нёбу. Это было так... так... так. Просто невероятно. Он лихорадочно пытался подобрать слова, чтобы описать ту бурю, тот ураган эмоций, что накрыл его с головой от одной только фразы, но ничего не находил. Слов просто не существовало в человеческом языке! Такая простая, обыденная, казалось бы, посиделка, но в его воспаленном, изголодавшемся по теплу воображении она обретала невероятную, почти интимную душевность, особенно для двоих людей, которые по сути ничего друг о друге не знают, кроме имен. — А ты не хочешь… ну, может, для начала познакомиться поближе? — с трудом выдавил из себя шатен, пытаясь вернуть контроль над севшим, охрипшим голосом и хоть как-то заземлиться после этой вспышки фантазий, вернуться в реальность. — Ты же обо мне ничего толком не знаешь, да и я о тебе, по большому счету, тоже… почти ничего… Тозиер отпрянул от стола, изобразив на лице комичную, утрированную смесь глубочайшей обиды, как у побитого щенка, и вселенской задумчивости, будто Эдди задал вопрос о смысле жизни, над которым он, Ричи, никогда всерьез не размышлял, предпочитая просто жить. Но уже через мгновение, через долю секунды, его губы тронула привычная, чуть насмешливая, но бесконечно теплая усмешка. — Именно поэтому и план такой, глупенький ты мой Каспбрак! — безапелляционно, с видом профессора, читающего лекцию нерадивому студенту, заявил он. — Я, как великий знаток человеческих душ, проницательный психолог и просто гений, вывел четыре вещи, через которые можно узнать человека лучше всего, быстрее и эффективнее, чем за годы нудных разговоров. Первое: его любимая музыка — это прямое, незамутненное окно в его душу. Второе: любимые жанры фильмов — это его тайные, сокровенные желания. Третье: любимые книги — это его интеллект и его самые смелые, потаенные фантазии. Ну и четвертое: любимые занятия — это его истинная суть, то, чем он дышит. Мы обязательно, торжественно клянусь, пройдемся по всем пунктам, не переживай, но сегодня у нас по расписанию, — он сделал театральную паузу и указал пальцем на лежащий на кровати ноутбук, — ЭКСКЛЮЗИВНЫЙ, закрытый кинопоказ только для нас! Прикинь, я аж в рифму заговорил! Талант, никуда не деться, гены, мама говорит, я в нее пошел! И балабол разразился своим заразительным, громким, немного безумным, срывающимся на визг смехом, от которого, казалось, задрожали стены. И, о чудо из чудес, он заразил им и ипохондрика. Эдди поймал себя на том, что тоже глупо, по-идиотски улыбается, а потом и тихо, почти беззвучно смеется, прикрывая рот ладонью, словно стесняясь этого звука. Этот парень со своей неиссякаемой, бьющей через край энергетикой начал проникать под кожу шатена еще с первого дня, когда впервые влетел в его комнату, как ураган, сметающий все на своем пути. И сейчас, в этой маленькой, убогой комнате, мрачный, замкнутый, затравленный Каспбрак вдруг осознал, осмыслил, почувствовал каждой клеточкой тела, что впервые за долгое, бесконечно долгое время по-настоящему радуется. Радуется, как ребенок, получивший долгожданный подарок. Он думает не о смерти. Не о кровавых ужасах, терзающих его по ночам. Не о Билле с червями, выползающими изо рта. Он даже, кажется, перестал по утрам, стоя перед зеркалом в ванной, с мазохистским, извращенным удовольствием разглядывать свое отражение, выискивать в нем все новые и новые поводы для отвращения, ненависти, презрения. С этим странным, нелепым, шумным фриком почему-то хотелось стать таким же — легким, беззаботным, свободным, и хотя бы на пару часов, на этот вечер, отпустить свои тревоги, свои страхи, своих демонов на волю. — Так, я мигом! — объявил Ричи, подскакивая с кровати с неожиданной для его долговязой фигуры грацией. — Схожу за своим супер-пупер, мега-мягким и невероятно уютным пледом, который передается в нашей семье по наследству аж от прабабушки! Он творит чудеса, честное слово! — Он сделал шаг к двери, но на пороге обернулся, погрозил пальцем. — А твоя святая, нерушимая обязанность на это время — хорошенько подумать над тем, какой фильм мы будем смотреть. Или хотя бы определиться с жанрами, чтобы я понимал, в какую сторону копать. Договорились, Эдс? Он снова подмигнул — этот жест уже начинал входить у него в привычку, становиться его визитной карточкой — и выскользнул за дверь так же стремительно и бесшумно, как и появился, оставив после себя только запах свежести и легкое головокружение. И как только дверь за ним закрылась, с тихим щелчком замка, Эдди накрыла самая настоящая, животная паника. Он заметался по комнате, как тигр в клетке, как заведенный механизм, натыкаясь на углы стола и кровати. Подумать о фильме?! Он понятия не имел, понятия не имел, что ему нравится! Он практически не смотрел фильмов. Совсем. Только то, что крутили по старому, допотопному телевизору матери по вечерам, и это были сплошные слезливые, предсказуемые мелодрамы, от которых у него самого, к стыду и ужасу, наворачивались слезы на глаза, но он старательно, изо всех сил это скрывал, отворачивался, делал вид, что ему грустно из-за чего-то другого. Хотя, возможно, ему это и вправду нравилось… Каспбрак ведь смотрел их с ней, сидя рядом на продавленном диване, прижимаясь к ее теплому, мягкому плечу, и это было… уютно. Это было единственное время, когда они могли молчать вместе и это молчание не было враждебным. Но названия? Он не мог вспомнить ни одного, ни единого! В голове была абсолютная, звенящая пустота, только белый шум и отчаяние. Все еще пребывая в глубокой, непроглядной задумчивости, он на автомате, механически, поднял с пола пятилитровую бутылку с водой, с трудом залил полный чайник, расплескав половину на пол, и с силой щелкнул кнопкой включения. Чайник довольно, утробно загудел, начиная свою работу, и этот звук немного успокоил, вернул в реальность. Сам Эдди присел на край кровати, поджав под себя ноги, обхватив колени руками, словно пытаясь защититься от всего мира. Ему было бы в сто раз проще, в тысячу раз легче просто пообщаться. Поговорить. Даже если ему нечего рассказать о себе, он бы с удовольствием, затаив дыхание, послушал. Почему этот странный парень, который так легко и непринужденно ворвался в его жизнь, решил начать их знакомство именно с просмотра кино? Неужели он правда считает это лучшим, самым эффективным способом узнать нового человека? Это было… удивительно. Да, наверное, это слово подходит лучше всего — удивительно. И все же его не отпускала тревожная, липкая мысль о том, что нужно впускать практически незнакомца в свое самое сокровенное, самое защищаемое — в личное пространство. Туда, куда он никого не пускал годами. Эдди отчаянно, всем сердцем, всей своей израненной душой хотел общаться с этим придурковатым, ярким, нелепым парнем, но его рациональный, въедливый мозг, воспитанный на логике и анализе, отчаянно сигналил, бил в набат: «План лишен всякой адекватности! Высокая степень опасности! Нарушение всех возможных границ! Отмена! Отмена!». Размышления, полные внутренней борьбы, прервало стремительное возвращение Ричарда. Он влетел обратно, все такой же сияющий, запыхавшийся, и от его сияния, казалось, даже тусклая, дешевая лампочка загорелась ярче, наполнив комнату теплым, живым светом. Ричард Тозиер сиял, как полярная звезда в ледяной, непроглядной темноте Арктики, как маяк для заблудившегося корабля. Этот парень, производящий впечатление человека, которого не волнуют абсолютно никакие мирские проблемы, чья жизнь — сплошной праздник, с невозмутимым, будничным лицом, словно так и надо, рухнул на кровать Эдди, едва не сбив его с ног своей массой и энергией. На плечах у него, словно огромный, ленивый, черный кот, покоился мягкий, пушистый, шерстяной плед. Плед выглядел таким невероятно уютным, теплым, манящим, что так и хотелось зарыться в него лицом, спрятаться от всего мира. Ричи, не обращая ни малейшего внимания на замешательство и растерянность Эдди, ловко, с какой-то кошачьей грацией, устроился поудобнее, подогнул под себя свои длинные, нескладные ноги и, широко, по-хозяйски откинув руку в приглашающем, величественном жесте, одарил Каспбрака своей фирменной, лучезарной, чуть безумной, но бесконечно теплой улыбкой. — Ну что, Каспбрак? Докладывай обстановку! — спросил он все в той же веселой, немного дикой, сумасшедшинке манере. — Что надумал? Какие жанры предпочитает твоя тонкая, душевная организация? И снова это чувство — странное, неправильное, незнакомое, но такое манящее — накрыло Эдди с головой, с ногами, с потрохами. «Странное» — глупое, неточное, примитивное слово, но оно идеально, абсолютно точно описывало все, что происходило с ним в присутствии этого человека. Наверное, сам Ричард Тозиер обладал уникальной, ни с чем не сравнимой способностью делать весь мир вокруг себя немного необычным, немного вывернутым наизнанку, немного сюрреалистичным. И все же это ощущение было за гранью, далеко за пределами тех серых, унылых, однообразных миров, в которых привык существовать, задыхаться и выживать Эдвард Каспбрак последние несколько лет. Сделав глубокий, судорожный вдох, словно перед прыжком в ледяную, темную воду, он поднялся и все-таки решился, переборол себя и сел рядом. Он же приехал сюда, в этот дурацкий университет, не для того, чтобы гнить в одиночестве, запершись в четырех стенах, а чтобы что-то менять. Хотя бы попытаться. А это, это непонятное, пугающее, но манящее, несомненно, было чем-то новым. Чем-то, чего он никогда раньше не испытывал. Как только он опустился рядом, на мягкий матрас, по лицу снова, предательски, неконтролируемо, поползла густая, жгучая краска. Все тело, каждый нерв, каждая клеточка сфокусировались на единственной точке — на точке соприкосновения их тел через одежду. Это не было чем-то неприличным, пошлым, вызывающим. Просто легкое, почти невесомое касание плечом к плечу. Но для Эдди, отвыкшего от тактильного контакта, как отвыкают от наркотика, для которого любое прикосновение было в диковинку, это ощущалось как разряд электрического тока, как удар молнии. Все его существо забило тревогу. Но тревога была иной, не той ледяной, тошнотворной, парализующей, к которой он привык за эти месяцы. Она была горячей, обжигающей, сбивающей дыхание, заставляющей сердце колотиться где-то в висках, в горле, в кончиках пальцев. Да, этот парень точно обладал какой-то сверхъестественной, неведомой силой, способной менять реальность вокруг него, перекраивать ее по своему усмотрению. Пытаясь замаскировать свое смятение, спрятать его поглубже и сбежать от новых, пугающих, неизведанных ощущений, Каспбрак поспешил заговорить, нарушить эту звенящую, наполненную электричеством тишину. — Я, в общем-то… — начал он, и голос его предательски дрогнул. Он закусил губу, нервно теребя пальцы, которые сами собой, помимо воли, сцепились в замок на коленях. — Я, если честно, почти ничего не смотрел… никогда… вот. — Голос его прозвучал глухо, виновато, на выдохе, словно он признавался в страшном, постыдном грехе. — Но, наверное, мне, наверное, нравится… драма? Последнее слово он произнес почти шепотом, с откровенно вопросительной, неуверенной интонацией, и тут же, испуганно, поднял глаза на Ричи. Ему вдруг стало невероятно, жизненно важно его мнение. Ведь мальчики не смотрят «сопли», как называла это мама. Настоящие, нормальные мальчики смотрят боевики, про крутых парней с пушками, гонки, про вампиров и зомби, а не то, как какой-то мужчина два часа страдает из-за женщины, которая его бросила. Он медленно, с замиранием сердца, с колотящимся где-то в ушах пульсом, встретился взглядом с новым знакомым, ожидая увидеть в его карих глазах насмешку, издёвку, осуждение, презрение. Но, к его крайнему, невероятному удивлению, в глазах Ричарда зажегся какой-то живой, любопытный, даже восхищенный огонек, а улыбка стала только шире, теплее, искреннее. Их лица оказались совсем близко, в опасной, интимной близости, и Эдди, позабыв о своем смущении, о страхе, о неуверенности, с каким-то благоговейным, почти религиозным очарованием, принялся разглядывать глаза напротив. Издалека они казались темными, почти черными, бездонными, но сейчас, вблизи, он смог разглядеть их истинный, глубокий, теплый карий цвет, золотистые, медовые крапинки, пляшущие в радужке, и даже маленькую, едва заметную родинку на правой радужке, похожую на крошечную, далекую планету в бескрайнем космосе. Такие же, как у всех, ведь карие глаза — самые распространенные, обычные, банальные, и в то же время такие… необычные. — Супер! — воскликнул Ричи, и его громкий, живой голос вывел Эдди из транса, вернул в реальность. — Драма — это же просто кладезь эмоций! Я, если ты еще не заметил, до безумия, до потери пульса люблю комедии. Думаю, за то короткое время, что мы знакомы, это было более чем очевидно, да? — Он ловко, одной рукой, подхватил ноутбук и открыл крышку, его пальцы сразу же запорхали по тачпаду с удивительной скоростью и ловкостью. — И как раз есть одна жемчужина, один бриллиант в моей коллекции, который я очень, очень давно хотел посмотреть, и она, кажется, идеально, просто идеально устроит вкусы нас обоих… — проговорил он медленно, растягивая слова, сосредоточенно высунув кончик языка, что выглядело до умиления забавно, по-детски. Взгляд Эдди невольно, сам собой, скользнул по этому высунутому языку, по этой смешной, сосредоточенной гримасе, и он тихо, почти беззвучно усмехнулся, чувствуя, как тепло разливается в груди. Ричи выглядел сейчас так, будто не фильм в базе данных ищет, а выполняет важнейшую, секретную миссию по спасению мира, от которой зависит судьба человечества. На губах шатена расцвела теплая, нежная, совершенно неконтролируемая улыбка. Ему было просто невероятно, до дрожи приятно наблюдать за человеком, который так старается, так выкладывается для них двоих, пусть и таким необычным, сумасшедшим способом. С громким, победным, торжествующим «Тадам!» Тозиер развернул ноутбук экраном к Эдди, с видом фокусника, показывающего самый главный трюк. Тот, сделав над собой усилие, оторвал взгляд от профиля Ричи, от его кудрей, от его очков, и прочитал название, высветившееся на экране: «Тепло наших тел». Странное название. Он скосил глаза на постер — парень с бледной кожей, странным взглядом и девушка. Фильм, судя по описанию, которое Ричи тут же начал быстро читать вслух, оказался о зомби по имени R, который встречает живую, теплую девушку и необъяснимо, вопреки своей природе, тянется к ее теплу, к жизни, к свету. Эдди молча, завороженно кивнул, одобряя выбор, и снова улыбнулся, на этот раз более осознанно, благодарно. Ричи, сияя еще ярче прежнего, открыл фильм на полный экран и поставил ноутбук так, чтобы оба могли видеть, удобно оперев его о подушку. В этот момент щелкнул выключившийся чайник, издав характерный, долгожданный звук. Ричи мгновенно, как по команде, вскочил с кровати, чтобы заварить чай, пока тот не остыл. Он принялся с неиссякаемым энтузиазмом, с горящими глазами перечислять все вкусы, которые принес в своей огромной жестяной коробке: бергамот, жасмин, имбирь с лимоном, лесные ягоды, какой-то китайский красный пуэр, про который он сам ничего толком не знал, но очень хотел попробовать… Список был таким длинным и запутанным, что Эдди сбился со счета после второго пункта. В итоге оба рассмеялись, когда Каспбрак, краснея, признался, что не может вспомнить ни одного из названий, и порешили на том, что Ричи возьмет инициативу в свои руки и выберет что-то на свой вкус, положившись на интуицию. Наконец все было готово к главному действу. Тозиер аккуратно, балансируя двумя дымящимися кружками, стараясь не расплескать ни капли драгоценной жидкости, опустился на кровать, задел плечом плечо Эдди, от чего у того перехватило дыхание, ловко набросил край мягкого, ворсистого пледа на плечи Каспбрака и торжественно вручил ему кружку. Еще одно быстрое, заговорщическое подмигивание, щелчок по тачпаду — и на экране пошли первые, мрачные, серые кадры постапокалиптического мира. Ричи обхватил свою кружку двумя руками, словно пытаясь согреть озябшие ладони, хотя в комнате было не холодно, и уставился в экран с напряженным, сосредоточенным вниманием, словно боялся пропустить хоть один кадр. От их напитка — темно-красного, почти бордового, цвета спелой вишни — поднимался густой, ароматный, обволакивающий пар с терпкими нотками сухофруктов, меда и древесной коры. Эдди сделал первый, осторожный глоток и зажмурился от неожиданного, острого удовольствия. Чай был идеальным. Идеальным во всем — терпким, с легкой, приятной горчинкой, которая тут же сменялась долгим, сладковатым, медовым послевкусием, согревающим изнутри. Раньше он никогда в жизни не пил ничего подобного. С мамой они покупали самый дешевый, пакетированный чай в ближайшем супермаркете, который отдавал пылью, картонной коробкой и сеном. А этот был настоящим, живым, почти волшебным в своей простоте и качестве. Фильм захватил его с первых же минут, с первого кадра. Главный герой, зомби R, с его бессмысленным существованием, с его тягой к коллекционированию безделушек из прошлой, забытой жизни, вызывал странное, щемящее чувство узнавания, почти родства. Эдди невольно, сам того не желая, ассоциировал его с собой. Он прекрасно понимал этого потерянного, одинокого парня, заброшенного в новый, чужой, пугающий мир, где все было враждебно и непонятно. Ведь и сам Каспбрак чувствовал себя точно так же. Как зомби, бредущий по руинам собственной жизни. Раньше его мир был прост, понятен и предсказуем, как движение поезда по рельсам: нужда в материнском одобрении, в ее любви, пусть и такой удушающей; редкие, но теплые, почти родные ссоры с ней, которые были их единственным способом коммуникации, их ритуалом; душевные, долгие разговоры с Биллом, когда можно было молчать и это молчание было красноречивее любых слов; школьные успехи, похвалы учителей, чувство собственной значимости. Теперь же нужно было забыть обо всем этом. Вычеркнуть. Начать с абсолютного нуля. А он не хотел. Честно, до тошноты, до рези в желудке не хотел. Он хотел остаться в прошлом, в том мире, где все было если не хорошо, то хотя бы привычно, знакомо, предсказуемо, безопасно. Он не хотел меняться, не хотел забывать, не хотел отпускать. Взгляд его, задумчивый, отсутствующий, полный невысказанной боли, скользнул по профилю соседа. Ричи с искренним, почти детским, наивным интересом следил за сюжетом, иногда тихо, в кулак, посмеиваясь над шутками, иногда замирая в напряженные моменты. А на экране Джули — живая, теплая, настоящая девушка, пахнущая жизнью, — вызывала в мертвом, разлагающемся R такие же новые, давно забытые, почти невозможные эмоции, какие Ричи, сам того не ведая, начал вызывать в нем самом. Эдди так хотел, так отчаянно мечтал найти утешение, обрести нового Билла. Спокойного, понимающего, надежного, как скала. Того, на кого можно опереться в минуту слабости. Но вместо этого наткнулся на полную, абсолютную противоположность — ураган, фейерверк, цунами, человека, который с ног сшибает своей необузданной, бьющей через край энергией. И этот человек тянул к себе с неведомой, необъяснимой, магнетической силой. Почему-то, вопреки всякой логике, казалось, что этот яркий, живой, шумный парень способен вытащить его, Эдди, из того липкого, вязкого, холодного омута, где он задыхался от страха, от слез, от бессильной ненависти к себе, годами. Раньше такие люди, как Ричи, вызывали у него только глухое раздражение и желание держаться подальше. В школе был похожий тип — кажется, его звали Фил, вечно шумный, бесячий, вечно лезущий не в свое дело, громкий и невыносимый. А сейчас, сейчас его необъяснимо, иррационально тянуло именно к такому. И невероятно, до дрожи радовало, что они только вдвоем. Когда Билл пытался когда-то подружиться с тем самым Филом, тот сразу же, не долго думая, потащил его в свою шумную, развязную компанию, от которой не стоило ждать ничего хорошего. С Ричи было иначе. Совершенно иначе. Кстати о том, что они вдвоем… Эдди нахмурился, покосившись на их плечи, по-прежнему соприкасающиеся в уютном, теплом полумраке комнаты. Он всегда, сколько себя помнил, не любил тактильность, любые прикосновения, даже Биллу об этом ни раз говорил, и они редко, очень редко сидели так близко. Но сейчас, в этот самый момент, это не вызывало привычного, рефлекторного отторжения, желания отодвинуться, увеличить дистанцию. Может, дело в том, что он сам кардинально изменился за эти годы и теперь отчаянно, как воздух, нуждается в человеческом тепле, в прикосновении, в подтверждении того, что он еще жив, что он не призрак? Но недавно, всего пару дней назад, когда Бев Марш, эта рыжая, добрая девушка, попыталась его обнять, он хотел инстинктивно, всем телом, отшатнулся от нее, как от огня, как от прокаженной. Значит, дело не в нем. Дело именно в Ричи. Очередное, неопровержимое доказательство того, что этот кудрявый балабол, этот ураган, меняет все вокруг себя, перекраивает реальность по своему усмотрению. Эдди довольно, по-кошачьи улыбнулся своим мыслям, радуясь тому, что перемены все-таки возможны, что чудеса случаются, и снова погрузился в трогательную, странную историю любви зомби и живой девушки, лишь изредка, украдкой, косясь на Ричарда, на его профиль, освещенный мерцающим светом экрана, и чувствуя, как внутри разливается тепло, не имеющее никакого отношения к чаю. Когда фильм, затаив дыхание, подошел к финальной, кульминационной сцене, где отец Джули, приняв R за опасного монстра, за чудовище, стреляет в него, по щекам Эдди потекли слезы. Горячие, соленые, они катились по лицу, падали на футболку, на плед. И это были не те привычные, выматывающие, опустошающие слезы, к которым он привык за последние годы, что прожигают кожу и оставляют после себя только соленые дорожки и глухую, ноющую, безысходную боль в груди. Это были чистые, светлые, целительные слезы. Освобождающие. Он просто, искренне, от всей души сопереживал персонажам, испытывал настоящие, живые чувства, и это было маленькой, но невероятно важной победой над собственной апатией, над внутренним омертвением. Любые чувства, даже грусть и печаль, были сейчас для него наградой, доказательством того, что он еще не совсем мертв внутри. Он обязательно, завтра же утром, запишет это в свой дневник, в ту самую толстую тетрадь в коричневой обложке, с улыбкой проанализирует, какой он молодец, как далеко продвинулся, и как много, невероятно много дал ему этот простой, незамысловатый совместный просмотр. Как только пошли финальные титры, и на экране заструились белые буквы на черном фоне, Тозиер бесшумно, по-кошачьи, поднялся с кровати, забрал обе пустые кружки со столика и отправился заваривать новый чай — тот самый, обещанный, «волшебный», снотворный. Пока небольшой чайник снова нагревался, издавая тихое, уютное гудение, он без остановки, как заведенный, тараторил, оставляя микроскопические, едва уловимые паузы, которые Эдди с удовольствием, с радостью заполнял короткими, но осмысленными репликами. Они наперебой, перебивая друг друга, обсуждали забавные, смешные моменты фильма, пересказывали любимые сцены, а потом, неожиданно для самих себя, незаметно углубились в настоящую, серьезную философскую дискуссию о глубинном посыле этого, казалось бы, легкого, развлекательного фильма: о том, что даже в самом потерянном, опустошенном, разлагающемся существе может теплиться искра жизни, искра надежды, если рядом есть тот, кто готов согреть, кто готов принять, несмотря ни на что. Это обсуждение, настоящий диалог действовал лучше любого, самого сильного лекарства, которое когда-либо прописывали Эдди равнодушные врачи. Каспбрак говорил, не фильтруя мысли, не боясь показаться глупым или наивным, и искренне, до слез, до колик в животе смеялся, когда балабол, изображая неуклюжую, замедленную походку зомби, вытянув руки вперед и смешно прихрамывая, проковылял от чайника к кровати, едва не расплескав свежезаваренный чай. — Ну что, Каспбрак, рискну предположить, что вечер определенно удался? — спросил Ричи, протягивая ему вторую кружку, на этот раз с зеленоватым, почти прозрачным настоем, от которого пахло травами и легкой дремотой, и усаживаясь на стул напротив, чтобы дать Эдди немного пространства. — Да, — выдохнул Эдди, принимая горячую кружку обеими руками и все еще посмеиваясь, утирая непрошенные слезы радости тыльной стороной ладони. — Даже очень, очень удался. Никогда не думал, что слезливые драмы могут быть такими… живыми, что ли. Такими настоящими. — В этом вся магия, весь секрет драмеди! — наставительно, с видом умудренного опытом профессора, поднял палец Ричи. — Смех сквозь слезы — вот она, настоящая жизнь! А теперь внимание, ответственный момент! Пьешь маленькими, аккуратными глоточками, но без пауз, не отрываясь, чтобы чай не успел остыть. Это критически важно для магии сна. Так сказано в древних свитках моей бабушки. Эдди послушно, как ребенок, которому дали важное поручение, кивнул и отхлебнул. Чай был приятным, мягким на вкус, с легким, едва уловимым травяным, чуть лекарственным оттенком, который, впрочем, не был неприятным, скорее успокаивающим. Каспбрак, за долгие годы вынужденной дружбы с аптечкой, научившийся различать малейшие нотки фармацевтики, знакомый с сотнями запахов лекарств, насторожился, прислушался к себе. — А что это за чай? — спросил он, с любопытством разглядывая кружку на свет. — Зеленый, — просто, без утайки, ответил Ричи, улыбнувшись. — Успокаивающий, расслабляющий. Сбор трав. Мята, мелисса, ромашка, еще что-то. Я сам его пил, когда у меня была жуткая бессонница после… ну, неважно. — Он небрежно, но как-то по-особенному мягко махнул рукой, отводя взгляд. — Таблетки — это, конечно, хорошо, быстро и эффективно, но натуральное, природное всегда лучше, по-моему. По крайней мере, привыкания, зависимости не вызывает, это точно. Проверено на себе. Эдди снова заглянул в свою кружку, рассматривая танцующие, кружащиеся в воронке чаинки на дне. В словах этого странного парня была своя, неоспоримая правда. Он сам до смерти, до паники боялся однажды проснуться и понять, осознать со всей ясностью, что уже не может, физически не может жить без таблеток, которые глотал горстями, пригоршнями, запивая водой, после смерти матери. Что его организм требует их, как наркотик. И еще ему отчаянно, до боли в груди, хотелось поверить хоть кому-то, кроме равнодушных, уставших психиатров, сухо, безэмоционально констатировавших его состояние, словно они говорили о сломанном стуле или разбитой чашке, а не о живом человеке, не о мальчишке с истерзанной душой. Им не было никакого дела до очередного подростка с депрессией, очередного пациента из длинной очереди. А Ричи, кажется, было дело. Искренне, по-настоящему. Они еще долго, бесконечно долго, не замечая времени, болтали об учебе, о смешных и вредных преподавателях, об университетских порядках, и Эдди наконец-то, с жадностью, впитывая каждое слово, узнал о Ричи чуть больше, чем просто имя. Тот учился на социологическом факультете и, к огромному удивлению Каспбрака, был вполне себе прилежным, даже хорошим студентом. Не таким одержимым зубрилой, как сам Эдди, но и не отстающим, не прогульщиком. Оказалось, Ричард был старше всего на каких-то полтора года и учился на курс старше. Эта мелкая, незначительная деталь почему-то невероятно успокоила Эдди, сделала Тозиера чуть более реальным, менее инопланетным, более доступным. Когда обе кружки опустели, фильм был перетерт, пережеван и переварен до самых косточек, а все мыслимые и немыслимые темы для разговора были исчерпаны до дна, обоих начала одолевать сладкая, приятная, наваливающаяся зевота. Они сладко, довольно потягивались, как сытые коты, потирали слипающиеся глаза и, переглядываясь, тут же начинали снова тихо, заливисто смеяться над своей сонливостью, над этой абсурдной ситуацией. Эдди был искренне, до глубины души поражен эффектом чая — мягким, но неумолимым, и попросил Ричи обязательно скинуть ссылку, где такой чудо-чай можно купить. Заодно, словно само собой разумеющееся, само собой напрашивающееся, они обменялись номерами телефонов и никами в социальных сетях. Когда сил держать глаза открытыми уже не осталось, когда веки налились свинцом, Тозиер с тихим кряхтением, с сожалением, поднялся, сладко потянулся, хрустнув суставами, и, чуть пошатываясь, направился к выходу, собрав свои вещи. — Ричи, — окликнул его Эдди, когда тот уже взялся за холодную, металлическую дверную ручку. Голос его звучал тихо, сонно, с хрипотцой, но в нем, в этом тихом голосе, чувствовалась непривычная, незнакомая для Каспбрака искренность, обнаженность, открытость. — Постой. Секунду. Я хочу спросить. Почему ты вообще… ну, общаешься со мной? — Он помолчал, подбирая слова. — Почему ты пришел? Почему ты… здесь? Тозиер замер на месте, не оборачиваясь. Его спина, освещенная тусклым светом из коридора, казалась напряженной, застывшей. Потом медленно, очень медленно, он повернул голову, и в полумраке его лицо показалось шатену необычно серьезным, даже задумчивым, лишенным привычной дурашливости. — Не знаю, — просто, без тени пафоса, ответил он. — Честно, не знаю. Ты кажешься мне… интересным. Другим. Не таким, как все. — Он помолчал, будто подбирая нужные, единственно верные слова, роясь в глубинах души. — И мне кажется, смутно, на каком-то зверином уровне, что я нужен тебе. Хотя, если честно, если уж быть до конца откровенным, сам до конца не понимаю зачем. Просто чувствую. Он еще раз, теперь уже долгим, изучающим, пронизывающим взглядом окинул фигуру Эдди, который уже почти полностью, бесповоротно провалился в сон, сидя на кровати, обхватив подушку руками. Уголки его губ тронула легкая, чуть загадочная, почти нежная ухмылка. Он вспомнил тот первый раз в столовой, когда впервые, после их знакомства, заметил этого замкнутого, странного мальчишку, сидящего в одиночестве в углу. В его глазах, глубоких, темных и невероятно печальных, ему действительно почудился безмолвный, отчаянный крик о помощи. Или это была просто игра света, игра воображения? Но он не мог отрицать и другого, очевидного: его самого необъяснимо, иррационально, неудержимо тянуло узнать этого замкнутого, странного парня поближе. Просто хотелось. Без причины, без логики, без объяснений. А он, Ричард Тозиер, был сыном своей матери — удивительной женщины, всегда безоглядно, безрассудно следовавшей за своими желаниями, даже если они шли вразрез со здравым смыслом и мнением окружающих. Разве мог он, ее сын, поступить иначе? — Нет, не могу… — еле слышно, одними губами, прошептал он, и в этом тихом шепоте не было ни капли сожаления, только легкое, светлое удивление самим собой, своими неожиданными открытиями. Он улыбнулся уже спящему, безмятежно спящему Эдди, улыбнулся тепло, по-доброму, и бесшумно, стараясь не скрипнуть петлями, прикрыл за собой дверь, оставляя его одного в теплой, уютной тишине, наполненной ароматом заварившихся трав, запахом пледа и невыразимым теплом только что родившейся, хрупкой, но такой важной дружбы.