Истина предпочитает тишину

Жизни людей сталкиваются,

Чтобы навсегда оттолкнуться.

Однако мы никогда не узнаем,

Какой след оставили в чужой жизни.

Жизни людей сталкиваются лишь для того, чтобы навсегда оттолкнуться. Однако нам никогда не узнать, какой след мы оставили в чужой судьбе. Зимние будни не приносили особой радости. Снег шёл редко; большую часть осадков составлял дождь. Он стал вечным спутником Лондона, как и туман, что окутывает улицы, пряча все тайны глубоко в своей пелене. Туман знает: стоит ему поглотить секреты, никто и никогда их не найдёт. Ведь чтобы найти, нужно знать, что именно ты ищешь. Однако даже если отыщешь одну разгадку, туман в придачу подбросит два новых вопроса, на которые придётся искать ответ. Таков уговор. Зимой солнца не видно вовсе. Оно прячется где-то там, далеко за серыми облаками и бесконечными дождями. Жители сильно страдают от нехватки витамина D. В кабинете было прохладно, в воздухе повисла пыль. Карл улёгся хозяину на колени и тихо сопел. Будучи домашним енотом, в спячку он не впадал, но зимой спал гораздо чаще, чем в другие времена года, и засыпал в самых неподходящих местах. К весне он отсыпался на ура и начинал носиться по всему дому почти без передышки: из комнаты в комнату, на кухню к мисс Хилл. Женщина любила Карла, но не настолько, чтобы молча стоять и умиляться, когда тот разносил кухню. В такие моменты начиналась погоня. Мисс Хилл, дворецкий и водитель бегали за проказником, пытаясь изловить его, прежде чем он разнесёт особняк по кирпичику. Алана енот, конечно, не особо слушал — вернее, не слушал вовсе. Домочадцы уже привыкли к этому, а потому просто ждали и молились, чтобы скорее пришло лето. Летом зверёк изнывал от жары, и его буйство сходило на нет. Пусть температура редко превышала тридцать градусов, в городе было ужасно душно, а ситуацию усугубляли пыль, плотная застройка и неприятные запахи. Графа спасал титул: как аристократ он владел поместьем за городом, куда они выезжали всем составом. Было бы славно съездить туда и этим летом. Если всё пойдёт по плану и его не поймают, он обязательно так и сделает. Эдогава сидел в кресле напротив и смотрел в окно. В последнее время они стали проводить чуть больше времени вместе. Другом его, конечно, назвать было нельзя, но хорошим знакомым — вполне. Юноша упёртый, всегда стоит на своём и прогибается под обстоятельства очень редко. Графу нравилась эта черта. Ещё парень мило дулся, однако обиды хватало минут на пятнадцать, не больше, а потом он снова начинал общаться как ни в чём не бывало. Чем-то он напоминал Монтгомери. Неудивительно, что они друзья: та же абсолютная раскованность. Заходят когда вздумается, берут что хотят, и хоть тресни — слова против не скажешь. — Чего-то вы сегодня больно молчаливый, — мисс Хилл бесшумно вошла в кабинет, поставила рядом с каждым по чашке чая и удалилась. — Прошу прощения. — Эдогава покачал головой и взглянул на графа. — Снова тело нашли, провозился вчера с бумагами полночи, ещё и бессонница разыгралась. — Кого убили на этот раз? — Джон Харингтон нашёлся, вернее, его почти разложившийся труп. — Парень устало расплылся в кресле. — Какие-то крестьяне пошли за водой к старому колодцу посреди леса, их собственный засорился. Попробовали воду и подцепили кишечную инфекция. Начали разбираться и потом уже нашли тело, полуразложившееся. Неясно, сколько он там пролежал, скоро Осаму выяснит и доложит. — Вот как. Получается, первых пропавших уже всех нашли? — Да, всё верно. — Знаете… — Рампо глянул на Карла и мельком улыбнулся. — Сколько мы с вами знакомы, а почти ничего друг о друге не знаем. Почти все наши разговоры упираются в это дело. Мне бы хотелось узнать о вас побольше. — Я не против. Что вам интересно? Спрашивайте обо всём, что душа пожелает. — Мужчина откинулся в кресле, закинув ногу на ногу, и погладил зверька на коленях длинными пальцами. — Были ли у вас братья или сёстры? — Увы, нет. Только двоюродные и троюродные. — Что насчёт детства? Каким оно было? — Странным. От отца я получал мало тепла, эмоциональной связи между нами не было вовсе. Он видел во мне лишь инструмент, скопление генов, которое продолжит род. С матерью всё было иначе: она была невероятно добра и всё прощала, но это сыграло с ней злую шутку. Отец часто бил её, если ему что-то не нравилось. Она умерла от туберкулёза, когда мне было пятнадцать. — Откуда вы знаете Монтгомери? — Это допрос? — граф мягко улыбнулся. Впервые он улыбнулся при Эдогаве. — Нет, что вы, — Рампо отмахнулся. — Так откуда? — Она подруга детства. Её отец сотрудничал с моим: он был крупным торговцем, а мой отец — производителем. В юном возрасте она хорошо меня понимала, вот мы и сдружились. — А мисс Хилл и дворецкий? — Они работали у моего деда с незапамятных времён. Знали моего отца с детства, можно сказать, вырастили его, вот он их и оставил. К моему воспитанию они тоже приложили руку. — Вот как. А почему вы стали писателем? — Как много у вас ко мне вопросов, оказывается. — Вы же сами разрешили спрашивать обо всём, а мне и правда есть о чём спросить. — Пожал плечами Рампо. — Резонно. С самого детства я не горел желанием общаться с людьми, скорее избегал этого и находил утешение в книгах да рассказах. Так и повелось. Отцу, конечно, это не слишком нравилось, но поделать он ничего не мог, да и не особо хотел. Надеялся, что само пройдёт. Как видите, не прошло. — А что случилось с его компаниями? — Ох. Я продал их все. Мне они не нужны, заниматься этим я всё равно не собирался. — А на что же вы живёте? И как же «наследство детям и внукам»? Мужчина рассмеялся, но быстро взял себя в руки: — Детей я заводить не собираюсь, следовательно, и внуков не будет. Род на мне, видимо, и закончится. Я попросту не создан для любви. Для жизни мне много не надо, особых нужд и желаний нет, а плотские утехи в их число не входят. Больших денег я не трачу, а зарабатываю на жизнь писательством. — Ясно. Вы ведь тоже родились в Лондоне? — Да. А что насчёт вас? — А что я? — Вокруг вас много слухов. Вроде человек общительный, а о вас никто ничего толком не знает. Откуда вы родом? Рампо неопределённо пожал плечами. — Не знаю. Я остался сиротой в четырнадцать, мои родители погибли. Из той жизни помню лишь маленький городок да то, что отец был детективом, а мать — домохозяйкой. Как их звали, как мы жили, я не помню — слишком много воды утекло. Зато хорошо помню, что после их смерти стал беспризорником, шлялся с такими же оборванцами по улицам. Потом меня нашли люди из приюта, забрали, отмыли, и я остался там на какое-то время. Приют был бедный, но это гораздо лучше, чем спать не пойми где и надеяться, что завтра тебя собьёт кэб и все мучения закончатся. Тогда ведь не было ни верёвки, ни табуретки, про мыло вообще молчу — такой способ самоубийства пришлось исключить. Спустя, наверное, полгода меня забрал Фукудзава. Он стал мне наставником… или даже отцом. Жены у него никогда не было, только куча котов. Хорошо, что у меня на них аллергии нет. — А что с ним сейчас? — С ним всё хорошо, цветёт и пахнет. Просил приехать на Рождество, а то мы целый год не виделись, не было возможности. — Вот как. А почему вы приехали в Лондон? — Сам не знаю. Просто захотелось именно сюда. Здесь постоянно происходит всякая чертовщина, так что работа найдётся всегда. — Кстати… — Граф задумчиво простучал пальцами по столу какой-то мотив. — Что с леди Блэквуд? Я о ней давно ничего не слышал. Парень заметно напрягся, но позы не сменил, оставшись полулежать в кресле. — А-а-а… Честно говоря, не знаю. Я о ней не слышал после одного ма-а-аленького, но неприятного инцидента. Неприятного для неё. — Что за инцидент? — Ну, она попросила показать тело мужа, чтобы взглянуть в последний раз и попрощаться. Смотрела на него недолго, а потом завела очень странный разговор. Рассказала мне всю свою биографию: о проблемах в семье, о том, что он предложил ей руку и сердце в обмен на финансовую помощь, и родители согласились. А перед уходом сказала, что, может быть, когда закончится её траур, у нас могло бы что-то получиться. — А вы что? — Рампо пожал плечами на вопрос. — Я ответил, что между нами ничего быть не может. Во-первых, ей это не позволяет статус вдовы. А во-вторых, я в первую очередь детектив, который вёл дело её мужа. Между нами возможны только рабочие отношения, не больше и не меньше. — То есть вы бы ни за что не стали заводить отношения с аристократом? — Я такого не говорил. — Эдогава улыбнулся. — Я сказал, что ей, как вдове, это не положено по статусу. Конечно, общество против таких интрижек, но на его мнение я плевал с высокой колокольни. — Парень встал и направился к окну. — Мне уже пора на встречу с Монтгомери, прошу простить. Я зайду через пару дней. — До встречи.