Истина предпочитает тишину

Плохо идти на дно.

Чужие руки у руля,

А дело у него одно —

Идти на дно,

Идти на дно.

Что честь не стоит ни рубля,

А дело у него одно —

Идти на дно,

Идти на дно.

Холодный, тёмный Лондон был роднее, чем яркие солнечные дни. Он оставался тихим и безликим — как и люди, чьи силуэты изредка мелькали вдали и исчезали в плотном тумане. Фонари отбрасывали резкие блики на мокрый асфальт, где-то вдалеке был слышен стук копыт. Холод пробирал до костей, даже тёплое пальто не спасло бы, а у неё и такого не было. Девушка бежала, спотыкаясь и падая, погоня не отставала. Лёгкие горели, под рёбрами кололо: тугой корсет мешал свободно дышать. Верно говорят — мода убивает, но в её случае она лишь ускоряла скорую смерть. Платье путалось под ногами, высокие каблуки жутко мешали, волосы липли к мокрому лбу и лезли в лицо. Почему-то она знала, что ей не помогут. Знала, что не спасут, что это конец её жалкой жизни, но всё равно пыталась оттянуть момент, хотела прожить ещё немного, хотя бы чуть-чуть. Говорят, надежда умирает последней. Это правда. Её надежда умерла, когда она запнулась о платье и упала на холодный асфальт, ободрав кожу на руках и локтях. Лёгкие горели, ноги тряслись, глаза застелила пелена слёз. Она пыталась отползти, подняться, избежать неминуемой гибели, но попытка с треском провалилась, когда на спину наступили и она окончательно сдалась. Грубые руки схватили её за волосы, запрокинув голову. — Пожалуйста… пожалуйста, отпустите. Я никому не расскажу… — девушка охрипла от долгих криков и мольбы о помощи, но никто так и не пришёл. Лезвие сверкнуло в воздухе и перерезало горло. Кровь хлынула фонтаном. Девушка задыхалась, пыталась остановить поток, но было слишком поздно: она обречена погибнуть от рук бывших товарищей. А ведь матушка говорила: «Твой длинный язык до добра не доведёт». Туман застилал дорогу, утро было ранним и тихим. Фонари ещё горели. Часы пробили пять. Летом в такое время уже тепло и солнечно, но сейчас зима: светает поздно, солнце садится рано. Расследование передали ему в начале сентября, а теперь уже середина декабря. Как быстро летит время и как медленно тянется следствие. Впрочем, пока платят, неважно, сколько прошло. Вода тихо плескалась, ударяясь о причал и пришвартованные корабли. На мокрых досках лежало тело молодой девушки, вокруг столпились люди: простые зеваки, пришедшие поглазеть на труп, и полиция, безуспешно пытавшаяся их разогнать. Как же это странно: ночью, когда леди бежала по улице, падала, кричала и молила о помощи хоть от кого-то, никто из них не вышел, даже в окно не выглянул, не попытался помочь. А теперь — глядите-ка — прибежали пожалеть бедняжку. Раньше надо было жалеть, сейчас уже слишком поздно. Она мертва. Бесповоротно и безвозвратно. Эдогава стоял в стороне и наблюдал, лишний раз убеждаясь: людям больше нравится смотреть на мёртвых и сочувствовать им, жалеть их и их родственников, но не тех, кто ещё жив и кого ещё можно спасти. Люди предпочтут не спасать тонущих, которые пока держатся на поверхности, — они скорее попытаются оживить тех, кто уже утонул и лежит на дне с полными воды лёгкими. Пальто пантонового оттенка колыхалось на ветру, рубашка небрежно заправлена в тёмно-серые брюки, галстук слегка растрепался — но это не страшно. Волосы тоже растрёпаны и не причёсаны — простительно: к нему снова ворвались без предупреждения и дали от силы пятнадцать минут на сборы. Об укладке он думал в последнюю очередь. К телу он не спешил, хотел дождаться Осаму и пойти вместе. Такое чувство, что они школьники, спешащие на урок, а не на место преступления. Парень не заставил себя долго ждать — пришёл через семнадцать минут после Рампо. Такой же растрёпанный, сонный и с виду очень злой. Тёмно-зелёное пальто, чёрные брюки, чёрная рубашка с несколькими расстёгнутыми пуговицами и закатанными рукавами. Бинты по всему телу, даже на груди. Он на ходу натягивал перчатки и что-то бормотал себе под нос. — Сегодня без Накахары? — вместо приветствия произнёс Эдогава и зашагал рядом, натягивая перчатки и закатывая рукава. — Да, — с досадой отозвался Осаму и присел на корточки. — Мори заявил, что тот, видите ли, не способен адекватно мыслить рано утром, а я гожусь в любом виде, хоть пьяный, хоть мёртвый. — Он осторожно повернул голову девушки и осмотрел глубокий порез. — Чуя мыслит нормально в любое время, если захочет. Мне иногда кажется, что они тайком трахаются, потому что он ему постоянно даёт отгулы. По любому поводу! Ресничка отпала? Свободен. Ноготочек сломался? Отдыхай. Стулу плохо стало? Ну, это серьёзно, надо дать выходной. А я, даже если сдохну, если меня расчленят и выбросят в подворотню, отгула не получу. Скажу больше: я даже призраком у него работать буду. — Занятная теория, — заметил Эдогава, указывая пальцем на плечо, где не хватало куска кожи — её аккуратно срезали. — А с чего такие догадки, кроме отгулов? — Ну-у… — протянул Осаму, вглядываясь в срез. — Мне кажется, это довольно очевидно, хотя полной уверенности нет. — Пригласи его выпить, — предложил Эдогава. — От алкоголя языки развязываются, вдруг Чуя что и расскажет. Вот и проверишь свою теорию. — Хорошая идея, — Осаму кивнул и уже хотел добавить ещё что-то, но вмешался Миноура: — Что вы узнали за те десять минут, пока чесали языками? — Много чего, — Осаму бросил взгляд на Эдогаву, и тот затараторил: — Жертва — дело рук подражателя, не нашего убийцы. Убита здесь, на этом месте. Ей вскрыли сонную артерию, умерла за пару минут. Кусок кожи на плече вырезали посмертно. Видите? — Он показал на края раны. — Они ровные и крови почти нет. Если бы рану нанесли при жизни, здесь всё было бы залито, да и края бы так не выглядели. Она бы сопротивлялась. Её убили очень быстро, хотя она пыталась сбежать, но споткнулась и упала. Видите, руки и локти ободраны. — Теперь объясни про подражателя. — Ах да, — Эдогава встал с корточек и стянул перчатки. — Предыдущая жертва, Маргарет Митчелл, тоже убита не нашим преступником. Я назвал его подражателем, потому что он тоже убивает по книгам графа. — Да с чего ты вообще это взял… — Миноура устало потёр переносицу. Опять парень несёт чушь. — Это не бред, — бросил Эдогава, сложив руки на груди. — Во-первых, наш убийца невероятно осторожен. Вы хоть раз видели следы на месте преступления? Вот и я не видел. А на том месте их было много, к тому же всё сделано будто впопыхах, неаккуратно, халтурно. Наш убийца — художник, он старается над своими картинами, вкладывается в искусство, не оставляет улик. А тут — тяп-ляп и готово. Во-вторых, предыдущая жертва была чиста с головы до пят: мы почти всю ночь искали и ничего не нашли. Насчёт этой не уверен, но, думаю, будет то же самое. А все жертвы нашего убийцы — люди с тёмным прошлым, замешанные в скандалах и подпольной деятельности. — Кстати, об этом вырезанном кусочке, — Осаму посмотрел на стоящих рядом мужчин и задумчиво предложил: — Давайте я лучше просто покажу. А её можете забирать, она больше не нужна. В морге он откинул простыню: Маргарет ещё не забрали. Брови Эдогавы взлетели вверх, и он присвистнул: на плече у неё был точно так же срезан кусок кожи. — Мне вот что интересно: почему никто из вас мне об этом не рассказал? — Миноура, раздражённый и даже взбешённый таким отношением к своей персоне, уставился на парней. — Мне показалось, что это единичный случай, не стоящий внимания, — пожал плечами Осаму. — Я тоже так решил, — кивнул Эдогава. — Идиоты. Выясните, как зовут вторую леди. Узнайте о ней всё — от рождения до смерти, и что означает этот срезанный кусок. — А я тут при чём? — Это тебе урок: не надо думать, что перед тобой единичный случай, — отрезал Миноура и ушёл. — Понятно, — фыркнул Осаму и глянул на друга. — Чего стоишь? Идём к семье убитой. — Ты по всему Лондону рыскать собрался? — Вроде нет… А что? — Имени же нет, как ты искать будешь? Надо установить личность, где жила, с кем связана, кого знала, какой статус, имена всех друзей и… — Осаму издал стон боли и негодования и вышел. После долгих препирательств с Миноурой и друг с другом они раздобыли сотни бумаг и принялись решать, где всё это разбирать. Выбор пал на жильё Осаму. Рампо никогда не задумывался о том, где живёт товарищ и откуда он вообще взялся. Но увидев его «скромное» жилище, крепко задумался. Дазай производил впечатление беззаботного парня без гроша в кармане, но выяснилось обратное. Эдогава знал, что друг не слишком любит людей и живёт на отшибе, однако не предполагал, что у того целый особняк. Думал — скромная квартира или комнатушка, но нет. Дом из песчаника во французском стиле, два этажа, не считая мансарды. Черепичная крыша, несколько террас, панорамные окна выходят на задний двор. Имеется сад, за которым следят. Как выяснилось позже, в доме есть пара горничных, личный водитель и садовник. Но тогда вопрос: почему он жил на улице, если так богат? На это Осаму ответил коротко, не вдаваясь в детали: — Просто были сложные отношения с родителями, вот и всё. Позже оказалось, что он из довольно известного и состоятельного рода, но развивать тему не захотел: больной вопрос. Бумаги разложили в библиотеке — самой большой и чистой комнате, способной вместить эту гору. Горничная принесла закуски и чай. Здесь пахло книгами и пылью. Солнце пробивалось сквозь тучи, освещая помещение. Рампо свесился с дивана, закинув ногу на спинку, голова висела, пальцы перебирали листы, глаза бегали по строкам. Осаму уже сто раз успел пожалеть о том, что родился, что подружился с Рампо, что Мори подобрал его на свалке и что он вообще умеет читать, думать и быть человеком. Как же он ненавидит эти отчёты, эти бумажки и всех, кто их писал… — Да хватит ныть, — буркнул Рампо, меняя папку. — Не так уж это и плохо. — Ты прав, — кивнул Осаму. — Это не плохо. Это просто ужасно! Сколько мы тут сидим? Час? Два? Семь? Десять?! — Всего-то три часа, — закатил глаза Рампо. — «Всего три», — передразнил Осаму. — Мне показалось или у тебя глаз задёргался? — Не показалось, — драматично подхватил он. — Видишь, из-за твоего хлама нервная система перенапрягается, даже веко протестует! Мне нельзя столько работать! Это вредно для моего молодого организма. — Давай ещё пару часиков посидим, не умрёшь. — У меня мозг взорвётся. — Не утрируй. Солнце скрылось за горизонтом, оба измотаны до предела, в руках у каждого по последней папке. Заветный хлопок — и первая папка летит куда-то в середину комнаты, раздаётся победный, но измученный стон. Через полминуты вторая папка совершает тот же полёт. Рампо бессовестно лежит на столе, скинув с него ногу, головной убор и очки валяются на полу, рукава закатаны. Осаму распластался звездой посреди бумаг. Он больше никогда в жизни к этим папкам не притронется и — боже упаси — ни разу не согласится помогать Эдогаве с документальной работой. И Мори пусть тоже не просит: пусть своего Чую запрягает. С него хватит, он сыт по горло, ещё немного — и бумажки начнут сниться в кошмарах. Приснится, например, что сидит он за столом, а вокруг летают сотни листов, которые надо перечитать, разложить по стопочкам и номерочкам, да ещё составить список с точными названиями и датами написания… В комнате тепло, в камине трещат дрова: горничная недавно его зажгла. Рампо наотрез отказался слезать со стола — но пусть лежит, стол всё равно без дела стоит, хоть какая-то польза. — И что мы узнали за десять часов беспрерывного чтения? — Фу, не напоминай. Меня сейчас вырвет от одного упоминания этой макулатуры. — Но подвести итог надо. Что там по погибшей? — Осаму лениво повернул голову и заговорил еле слышно. Рампо не глухой, если захочет — услышит. — Её зовут Элеонора Вейл. Статная леди из знатного рода. Молодая, всего двадцать четыре. Отец — аристократ, мать тоже. Два брата: старшему за тридцать, младшему четырнадцать. Мать сейчас в трауре, отец умер год назад, оставив ей всё наследство. Она не была ни замужем, ни обручена, хотя был потенциальный жених — Роджер, Роджер-как-то-там, не помню. Единственный наследник своего рода, отец умер лет пять назад, мать скончалась при родах, братья и сёстры погибли в пожаре пять лет назад. Отец, кстати, умер от инфаркта — вероятно, это связано с тем, что выжил только младший сын. Странно, правда? Но вернёмся к убитой. Элеонора ни в чём не замешана, как и Маргарет. Обе чисты. Поэтому я уверен: это дело рук подражателя. — Осаму сделал паузу и спросил: — Что ты нашёл насчёт срезанной кожи? Что это значит? — У нас два варианта. Первый — месть или наказание. Существуют упоминания о подобных казнях: тому, кто предал общину, группировку или деревню, могли отрезать кусок кожи в знак того, что он предатель. Вариаций несколько. Человеку могли отрезать кожу при жизни, а затем убить; могли просто отрезать кусок в назидание и оставить в живых; могли проделать это посмертно. Тело казнённого вывешивали на въезде в город как доказательство предательства, рядом вешали имя и фамилию, чтобы все знали, из какого он рода. Часто семья погибшего уезжала — это считалось позором. В нашем случае первое ответвление отметаем: её мучили недолго, а предателей истязали куда дольше. Второй вариант проще: на коже была какая-то метка, и её срезали, чтобы никто не узнал, из какой группировки она сбежала. Либо всё смешалось: она кого-то предала, и метку удалили вместе с кожей, показывая, что предатели не являются частью общества даже после смерти. Или же комбинация обоих мотивов. — Ясно, — протянул Осаму и повалился обратно в бумажную кучу. — Полагаю, ты сегодня останешься здесь. — Да, пожалуй, останусь.