Наставник

Я тебя, наверное, выдумал.

Вряд ли ты вообще когда-то существовал.

И я сомневаюсь, что эти перья с твоих ангельских крыльев.

Пусть они и красиво-идеальные.

      Он представился другом, когда впервые пришёл к Стайлзу. Да, так всё и было. Стайлз это помнил или выдумал своим детским, больным и одиноким воображением. Тогда умерла мама и Стайлз плакал. Он очень грустил из-за того, что мамы больше нет. Стайлзу было шесть лет, и он понятия не имел, что такое: «Стайлз, твоя мама умерла. Она болела, у неё был рак. Теперь она на небе. Ты её не видишь, но она всегда смотрит на тебя и она тебя всё ещё любит.» Именно так ему говорили все взрослые, немного перефразируя контекст, но оставляя тот же смысл. Что значило «умерла», Стайлз не понимал, потому что был слишком мал. Что такое «смерть» Стайлз понял, когда подрос. А в шесть лет это было за пределами его понимания. Они грустили и плакали вместе с отцом, только вот папа Стайлза понимал, что такое «смерть», а Стайлз нет, он печалился, потому что мама умерла из-за рака и поэтому теперь на небе, а не с ними. Почему так — никто ему не смог объяснить на понятном для него языке. Неужели маме обязательно было уходить от них так высоко на небо? Неужели она не могла быть к ним чуточку ближе? И почему только она их видит? А почему им нельзя её видеть? Столько вопросов и ни одного ответа. А ещё он понятия не имел, что такое «рак». Стайлз знал только, что рак — это беспозвоночное членистоногое животное, относящееся к классу ракообразных. Знал, что раки обитают преимущественно в пресных водоёмах, имеют твёрдый панцирь, две клешни и дышат жабрами. И что их едят. Он понятия не имел, почему какой-то рак забрал его маму на небо и ей теперь приходится смотреть на Стайлза с высоты, а Стайлзу на неё смотреть нельзя. Почему рак, живущий в воде, забрал маму на небо? Почему не в воду? После ему объяснили, что рак — это онкологическое заболевание, которое трудно лечится и что не всегда оно лечится, что бывают рецидивы и что люди умирают. Тогда и пришёл Тео. Тео был что-то типа воображаемого друга Стайлза. Тео объяснил Стайлзу, что видят его только он и такие же дети, как он. Под такими, как он, Тео подразумевал детей, нуждающихся сейчас в его дружбе и помощи. Стайлз очень много говорил с Тео о смерти, о небе, о раках членистоногих и о раке онкологическом. Тео слушал, Тео подставлял своё плечо, на котором плакал Стайлз, Тео говорил. Вот только поганец-Тео не взял Стайлза с собой на небо, сказав, что Стайлзу туда нельзя, Стайлзу рано. И Тео не смог увидеться с его мамой на небе, за что Стайлз злился на него, ведь Тео сам был с неба. Неужели Тео так сложно было найти там его маму и передать ей письмо от Стайлза? А все отмазки Тео о том, что у него совсем другой круг обязанностей — это всё ерунда, он просто не хотел заморачиваться. Тео говорил, что он друг и что он тут для того, чтобы помочь Стайлзу, а сам делал свою работу на отвали, отвечая вопросами на вопросы и раздавая всегда свои бесполезные советы, даже, когда его не спрашивали. Он слишком много болтал и Стайлз понятия не имел о том, что тот вообще несёт и почему он прицепился к Стайлзу. Как бы Стайлз не прогонял его, Тео не уходил, объясняя это тем, что Стайлз его сам не отпускает, а раз не отпускает, значит, Тео ещё нужен. Ага, как же, этот засранец был склизким, как слизняк, вечно переводящим стрелки на Стилински. Это Стайлз тоже быстро заметил. Тео вообще был странным для ангела-наставника–куратора-друга, коим он и представился. Стайлз не сразу поверил в то, что Тео ангел. До ангела он как-то не дотягивал. Он язвил, хамил, нецензурно выражался, иногда обзывался, задирал, высмеивал, ругался, объясняя это тем, что он подстраивается под обстоятельства и идёт со своими воспитанниками в ногу со временем, ведь он же не зануда, в отличии от его коллег. Какой к чёрту он ангел? Ангелы же святые, добрые и светлые. А этот… Этот был каким-то бракованным. Видимо, вышел из строя, как иногда выходит из строя какая-то техника. Только технику можно починить или заменить на новую. А вот Тео починить и заменить было нельзя. Тео, видимо, изначально был дефектным. Поверил Стайлз ему (и то не до конца) только тогда, когда Тео показал ему свои крылья. И Стайлз скажет без стеснения, что крылья — единственное, что было светлым, хорошим и красивым в Тео. Всё остальное — просто ужасно. Сам Тео — какое-то бедствие. Стайлз вообще понятия не имел, как этот заносчивый, с раздутой до небес самооценкой придурок, стал ангелом-куратором. У него были связи? Кто его продвинул по этой карьерной лестнице? Почему его до сих пор оттуда не выперли?       — Какого хрена, Стайлз?! — негодовал Тео, когда Стилински попытался выдрать одно перо из крыла Тео, а получилось два. Господи, как же Тео возмущался. И даже пару раз выругался нецензурно.       — Я просто хочу оставить себе одно пёрышко на память… — оправдался тогда Стайлз, щёки его покраснели. В руках у него было два красивых, идеально белых и пушистых пера. Стайлзу было стыдно, но не настолько, потому что он улыбался и был рад этим перьям. Ведь у него аж целых два пера ангела-наставника Тео!       — Я тебе не курица, которую ощипывают прежде, чем бросить в кипяток и сварить! — ворчал оскорблённый Тео. Но ведь это всего два пера, неужели Тео жалко?       — Ты точно ангел, Тео? — решил уточнить Стайлз, хоть и понимал, что слова Тео — не доказательство, как и крылья, пусть и идеально белые. Кто такой Тео — оставалось загадкой. Как и то, почему он до сих пор не ушёл. — Может ты лжеангел?       — Как ты посмел во мне усомниться, а? Ты...       — Но для ангела ты ведёшь себя, как...       — Как кто?       — Как засранец! — выпалил Стайлз обиженно, пряча перья в карман своей толстовки. Они были такими пушистыми, шелковистыми и мягкими, приятными до безумия, щекотали кожу. Стайлз оставит их на память, спрятав в коробочку, и будет доставать их и держать в руках, когда на его душе будет неспокойно. Но Тео он об этом, конечно же, не скажет, делая это втихаря.       — Соответствую тебе, — огрызнулся Тео.       Ну вот опять, что и требовалось доказать, Тео перевёл стрелки на Стайлза. Странный он друг, однако. Впрочем, как куратор и ангел тоже. Тео вызывал больше сомнение и недоверие, чем убеждённость и веру. Где поддержка? Где эти разговоры до утра у костра за поеданием чего-нибудь вкусненького? Где наставления на путь истинный? Где жизненные советы? Почему Тео — как колючий ёжик? Некондиционный ангел достался Стайлзу. Что Стайлз такого плохого в этой жизни сделал, что ему послали этого паршивца Тео? Где Стайлз оступился?       — У тебя есть какое-нибудь удостоверение ангела? — поинтересовался Стайлз.       — Издеваешься? — хмыкнул Тео. — Моих крыльев тебе мало? Извини, нимба тоже нет. И удостоверения... Как ты себе это представляешь, Стайлз? Заявлюсь я к тебе в строгом пиджаке, распахиваю его и достаю из внутреннего кармана удостоверение, тыча тебе им в лицо? Здравствуйте, я Тео, спустившийся с небес по вашу душу. Делать мне больше нечего. Да я этим удостоверением даже жопу не стал бы подтирать.       — Нет. Просто... Ты странный.       — Это я-то странный? — оскорбился Тео. — Насмотрелся на мои крылья? Можно убирать?       — Можно я их потрогаю, Тео?       — Нет.       — Ну, пожалуйста-а-а, Тео, ведь они такие красивые.       — Конечно они красивые, как и сам я. А ты чего вдруг решил стать вежливым и спросить разрешения? — посмеиваясь, поинтересовался Тео. Он не был зол на Стайлза, просто делал вид. — Это нужно было сделать до того, как ты начал драть мои перья, Стайлз. Ты уже не такой маленький, чтобы тебе объяснять это. Сначала спрашивают, а потом делают, если разрешат.       — Прости меня, Тео. — Заскулил Стайлз, чувствуя вину. — Я сначала сделал, а потом подумал. Можно мне коснуться твоих крыльев, пожалуйста?       Тео обернулся к Стайлзу, кинув короткий и недовольный взгляд через плечо, обречённо выдохнул.       — Потрогай.       — Спасибо! — взвизгнул довольный Стайлз, Тео фыркнул.       И Стайлз коснулся крыльев, а Тео вздрогнул. Стайлз водил рукой сверху вниз, ощущая мягкость и пушистость перьев своими пальцами. Коже было щекотно и приятно, Стайлз улыбался. Стилински тогда было тринадцать, Тео был выше и крылья его были большими, Стайлз трогал там, докуда мог дотянуться. Тео, конечно, недовольно сопел, но терпеливо ждал, пока Стайлз наиграется. Тео вздрагивал от каждого прикосновения, словно не мог смириться с тем, что его крылья кто-то трогает. Словно не привык к этому. Интересно, часто ли те, с кем он контактировал, трогали его крылья? Другие дети, которых он курировал, трогали его крылья? Показывал ли Тео им свои крылья, доказывая, что он действительно ангел или ему верили на слово? Судя по его реакции — нет, редко их кому-то демонстрировал. А каких трудов стоило Стайлзу уломать Тео! Вообще удивительно, что Тео разрешил. В душе Стайлз хотел, чтобы он был единственным ребёнком, который трогал крылья ангела-наставника. Нет, он хотел верить в то, что он единственный, кто трогал крылья Тео. Он не хотел, чтобы кто-то касался своими мерзкими и грязными ручонками этой красоты.       Наверное, это называется собственничеством. Или ревностью.       — Твои крылья красивые, Тео. — Не скрывая восхищения, произнёс Стайлз. — Они даже светятся, что ли, словно изнутри. Те-е-е-о, — воодушевлённо прошептал Стайлз, — они сияют. Как маяк для кораблей… — Стайлз провёл пальцами по перьям и улыбнулся, футболка Тео выскользнула из его рук, упав сверху на его кроссовок, но Тео не стал наклоняться и поднимать её — замер и перестал сопеть. Стайлз гладил его крылья, как кота. — Такие белые и пушистые, прямо как воздушное пышное облачко. Почему же они такие очаровательные?.. — И Тео снова дёрнулся, хотя Стайлз и не касался крыльев. — Их приятно трогать. Перья податливые, бархатистые, нежные, так и хочется затискать, как плюшевого медведя.       — Ой, хватит, всё! — почему-то рассердился Тео и отступил от Стайлза на пару шагов. Тео тогда очень раздражённым был, нелепо наклонившись за футболкой с крыльями за пазухой, поднял её и повернулся к Стайлзу. На его лице появилась гримаса, словно ему неприятно было убирать свои крылья обратно, тело его слегка потряхивало и мышцы напряглись, а крылья вскоре пропали и вовсе. Но прежде, чем они скрылись за широкой спиной Тео, Стайлз заметил лёгкий румянец на его щеках, видимо, Стайлз смутил его своими комплиментами и, возможно, прикосновениями. Тео надел футболку. Больше он никогда не показывал Стайлзу свои крылья, как бы тот не просил. На вопрос почему, Тео отвечал, что ему неприятно, когда они вылезают и убираются обратно, дискомфортно.       Стайлз это помнил. Или просто выдумал в своём бурном детском воображении. Ну а перья... Мало ли где их нашёл Стайлз. Нашёл и выдумал, что это перья ангела-куратора Тео.       Но разве мог Стайлз своим детским воображением так чётко воссоздать образ Тео? До самых мелочей? Дерзкого, но проницательного взгляда, смотрящего в глубокую, одинокую и закрытую душу Стайлза? Словно Тео видел то, чего не видел сам Стайлз, и не говорил об этом почему-то Стайлзу. То, что увидел Тео, то, что понимал Тео не оговаривалось никогда. Почему? Было рано? Или ему нельзя было это обсуждать? Или... Стайлз сам должен был это увидеть? А эта родинка на левой щеке? Самодовольная, наглая улыбка и маленькие морщинки на внешних уголках глаз, тоже плод дурацкого детского воображения Стайлза? А те две родинки на левой груди Тео? Они были? Чёрная футболка, тёмно-синие джинсы, белые кроссовки и браслет на левой руке из мелкого белого жемчуга с какой-то серебристой вставкой-табличкой с выгравированными цифрами и буквами? Тео вообще когда-то существовал?

***

      Так не могло быть. Не с ним, не со Стайлзом. Или это какое-то наказание? За что? Взрослая жизнь. Почему она такая сложная, а? Никто не говорил, что будет ТАК сложно. Никто не говорил, что нужно будет тащить на себе ТАКОЕ бремя. Никто не говорил, что нужно будет принимать КАКИЕ-ТО решения и что из ЭТИХ решений будут вываливаться соответствующие последствия. И не дай Бог ЭТИ решения неправильны.       Стайлз устал.       Стайлз подавлен.       Стайлз разбит.       — Стайлз, — услышал он неделю назад придавленный голос папы в трубке, которую приложил к уху и держал между своим плечом и щекой, зажимая, пока намазывал арахисовую пасту на тост. Тон отца Стайлзу не понравился сразу, сердце пропустило один испуганный и громкий удар, предчувствуя беду, а затем гулко и быстро забилось о рёбра. — Я был на обследовании и у меня нашли рак. Рак двенадцатиперстной кишки. И, к сожалению, обнаружен он слишком поздно. — Тост выпал из рук Стайлза, конечно же, упав арахисовой пастой вниз, прилипая к плитке и пачкая её поносного цвета жижей. Но испачканный пол и испорченный тост — не самое страшное, что случилось. Руки Стайлза дрожали. Рак...       Этого просто не могло случиться. Нет, только не с его папой. Ведь такое происходит с кем-то, но только не с ними. Обычно такие вещи всегда происходят с другими: с соседями, с дальними-дальними родственниками, с которыми не общаются, с знакомыми, с друзьями, с друзьями друзей. Почему это должен быть его папа? Но беда не приходит одна, когда Стайлз был в Бикон Хиллс, впопыхах собравшись к отцу, ему позвонил незнакомый номер.       — Здравствуйте. Это вас беспокоит доктор Харрис из клиники Джона Холпса.       — Что? — спросонья не разобрал Стайлз, прислоняя мобильный к уху. Стилински даже не успел разлепить глаза и подумал, что это будильник, сбрасывая вызов. На третий раз он понял, что это не будильник.       — Я разговариваю с супругом Дерека Хейла? — задал вопрос мужчина строгим и безэмоциональным голосом.       — Д-да, — сев на постели и потирая глаза, ответил Стайлз уже более бодрым голосом.       — Как я могу к вам обращаться?       — С-стайлз, меня зовут Стайлз.       — Стайлз, вас беспокоит доктор Харрис, к нам поступил Дерек Хейл и вы записаны в его мобильном, как «муж». Я звоню вам сообщить о том, что ваш супруг находится в клинике Джона Холпса. Мы сделали всё, что смогли, сейчас он пребывает в удовлетворительном состоянии, но вынуждены вам сообщить, что у вашего супруга тетраплегия.       — Тетра чего?       — Тетраплегия. Повреждение шейных позвонков, а впоследствии и спинного мозга, то есть паралич всех четырёх конечностей и туловища.       — Нет, нет, нет, нет… Быть такого не может. Паралич?       — Да, всё верно. В следствии неудачного падения при катании на сноуборде. Вам надо приехать… — но Стайлз не слушал. Нет, это неправда. Какая нафиг тетраплегия или как там её? Это ошибка. Просто ошиблись, и всё.       Но никто не ошибся, а когда Стайлз немного пришёл в себя и перезвонил в клинику, ему подтвердили диагноз. Дерек упал на своём ёбаном сноуборде и сломал себе шею, и теперь он инвалид. Жизнь Стайлза обрушилась. В двадцать три года он разрывался между болеющим последней стадией рака отцом, находящимся в Бикон Хиллс, и Дереком, полностью парализованным и пребывающим на Аляске. А что делать Стайлзу с этим? Объяснив ситуацию отцу, Стайлз купил себе билет на поезд до Лос-Анджелеса, а там билет на самолёт до Аляски, где Дерек решил развлечься в свой отпуск, катаясь с горы на грёбаном сноуборде. Стайлз решил сначала урегулировать вопрос с Дереком, а потом заняться отцом, который остался совсем один в Бикон Хиллс. Один на один с онкологией.       Стайлз по уши в дерьме. Он продал их с Дереком Камаро и Порше, чтобы оплатить транспортировку Дерека до их дома в Сан-Диего и погасить счета за его лечение. Лечение, которое теперь будет на постоянной основе. Дерек больше не мог работать в их семейном автосервисе Хейлов, потому что он больше ничего не мог. А Стайлз не смог убедить отца переехать к ним с Дереком. Папа решил остаться в Бикон Хиллс, сказав, что хочет быть похоронен рядом с Клаудией. И Стайлз понял, что отец уже смирился и готовился, давая указания. Стайлз не мог разорваться. Он был нужен и Дереку и отцу. Стайлз не мог собраться. Стайлз был один на один с навалившимися проблемами.       Лёжа на диване в гостиной, Стайлз закусил руку, глухо завывая от безысходности, чтобы Дерек не услышал. Отпечатки зубов на коже были свидетельством его печали, телесным свидетельством, являющимся не таким сильным, как душевная боль. Этого не могло случиться. Нет, только не с теми, кто ему был так дорог. И почему его папа такой упёртый, почему он не приехал к Стайлзу? А почему Стайлз не уехал к отцу? Потому что он нужен Дереку. А отцу? Отцу он разве не нужен? Светлые стены просторной гостиной давили, надвигались на Стайлза, нехватка воздуха душила, комната нападала на Стайлза, пыталась задавить. Стайлз сорвался с дивана так резко, что забыл о журнальном столике, находящимся рядом, ударившись мизинцем левой ноги о ножку. Боль пронзила, из глаз выступили слёзы. Стайлз не мог наступить на ногу, держа её в воздухе и зажимая мизинчик пальцами рук, пытаясь успокоить боль.       — Блядь, только б не сломал… Не хватало ещё и мне проблем со здоровьем.       Палец прошёл через минут десять. Стайлз стащил носок, осмотрел мизинец, оценив его внешний вид — лёгкое покраснение, двигать он им мог. Надев обратно носок, Стайлз направился в ванную комнату, всё ещё прихрамывая. Ему просто нужно принять контрастный душ. Чтобы успокоиться.

***

      Стайлз пропал. Катился по наклонной. Они цапались с Дереком, потому что Дерек стал невыносим. Дерек вымещал свою злость на Стайлзе. Злость за свою беспомощность. Словно это Стайлз виноват, что Дерек попёрся кататься на сноуборде. Словно это не Стайлз каждый раз вёл беседы с Дереком о том, что сноуборд слишком травмоопасен и Дереку нужно прекратить страдать хернёй и остепениться.       — Ты зануда, Стайлз, — говорил ему Дерек, после очередной ругани из-за сноуборда.       Стайлз ни разу не смог остановить Дерека. Дерек всегда уезжал со своим снаряжением и большой дорожной сумкой. Всегда без Стайлза. А Стайлз специально не ехал с ним, выказывая тем самым свой протест против данного вида спорта.       Ну, да, конечно. Стайлз виноват. Не Дерек же.

***

      Был час ночи, Стайлз сидел за барной стойкой, рассматривая оставшийся коньяк на дне стакана. Сегодня в баре, находящемся неподалёку от дома Стайлза, их любимом с Дереком баре, играла какая-то местная рок-группа. Стайлз крутил стакан из стороны в сторону, разглядывая перетекающую жидкость светло-коричневого цвета. Они поссорились с Дереком в очередной раз и Стайлз не выдержал, хлопнув дверью, ушёл. Ему нужно было побыть одному за пределами их дома, чтобы успокоиться, иначе он свихнётся. Иначе он сорвётся и наговорит Дереку то, за что ему потом будет стыдно. Он скажет это от злости и усталости, скажет болезненные и неприятные вещи, которые отложат отпечаток на сердце Дерека. Он добьёт этим итак уже побитого Дерека. Стайлз не мог так поступить с ним. Стайлз не мог быть таким жестоким со своим мужем только потому, что сейчас был не в себе от навалившихся проблем. Стайлз не мог быть слабым. Слабых в их семье хватало. Кто-то должен быть сильным. И этот кто-то Стайлз.       — Повтори, — слегка заплетаясь, произнёс Стайлз, толкая стакан на столешнице к бармену. Тот с шумом прокатившись, упал бы и разбился, если бы не ловкость бармена.       — Ну, привет, Стайлз, — послышался над его левым ухом знакомый до боли голос. Сначала Стайлз замер, сердце пропустило один шумный и испуганный удар, а потом забилось быстро и громко от волнения. Щёки слегка тронул румянец, скорее от выпитого горячительного напитка, но это не точно. Подумав, что крыша Стайлза начала катиться по наклонной за ним же, он фыркнул, смеясь над самим собой. Этот до боли знакомый голос, вызывающий непонятную бурю эмоций. Хотя, возможно, это коньяк. Когда Стайлзу плохо, он всегда вспоминает его. Да и когда хорошо, тоже, чё уж врать-то. Он всегда вспоминает его. — Стайлз? Я вообще-то с тобой разговариваю. Ау-у-у-у… — перед лицом Стилинки помахали ладонью. Левой ладонью, на запястье которой красовался белый жемчужный браслет с серебряной табличкой с цифрами и буквами. Стайлз неуверенно обернулся к говорящему и сидящему рядом с ним человеку. Сердце пропустило удар. Тео ни капли не изменился.       — Какого хрена ты тут делаешь, Тео? — разозлившись, выплюнул Стайлз, он даже заметил, как парочка смачных слюнявых капель вылетели из его рта, приземляясь либо куда-то на Тео, либо рядом с ним. В его словах было столько боли и это не ускользнуло от Тео, но тот промолчал.       Спустя долбаных пять лет.       Ангел-куратор-наставник-воспитатель-ментр-учитель-паршивый засранец Тео сидел перед Стайлзом. Явился не запылился. Бессовестный. Сначала бросил Стайлза, даже не посчитав нужным попрощаться, а теперь припёрся? Господи, как же Стайлз его ненавидел.       — Не такого приветствия я ожидал, но я рад тебя видеть, даже не смотря на твоё состояние, — Стайлз одарил Тео недовольным, презрительным и оценивающим взглядом, а этот паршивец улыбался, раздражая ещё больше. Стайлз разглядывал его с отвращением, с интересом и жадно, не скрывая своего желания. Спустя долгих и мучительно-одиноких пять лет он снова видит Тео. И он рад и не рад одновременно. Наверное, потому что давно поехал кукухой.       — Что ты тут делаешь, Тео? — ещё раз решил спросить у него Стайлз, не отводя взгляда.       — Так, этому больше не наливать, — сказал бармен, шумно поставив стакан с коньяком перед Стайлзом, Тео громко рассмеялся.       — Стайлз, Господи, ты какое-то недоразумение, честное слово. — Смеясь говорит Тео. Его озорной смех, как бальзам на душу. Но Стайлз всё равно ещё ненавидит его. — Двадцать первый век, а ты сидишь в баре и разговариваешь со мной. Меня видишь только ты. В конце концов, техника прошла давно вперёд, у тебя есть беспроводные наушники? Тыкни в ухо, типа разговариваешь с кем-то по гарнитуре, на тебя хотя бы не будут смотреть так, словно твоя кукуха давно помахала тебе ручкой.       — Что ты тут делаешь? — на одном выдохе произнёс Стайлз. Его не особо волновало то, что о нём подумают другие, его волновало, что делал здесь Тео, который кинул его пять лет назад. А правда ли он был? Это его перья до сих пор лежат в той потрёпанной временем коробке? Или Стайлз опять взялся за старое, уходя от своих навалившихся проблем, выдумывая несуществующего Тео? Он слишком часто моргал и от Тео это не ускользнуло. Стайлз не верил в то, что Тео сидит рядом с ним.       — Как что? Ты меня позвал. И вот он — я. — Довольно сказал Тео.       — Я тебя не звал, — Стайлз гаркнул, получилось на эмоциях. Отпил из стакана коньяк, шумно поставив его на столешницу, что аж расплескал содержимое. Бармен покосился на Стилински, напрягся, но всё же протёр столешницу полотенцем, убирая за неаккуратным Стайлзом пролитый алкоголь.       — Звал, Стайлз, ещё как звал. Ты зовёшь меня уже… — Тео призадумался. — Чуть больше месяца. Если быть точным, то сорок три дня, шесть часов, пятьдесят одну секун…       — Хватит. Я тебя не звал. Убирайся.       — Стайлз… — устало выдохнул Тео. — Ты не звал меня вслух, тебе не обязательно произносить это словами, ты звал меня душой. Очень звал. И вот я здесь.       — Если ты говоришь, что я настойчиво звал тебя сорок три дня, шесть часов и сколько-то там секунд, почему ты пришёл через сорок три дня, шесть часов и сколько там, я уже и не помню, секунд? Ты полз на карачках с Фэрнбакса до Сан-Диего? Почему так долго? — возмутился Стайлз, заглядывая в свой стакан.       — Потому что сейчас ты потерялся.       — Как же я потерялся, если ты меня нашёл?       — Потерялся в своём отчаянии, Стайлз.       — Оу, блядь, говоришь, как… Как писатель, блядь, метафорами!       — Ты ни капли не изменился. Всё такая же колючка.       — Это я-то колючка? Это я-то не изменился? Пф… Ну и? — спросил Стайлз, с пренебрежением посмотрев на Тео. Тот молчал. — А, да, точно, совсем забыл. Ты пришёл сюда с миссией — раздавать свои бесполезные советы, от которых никакого толку.       — Стайлз, ты пьян, иди домой и проспись, а завтра, как начнёшь более-менее нормально соображать, мы с тобой поговорим.       — Поговорим о чём? — раздражённо рявкнул Стайлз. — Тебя нет! Уходи!       — Я есть, Стайлз. И я здесь, потому что ты меня позвал.       — Ага, как же…       — Стайлз, послушай…       — Нет, это ты послушай, Т-е-е-о, не знаю, зачем ты снова припёрся, потому что я тебя не звал и видеть я тебя не хочу! Поэтому убирайся! — Стайлз взмахнул руками, прогоняя Тео. А этот паршивец хохотал, уворачиваясь.       — Я не могу уйти, — всё ещё смеясь, говорит ему Тео.       — Да? И почему же?       — Потому что ты должен меня отпустить. Только тогда я уйду, когда связь оборвётся. И ты рад меня видеть.       — Связь? Какая, на хер, связь? - решил Стайлз проигнорировать последнюю фразу Тео.       — Наша, Стайлз. Ты позвал, я пришёл. Ты меня прогоняешь, но я не могу уйти, потому что ты не позволяешь.       — Уходи, Тео, прошу.       — Это… Не сказано искренне. Иди домой, проспись, завтра мы с тобой поговорим и когда ты успокоишься, я уйду, если ты позволишь мне.       — Я сам решу, что мне делать.       — Я завтра приду к тебе, обещаю, когда ты будешь в состоянии.       — Придёшь завтра? Уверен? А может ты придёшь через следующие пять лет? — с ехидством выплёвывает каждое слово Стайлз, Тео морщится от его недоброжелательного тона.       — Стайлз…       — Ты меня бросил, Тео. — В словах Стайлза обида, большая обида и сильный гнев. Стайлзу стыдно, потому что он не смог произнести это менее эмоционально, как хотел. — Свалил и не попрощался. Чёртов ублюдок!       — Я тебя никогда не бросал, Стайлз. — Спокойно поясняет Тео. — Ты тогда разозлился на меня ни с того ни с сего, наговорил мне всякого, закрылся от меня, ты меня сам прогнал. Я просто не успел попрощаться.       Песня закончилась, музыканты решили сделать перекур. Бармен ловко обращался с шейкером, готовя напиток для нового клиента, который побоявшись разговаривающего с самим собой Стайлза, сел от него на пару стульев дальше. Кто-то за столиком шумно засмеялся. Звонкий голос девушки выкрикнул:       — Вот ты придурок, Брэд!       Тео смотрел на Стайлза так же глубоко, как и раньше, словно опять увидел то, что не видел сам Стайлз. Ну скажи же что-нибудь, Тео. Не молчи. Не смотри. Не смотри вот так. Ведь от этого взгляда слишком больно Стайлзу.       Неимоверно жгуче где-то внутри.       Хоть ложись да помирай.       Хоть криком кричи отчаянно, тяжко, крайне горько.       Изрядно обидно, жуть как мучительно.       Чертовски болезненно, досадно.       Остро-режуще-колюще-адски-нестерпимо-лихорадочно больно.       Хоть головой об стену бейся.       Тошно. До чрезвычайности.       Сильно невыносимо.       Жуть как необычайно неприятно.       Ни охнуть ни вздохнуть.       — Ну вот опять, ты переводишь стрелки на меня, — хмыкнув, сказал Стайлз. В его голосе было столько печали, обречённости и растерянности, что Стайлз сам офигел. От слишком искренней интонации его щёки покраснели. Хотя, возможно, это всё же алкоголь…       — Нет, не перевожу. Как бы я не хотел с тобой поговорить, ты мне не позволил. — Тео говорил спокойно, а смотрел с небольшой горечью в глазах, но всё так же глубоко, трогая за самое сокровенное — душу Стайлза. — Я прихожу только тогда, когда я тебе нужен, по твоей воле, Стайлз. Ты почему-то больше не захотел, чтобы я был рядом. Я появляюсь исключительно по твоему желанию. Эти пять лет именно ты не хотел видеть меня, и ты обвиняешь в этом меня?.. — голос Тео тихий, в нём слышатся нотки сожаления, а в глазах всё ещё тоска и всё та же бездна, не понятная Стайлзу. — Я ухожу, когда больше не нужен. Я стал тебе не нужен.       Прекрати говорить вот так. Словно всё знаешь. Ни черта ты, Тео, не знаешь. Ангел-надзиратель-наблюдатель-настоятель-грёбаный засранец и мудак.       — Ты мне не нужен, — шепчет Стайлз, но Тео слышит.       Музыканты снова продолжили своё выступление. Бармен украшал зонтиком коктейль небесно-голубого цвета в красивом бокале для какой-то молоденькой блондинки, которая явно не стеснялась флиртовать с ним. Он ответил ей дружелюбной, но скромной улыбкой.       Тео смотрел на Стайлза с пониманием, от чего Стайлзу стало ещё паршивее.       Не смей смотреть вот так. Чёртов Тео.       — Проспись, Стайлз. Поговорим завтра. Тебя проводить?       — Обойдусь. Провал… — и прежде, чем Стайлз договорил, Тео вновь исчез. Прямо как пять лет назад.