Вслепую

Причуды, как и люди, бывают красивыми. Эта мысль пронзила сознание Айдзавы Шоты за доли секунды до того, как мир растворился в белизне. Миссия была рутинной — зачистка базы мелкой преступной группировки, промышлявшей кражей оборудования для поддержки причуд. Цель — нейтрализовать лидера под кодовым именем «Солярис». Данные предупреждали о способности излучать контролируемые вспышки, но ничего экстраординарного. Ошибка. Когда Шота, двигаясь по вентиляции как тень, наконец высмотрел свою цель в сердце лаборатории, он на мгновение встретился с ней взглядом. Женщина с седыми, торчащими в стороны волосами и глазами цвета жидкого золота не выглядела испуганной. Она улыбнулась. — Сотриголова, — произнесла она почти почтительно. — Какая честь. Ты ведь всегда смотришь в самую суть, правда? Его шарф уже летел к ней, а глаза зажмурились, готовые активировать «Стирание». Но она не атаковала его тело. Она атаковала само восприятие. Он увидел, как её зрачки сжались в тонкие щели, а потом взорвались. Это не был свет в привычном понимании. Это была сама идея белизны, чистое излучение, которое не ослепляло, а стирало. Оно заполнило всё: его зрение, периферийное сознание, даже чувство пространства. Не боль, а абсолютная, всепоглощающая пустота. Последнее, что он услышал физически, — это грохот обрушающейся части потолка (её причуда явно была мощнее, чем предполагалось) и чей-то крик — низкий, хриплый, полный немыслимой мощи. Голос Всемогущего. Затем наступила тишина. Вернее, не тишина, а вакуум. Он плыл в нем, лишенный самого главного инструмента, самого главного чувства. Зрения не было. Вообще. --- — Он придет в себя? — Физически глаза не повреждены, сэр. Это психоневрологический эффект. Мозг, образно говоря, получил перегрузку и отключил обработку зрительных сигналов для… перезагрузки. Восстановление возможно, но потребуется время. Пару недель. Голоса доносились сквозь толстый слой ваты. Айдзава лежал на чем-то жестком, чувствуя знакомый запах больницы UA. Он попытался открыть глаза. Веки поднялись, но ничего не изменилось. Тот же непроглядный, равномерный мрак. Не черный, а просто… отсутствующий. Паника, холодная и острая, впилась ему в горло. Он сделал резкое движение, пытаясь сесть, и сильная, костлявая рука легла на его плечо. — Спокойно, Айдзава-кун. Тошинори. Он узнал бы этот голос из тысячи, даже сквозь эту странную приглушенность в ушах. Голос был мягким, без привычного геройского тембра, но в нем чувствовалась несгибаемая сталь. — Врачи всё объяснили, — продолжил Яги, его рука не давила, а просто лежала, фиксируя. — Зрение вернется. Но не сразу. — Солярис? — выдохнул Шота, и его собственный голос показался ему чужим. — Обезврежена. Без серьезных разрушений. Благодаря тебе она была сосредоточена только на одном противнике. В его словах не было упрека, только констатация. И что-то еще… вина? Шота откинулся на подушку, закрыв невидящие глаза. Он ненавидел это. Ненавидел беспомощность, ненавидел темноту, ненавидел тот факт, что теперь он — обуза. — Мне нужна моя квартира, — отрезал он. — И мой телефон. Рука на его плече слегка сжалась. — Это невозможно. — Я не собираюсь… — Ты собираешься быть идиотом, — перебил его Яги, и в его голосе впервые прозвучала твердость, не терпящая возражений. — Твоя упрямая независимость сейчас — не доблесть, а глупость, которая может навредить тебе и другим. У тебя нет зрения, Айдзава. Никакого. Ты не представляешь, что это значит для повседневности. — Я справлюсь. — Один? Нет. — Яги вздохнул, и Шота услышал знакомое, сдержанное покашливание, заглушенное, видимо, в кулак. — Я уже договорился с Недзу. Ты будешь на карантинном наблюдении. И я беру на себя ответственность за твою адаптацию. Это было уже слишком. — Я не твой ученик, Всемогущий. И не твой долг. Пауза. Потом рука с его плеча убралась. Шота услышал, как скрипнула ножка стула, как кто-то поднялся. — Ты коллега, — прозвучало прямо над ним. Голос был тихим, но каждое слово падало, как камень. — Ты получил травму на совместной миссии, где я был во главе. Это делает это моей ответственностью. Как профессионала. И… — он сделал еще одну паузу, будто подбирая слова, — и как человека, который видел, как это произошло. Позволь помочь. Хотя бы на первых порах. В его тоне не было места для спора. Была лишь усталая, но непоколебимая решимость. Та самая, что заставляла его годами стоять, опираясь на разрушающееся тело. Шота стиснул зубы. Каждый инстинкт кричал противиться, отползти в свою берлогу и лизать раны в одиночестве. Но рационалист в нем, холодный и аналитичный, уже просчитывал варианты. И все они, в условиях полной слепоты, были удручающе плохи. Один провал в метро, один неверный шаг… Он был не просто беспомощен. Он был уязвим. Ненавистное слово. Он выдохнул, выпуская часть злости вместе с воздухом. — Где? — Моя гостевая комната. Она уже подготовлена. Близко к UA, тихо. — В голосе Яги послышалось слабое, едва уловимое облегчение. — Соберись. Врач дал инструкции. Я буду рядом. «Я буду рядом». Эти слова звучали не как обещание, а как приговор. И, как ни парадоксально, в этой абсолютной темноте они стали первой точкой опоры, за которую можно было зацепиться. Незнакомой, неудобной, но… реальной. Шота молча кивнул, повернув лицо в ту сторону, откуда доносилось дыхание Яги. Его мир сузился до звуков, запахов и ощущений. И до присутствия этого неудобного, навязчивого, непобедимого человека, который теперь решил стать его глазами.