Вслепую

Мир сузился до трубки. А точнее, до голоса в трубке телефона, который Айдзава сжимал в руке, сидя на краю чужой кровати. Комната была тихой, пахла свежей краской и средством для мытья полов — слишком стерильно, чтобы быть жилой. Он слышал, как за стеной медленно, с натугой движется вода в трубах. Тошинори мыл посуду после их безмолвного ужина. — Так ты утверждаешь, что это обратимо? — голос Шоты звучал ровно, профессионально. На другом конце провода был его личный врач, специалист по причудам нервной системы. — Да, Айдзава-сан. На снимках и тестах нет физических повреждений. Это защитная реакция мозга на сенсорную перегрузку. Представьте, что вы пытались прочитать миллион книг за секунду. Система просто… отключила монитор. Ему нужно время на перезагрузку нейронных связей. Неделя? Две? Трудно сказать точно. — Тренировки? Контроль причуды? — Пока категорически нет. Любая нагрузка на зрительные центры может замедлить процесс. Покой и постепенная адаптация к другим чувствам. Это лучшая терапия. Шота бросил телефон на кровать. Звук был неожиданно громким в тишине комнаты. Звук. Вот его новый проводник. И он был предательски искажен. Его собственная квартира, которую он знал как свои пять пальцев, в памяти была бесшумной. Здесь же каждый скрип, каждый щелчок, каждый отзвук шагов за стеной обрушивался на него с непривычной яркостью. Это было похоже на жизнь внутри гигантского барабана. Он встал, вытянув руки перед собой. Пять шагов до стены, как объяснил Яги. Шота сделал шаг, и его босые ноги встретились с прохладным паркетом. Звук его собственных шагов — приглушенный, осторожный. Еще шаг. Его вытянутые пальцы наткнулись на гладкую поверхность шкафа раньше, чем он ожидал. Он отдернул руку, будто обжегшись. Раздражение, острое и едкое, подступило к горлу. Он был мастером скрытного движения, тенью, а теперь не мог пройти пяти шагов, не наткнувшись на мебель. Он сжал кулаки, чувствуя, как дрожь беспомощности пытается прорваться сквозь железный самоконтроль. И тут он услышал их. Шаги. Они доносились из гостиной. Не просто шаги, а два разных набора звуков, словно в комнате было два человека. Первый — твердый, уверенный, почти неслышный. Легкий упругий толчок, тихий стук каблука о пол, размеренный ритм. Шаги человека, полного силы и цели. А через мгновение — второй. Шаркающие, волочащиеся. Легкий скрежет подошвы о поверхность. Ритм сбивался, прерывался едва уловимыми паузами, будто на каждом шагу требовалось усилие. Потом снова первые. Уверенные. Потом снова вторые. Усталые. Шота замер, упираясь ладонями в холодный шкаф. Он слушал, как Яги Тошинори, вероятно, просто переходил от стола к окну и обратно, разыгрывал немую пьесу о своем состоянии. Геройские шаги на публику. И истинные — для себя, когда думал, что его никто не слышит. За шагами последовал другой звук. Приглушенный, давящийся кашель. Яги пытался заглушить его — Шота услышал, как воздух резко рвется в легкие и затихает, зажатый, видимо, в ладони или сгибе локтя. Потом тишина, прерываемая коротким, неровным выдохом. Звук боли, превращенной в привычный фон. И странное дело — эти звуки, эти свидетельства чужой слабости, действовали на Шоту успокаивающе. Его собственная паника отступила на шаг, уступая место анализу. Он не был один в своей уязвимости. Рядом был кто-то еще, кто тоже скрывал свои трещины за фасадом. Только фасад Яги был из золота и улыбок, а его — из равнодушия и капюшона. — Айдзава-кун? Голос донесся прямо из-за двери, заставив Шоту вздрогнуть. Он не слышал приближения. Тихо. Яги умел быть тихим, когда хотел. — Что? — Чай. Я… сварил. Если хотите. «Если хотите». Формально, почтительно. Как будто они не сидели три часа назад за одним столом, поглощая безвкусную овсянку, которую Яги назвал «питательной и легкоусвояемой». — Заходите, — выдавил Шота. Дверь открылась без скрипа. Шаги — на этот раз только шаркающие — вошли в комнату. Пахнуло паром, чем-то травяным и… лекарством. Всегда лекарством. — На тумбочке, слева от вас, — сказал Яги. Его голос прозвучал ближе. Шота протянул руку и нашел гладкую поверхность тумбочки, а на ней — теплую керамическую кружку. Он обхватил ее ладонями, позволяя теплу проникать в кости. — Спасибо, — пробормотал он, потому что так было положено. Он услышал, как Яги медленно опускается в кресло у стены. Скрип пружин, легкий стон дерева под весом, который, даже в его истощенной форме, был значительным. — Как… ощущения? — спросил Яги после паузы. Не «как ты», а «как ощущения». Без эмоционального подтекста. Как коллега. — Шумно, — отрезал Шота. — Твоя квартира плохо поглощает звук. Яги фыркнул — короткий, неожиданно живой звук. — Простите. Я не привык учитывать акустику для… гостей. — Я не гость. Я временная обуза. — Вы — пациент, — поправил его Яги, и в его голосе снова появилась та самая сталь. — И моя ответственность. Давайте примем это как данность. Шота отпил глоток чая. Он был горьковатым, с нотами ромашки и чего-то еще, медицинского. Но теплым. — Эти шаги, — неожиданно для себя сказал Шота, глядя в темноту в направлении кресла. — Ты специально переключаешься? Тишина. Настолько плотная, что Шота услышал, как за окном проехала машина. — Переключаюсь? — наконец прозвучал голос Яги, приглушенный. — Иногда ты идешь… твердо. Как раньше. А потом снова начинаешь шаркать. Как будто забываешь, что тебя слышат. Еще более долгая пауза. Шота уже пожалел о своей прямости. — Привычка, — наконец сказал Яги. Слово вышло сухим, как осенний лист. — Иногда, когда нужно сосредоточиться или… проявить уверенность, тело само вспоминает старые паттерны. А потом реальность напоминает о себе. Это не нарочно. — Я знаю, — сказал Шота. И он действительно знал. Он слышал это не как подвох, а как искренность. Как ту же самую усталость, что была в его собственном теле после каждой ночной смены, только умноженную в тысячу раз. Он снова поднес чашку к губам, и в тишине комнаты звук его глотка показался ему оглушительным. Но теперь это была их общая тишина. Наполненная не просто отсутствием света, а присутствием другого человека. Человека, который кашлял в кулак, чьи шаги выдавали его боль, и который все равно принес чай. — Завтра, — сказал Яги, поднимаясь. Кресло скрипнуло с облегчением. — Попробуем составить звуковую карту квартиры. Чтобы вы не натыкались на шкафы. — Он слева от кровати, — автоматически ответил Шота. — Я запомнил. — Хорошо, — в голосе Яги послышалось что-то вроде уважения. Не поощрение, а признание компетенции. — Тогда… спокойной ночи, Айдзава-кун. — Спокойной. Шаги удалились в гостиную, на этот раз только шаркающие. Дверь закрылась с тихим щелчком. Шота допил чай, поставил кружку на тумбочку и лег, уставившись в потолок, которого не видел. В ушах у него стояло эхо — не от звуков, а от открытий. Он слышал не просто кашель. Он слышал усилие, с которым его подавляли. Слышал не просто шаги. Слышал маску и то, что под ней. И самое странное — в этом звуковом портрете чужой боли его собственная темнота стала чуть менее абсолютной. Потому что в ней теперь было эхо, которое отвечало. И это эхо, каким бы усталым и раздвоенным оно ни было, означало, что он не один.