Вслепую

Тьма научила его ненавидеть утренний свет. Не видеть его, нет. Чувствовать. Как сквозь веки пробивается назойливая, теплая полоса, не несущая никакой информации, кроме напоминания: день начался, а ты все еще слеп. Шота лежал на спине, слушая, как за стеной Яги пытается подавить очередной утренний приступ кашля — на этот раз долгий, раздирающий. Звук будил его уже третий день подряд. Ровно в шесть утра. Он встал, движения стали чуть увереннее. Пять шагов до стены, два вправо — дверь ванной. Он нашел ее наощупь в первый день. Теперь он знал. Знание заменяло зрение, строя в сознании хрупкую карту из расстояний и препятствий. В ванной пахло сыростью и тем же дешевым, резким мылом, что и везде. Но был и другой запах — едкий, медицинский. Антисептик? Лекарства? Шота провел пальцами по полке над раковиной, нашел тюбик. Поднес к лицу. Мазь с цинком и чем-то еще. От пролежней? От болей в суставах? Он положил тюбик на место, ощутив странное, неуместное любопытство, смешанное с брезгливостью. Его мир, всегда такой визуальный и тактильный, теперь насильственно сужался до носимых ароматов. И главным шлейфом в этом мире был запах больного человека. Он умылся, вода была холодной. Вытер лицо полотенцем, которое пахло тем же мылом, но с примесью пыли — его, видимо, плохо выполоскали. Он плохо справляется с бытом, констатировал про себя Шота. Или не считает это важным. Выходя из ванной, он наткнулся плечом на косяк. Тупо, по-идиотски. Боль вспыхнула горячей точкой. Он замер, стиснув зубы, слушая, как эхо удара разносится по пустой квартире. Из кухни донеслись шаги — быстрые, почти бегущие. Шаркающие. И тут же сменившиеся на несколько уверенных, широких шагов. — Айдзава-кун? Что случилось? Яги был рядом. Шота почувствовал его присутствие прежде, чем услышал дыхание — тот самый комплекс запахов: лекарства, мыло, старая бумага и под ними слабый, человеческий запах пота. Запах беспокойства. — Ничего. Косяк, — буркнул Шота, отстраняясь. Ему не нужна была забота. Ему нужна была независимость. — Вы ушиблись. Дайте я… — Я сказал, ничего. Он прошел мимо Яги в сторону кухни, стараясь идти прямо, держась за мысленную карту. На кухне его встретил новый набор запахов. Горелое масло. Подгоревший тофу. Что-то кислое, возможно, переваренные овощи. — Завтрак почти готов, — сказал Яги, вернувшись к плите. В его голосе звучала натянутая бодрость. — Овсяная каша с тыквенным пюре. Очень питательно и… — Пахнет горелым, — оборвал его Шота, садясь за стол. — …и легкоусвояемо, — закончил Яги, словно не слыша. Прозвучал звон тарелки о столешницу. — Вот. Осторожно, горячо. Шота потянулся, нашел краешек тарелки, ложку. Поднес ко рту. Консистенция была странной, где-то слизистой, где-то с твердыми комочками. Вкус — пресный, с легкой горчинкой гари. Он ел молча, методично, чувствуя, как Яги наблюдает за ним. Не глазами — он не видел его взгляда. Но всем своим напряженным, пахнущим лекарствами присутствием. — Вам… не нравится? — наконец спросил Яги, когда Шота отложил ложку. — Это еда, — ответил Шота без эмоций. — Она выполняет функцию. Он услышал, как Яги тяжело вздыхает, отодвигает свой стул. — Я… попробую лучше в следующий раз. — Не заморачивайся. День тянулся, наполненный запахами. Шота сидел в гостиной, пытаясь по памяти и слуху собрать в уме схему квартиры. Яги занимался своими делами — где-то листал бумаги (запах пыли и чернил), где-то что-то тихо натирал мазью (еще больше лекарственного запаха в воздухе), изредка выходил на балкон подышать (и тогда ненадолго врывался запах города, бетона и далеких выхлопов). К вечеру терпение Шоты лопнуло. Темнота, беспомощность, этот вездесущий больничный запах — всё это складывалось в тугой комок ярости где-то под ребрами. Он решил дойти до туалета один, без спроса, без предупреждения. Просто чтобы доказать. Себе? Ему? Он встал, отмерил шаги от дивана до коридора. Семь. Повернул направо. Три шага до двери. Его рука нащупала ручку. Успех. Он вошел, закрыл дверь. Сделал свои дела. И тут, выходя, совершил ошибку. Он не учел порог. Его носок зацепился за приподнятый край. Тело, лишенное главного инструмента баланса, понеслось вперед с глупой, нелепой скоростью. Он инстинктивно выбросил руки, но пол приблизился слишком быстро. Удар. Глухой, тяжелый. Боль в плече, в боку. И острый, знакомый запах крови — он ударился лицом, губа рассеклась о собственный зуб. Он лежал, оглушенный, в полной тишине, и мир сузился до пульсирующей боли и медного привкуса во рту. Тогда он услышал. Не шаги. Вихрь. Быстрый, почти бесшумный рывок по коридору. Запах — лекарства, мыла, бумаги — налетел на него волной, смешавшись с запахом его собственной крови. И голос, низкий, хриплый, вырванный из самой глубины: — Шота! Не «Айдзава-кун». Шота. Голос был полон такого неконтролируемого ужаса, что Шота на мгновение забыл о боли. Сильные, костлявые руки подхватили его под плечи, приподняли с невероятной, но аккуратной силой. — Где болит? Голова? Шея? — Губа… плечо… — выдавил Шота, чувствуя, как кровь течет по подбородку. Унижение жгло сильнее раны. — Двигай пальцами на правой руке. Ногами. Хорошо. — Руки Яги осторожно, но быстро ощупали его плечо, ключицу. Движения были уверенными, профессиональными. — Перелома, кажется, нет. Ушиб. Губу нужно обработать. Он помог Шоте подняться, почти на руках довел до ванной. Включил свет, который Шота не видел. Посадил на край ванны. Запахи здесь смешались: кровь, лекарства, сырость. — Сиди ровно, — приказал Яги, и в его тоне не осталось и тени прежней почтительности. Это был голос командира, героя, который видел сотни ран. Шота сидел, сжимая окровавленную ладонь в кулак, слушая, как Яги роется в аптечке. Звон склянок, шелест бинтов. Потом теплая, влажная салфетка коснулась его подбородка, осторожно вытирая кровь. Движения были удивительно нежными для таких больших, изуродованных шрамами рук. — Буду обрабатывать антисептиком. Щипать будет. Жжение заставило Шоту вздрогнуть. Он стиснул зубы. — Я мог бы… — Молчи, — мягко оборвал его Яги. Пластырь с каким-то охлаждающим гелем лег на рассеченную губу. — И не смей извиняться. Это моя вина. Я должен был предупредить о пороге. — Твоя вина? — Шота фыркнул, и боль дернула в губе. — Я сам… — Ты слепой человек в незнакомой квартире, который пытается доказать что-то самому себе ценой собственного здоровья, — голос Яги звучал устало, но без злости. — А я — тот, кто должен был это предусмотреть. И не предусмотрел. Так что давай без глупостей. Он закончил перевязку. Руки опустились. Наступила тишина, наполненная запахом йода и их близким дыханием. — Теперь понял? — тихо спросил Яги. — Это не игра в независимость. Это вопрос безопасности. Твоей. Шота не ответил. Он сидел, чувствуя холодок пластыря на губе, боль в плече и теплоту там, где касались пальцы Яги. Весь этот комплекс запахов — лекарства, крови, его собственного пота — теперь был связан с этим прикосновением. С этой… заботой. Не навязчивой, не героической. Простой, бытовой, но от этого какой-то особенно пронзительной. — Ладно, — наконец пробормотал он. — Предупреждать. — Хорошо, — Яги выдохнул, и Шота услышал, как с него спадает напряжение. — Можешь встать? Аккуратно. Он помог Шоте подняться, поддерживая под локоть. Его рука была твердой опорой. — И, Айдзава-кун… — Что? — В следующий раз, если захочешь доказать свою самостоятельность, просто скажи. Я отойду. И подожду за дверью. Без комментариев. В его словах не было насмешки. Было… понимание. Как будто он сам прошел через это желание рвать и метать в своей беспомощности. Шота кивнул, глядя в темноту в его сторону. — Спасибо, — сказал он, и слово не застряло в горле. Оно было таким же простым и необходимым, как пластырь на ране. Яги лишь слегка сжал его локоть в ответ и повел обратно в гостиную. Его запах — лекарства, старая бумага, простое мыло — шел впереди, и Шота на этот раз не находил его раздражающим. Он был как метка, как звуковой маяк в темноте. Неприятный, но надежный. И впервые за эти три дня Шота подумал, что, возможно, карту этого нового мира можно составлять не только из расстояний и препятствий, но и из таких вот точек — острых, болезненных, но честных. И одна из них теперь пахла антисептиком и звучала как его имя, вырванное из груди чужой паникой.