Привет, Нэнси!

Редакция «Нью-Йорк Геральд». Пятница. 20:30 Редакция вымирала. Стук печатных машинок стих, сменившись гудением люминесцентных ламп и далеким воем полицейской сирены за окном. Воздух все еще был тяжелым от дыма и запаха остывшего кофе. Большинство репортеров уже сбежали в ближайшие бары, чтобы утопить в алкоголе очередную рабочую неделю. Нэнси осталась. Как всегда. Она сидела за своим столом, окруженная горами вырезок из газет, которые громоздились вокруг неё, словно баррикады. Она пыталась найти связь между строительной компанией «Urban Horizons» и цепочкой подозрительных пожаров, но все нити обрывались в оффшорных счетах и подставных фирмах. Голова гудела от усталости. Она посмотрела на часы. В Лос-Анджелесе было 17:30. Еще не слишком поздно. Пальцы Нэнси сами потянулись к телефону. Это стало её ритуалом — звонок Джонатану. Способ выпустить пар, пожаловаться на редактора и убедиться, что хоть кто-то в этом мире понимает её с полуслова. Она набрала его номер. Длинные гудки. На пятом он снял трубку. — Слушаю, — его голос звучал приглушенно, на фоне слышалась какая-то музыка. — Это полиция нравов, мистер Байерс, — произнесла Нэнси своим «журналистским» голосом. — У нас есть информация, что вы слушаете The Smiths. Опять. На том конце провода раздался тихий смех. — Привет, Нэнс. Попала. Как ты узнала? — У тебя голос становится на два тона трагичнее, когда играет Моррисси, — сказала она, и уголки её губ чуть дрогнули. — Как последние две недели? Успел снять свой шедевр? — Если шедевром можно назвать трехминутный этюд про стакан воды, то да. Режиссура — это в основном смотреть, как капает кран, и называть это «экзистенциальной метафорой». А у тебя? Нашла свой Уотергейт? — Пока только «Тыквагейт». Но я копаю. Застройщики в Квинсе — там точно что-то нечисто. Но это как пытаться поймать дым руками. Они болтали еще минут десять. О его преподавателях, о её редакторе, об общем знакомом, который женился. Это было легко. Привычно. Как старые, разношенные тапочки. Джонатан не требовал от неё быть сильной или идеальной. Он знал, что под пиджаком скрывается та же девчонка, что стреляла по демогоргонам в его гостиной. — Ладно, мне пора бежать в монтажную, — сказал он. — Как там... в квартире? Все так же холодно? Хозяйка починила отопление? И вот он. Идеальный момент. Простой, будничный вопрос, который заставил сердце Нэнси споткнуться. Она молчала секунду, глядя на пустующий стул напротив. — Вообще-то... — начала она медленно. — Со мной теперь живет соседка. Тишина на другом конце линии была красноречивой. — Соседка? — переспросил Джонатан. Его голос стал настороженным. — Ты же говорила, что никого не хочешь пускать. Что тебе нужно пространство. Кто это? Коллега с работы? Нэнси потерла висок. — Нет. Не совсем. Ты её знаешь. — Я? — в голосе Джонатана послышалось искреннее удивление. — Стив переехал в Нью-Йорк? — Еще смешнее, — Нэнси сделала глубокий вдох. — Это Робин. Робин Бакли. Наступила еще одна пауза. На этот раз дольше. Нэнси слышала, как он дышит в трубку. — Робин, — повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Та самая Робин? Она что, перевелась в NYU? — Она бросила Смит. — Что?! — это было уже не удивление, а шок. — Почему? Она же была в восторге! Нэнси закрыла глаза. Сейчас начнется допрос. — Я... я не знаю всех деталей. Говорит, что устала. Ищет себя. Приехала две недели назад. Попросила остаться на месяц, пока не найдет работу и жилье. — И ты... согласилась? Просто так? — Джонатан явно не мог в это поверить. Он знал, как Нэнси ценит свой порядок и одиночество. — У неё не было денег, Джонатан. Шел дождь. Куда ей было идти? Я же не монстр, — тон Нэнси стал защитным. — Я не говорю, что ты монстр. Я просто... это неожиданно. — Джонатан помолчал. — Как вы... ладите? В смысле, Робин... она ведь очень... — Громкая? Хаотичная? Эксцентричная? — закончила за него Нэнси. — Да. Она такая. Но она... помогает. Готовит иногда. — «Приносит жизнь в мою стерильную квартиру», — хотела добавить она, но не стала. — Понятно. «Понятно» в переводе с языка Джонатана означало: «Ничего не понятно, но я чувствую, что ты мне что-то не договариваешь». — Нэнс, — начал он осторожно. — У вас же... всё в порядке? После Луивилля? Удар под дых. Нэнси почувствовала, как кровь приливает к щекам, и порадовалась, что он не может её видеть. — После Луивилля? — переспросила она нарочито безразличным тоном. — А что там было? Вечеринка. Текила. Всё как обычно. — Ну... вы с Робин как-то... странно себя вели утром, — голос Джонатана был мягким, но настойчивым. — Были очень тихими. — Мы просто перебрали, Джонатан, — отрезала Нэнси чуть резче, чем хотела. — И у нас обеих болела голова. Вот и всё. Никакой драмы. Она знала, что врет. Он, скорее всего, тоже знал. Но он не стал давить. — Хорошо, — сказал он. — Я понял. Если ты говоришь, что всё в порядке. Но в его голосе слышалось сомнение. Нэнси знала этот тон. Это был тон, которым он говорил, когда чувствовал, что рядом Изнанка, даже если не видел её. — Всё в полном порядке, — соврала она, глядя на часы на стене. — Ой, слушай, мне пора бежать, у меня встреча. Нужно обсудить детали по «тыквенному» делу. — В девять вечера в пятницу? — усомнился Джонатан. — Самые важные тыквы обсуждаются после захода солнца, — выпалила Нэнси первое, что пришло в голову. — Пока, Джонатан. Удачи с фильмом. Она бросила трубку, не дожидаясь ответа. Её руки дрожали. Сердце колотилось. Она только что солгала своему лучшему другу, и это было отвратительно. Почему она не могла сказать ему правду? Какую правду? Что она сама не знает, что происходит? Что Робин живет на её диване? Что она скучала по ней так сильно, что это было похоже на физическую боль, но теперь, когда Робин здесь, Нэнси боится её до дрожи в коленках? Нэнси уткнулась лбом в холодные ладони. Джонатан почувствовал. Он всегда всё чувствовал. Он был её барометром, её детектором лжи. И она только что провалила проверку. Телефон на её столе снова зазвонил. Нэнси вздрогнула, думая, что это он. Перезванивает. Но это был внутренний номер. — Уилер, — рявкнул в трубку голос Гаррисона. — Да, сэр. — Ты еще здесь? Хорошо. Мой племянник со своей рок-группой сегодня играет в каком-то подвале в Ист-Виллидж. Напиши про них пару абзацев для светской хроники. Поддержим, так сказать, местную молодежь. Называются «Кислотный Дождь». Адрес на стикере у секретарши. — Но, сэр, это же... — начала было Нэнси. — Никаких «но», Уилер. Считай это боевым заданием. И он повесил трубку. Нэнси медленно положила свою. Ист-Виллидж. Подвал. Группа «Кислотный Дождь». В любой другой день это показалось бы ей очередной пыткой. Но сегодня... Сегодня это было спасением. Способом сбежать. От работы. От квартиры. От Робин, которая, наверное, уже ждет её дома с ужином. И от самой себя. Она встала, накинула пиджак и пошла к выходу, чувствуя себя дезертиром, сбегающим с поля боя.

***

Нью-Йорк, Квинс. Квартира 4В. Суббота. 11:00 утра Нэнси проснулась с ощущением, что её голова набита мокрым песком. Она провалилась в сон далеко за полночь, вернувшись из прокуренного подвала в Ист-Виллидж, где группа «Кислотный Дождь» пыталась компенсировать отсутствие таланта оглушительной громкостью. Робин уже спала — или притворялась, что спит, свернувшись калачиком на диване. Нэнси тогда на цыпочках пробралась к кровати и рухнула в неё, не раздеваясь. Теперь же солнце било сквозь жалюзи, рисуя на стене полосатый узор, похожий на тюремную решетку. Суббота. Для большинства жителей Нью-Йорка это слово означало бранч, прогулки по парку, отдых. Для Нэнси оно означало дедлайн. Она села, потерла виски. Разговор с Джонатаном вчерашней ночью неприятным осадком лежал на душе. Она солгала ему, и эта ложь казалась ей материальной — чем-то липким и тяжелым. Она посмотрела на диван. Пусто. Только аккуратно сложенное одеяло и подушка. Нэнси встала, чувствуя, как ноют мышцы. Она подошла к своему рабочему столу. Баррикады из бумаг никуда не делись. Но на самом верху, прижатый её любимой кружкой, лежал листок. На этот раз почерк был не её. Он был размашистым, с петлями и завитушками. «Уиллер, Ты вернулась вчера, как призрак оперы, и рухнула спать. Надеюсь, твой шеф тебя не покусал. Я ушла на работу (да-да, теперь у меня есть РАБОТА!). Вернусь вечером. Не скучай слишком сильно. Если почувствуешь, что покрываешься мхом от сидения дома, проветрись. Город ждет. P.S. Я съела последний йогурт. Прости. Это было дело жизни и смерти». Р. Нэнси перечитала записку дважды. «Теперь у меня есть РАБОТА!» — эта фраза была обведена в кружок и украшена маленькой звездочкой. Нэнси невольно улыбнулась. Она даже не спросила, как продвигаются поиски. Она была так поглощена своими проблемами... Чувство вины смешалось с облегчением. Сегодня она будет одна. Целый день. Она сможет спокойно поработать, привести мысли в порядок. Восстановить контроль. Нэнси приняла душ, сварила кофе (черный, крепкий) и села за стол. Она разложила перед собой карты Квинса, фотографии сгоревших зданий, выписки из земельного кадастра. «Сосредоточься», — приказала она себе. — «Ты журналист. Не подросток с гормональной бурей». Часы шли. Нэнси работала с остервенением. Она звонила в городские архивы, сверяла даты, обводила красной ручкой имена и названия. Она погрузилась в мир фактов и цифр — безопасный, логичный мир, где у всего была причина и следствие. Она не заметила, как прошел полдень. Как солнце переместилось, и полосы на стене сменили угол. Телефонный звонок вырвал её из транса. Это была мама. — Нэнси, дорогая, как ты? Ты так редко звонишь. У тебя всё хорошо? Ты хорошо питаешься? Нэнси прижала трубку плечом, продолжая делать пометки. — Да, мам. Всё отлично. Я много работаю. — Работа — это хорошо, но нельзя забывать о личной жизни! Помнишь того симпатичного парня, сына миссис Хендерсон? Он теперь юрист в Чикаго... Нэнси слушала вполуха, поддакивая в нужных местах. Разговоры с матерью были похожи на ритуал. Набор одних и тех же вопросов и ожидаемых ответов. — Кстати, у тебя новый номер? — вдруг спросила мама. — Нет. Почему? — Вчера вечером звонил Джонатан. Спрашивал, всё ли у тебя в порядке. Говорил, что ты была какой-то... странной. Он волновался. Нэнси замерла. Ручка застыла над бумагой. — Джонатан звонил тебе? — Ну да. Он очень хороший мальчик, Нэнси. Всегда был таким заботливым. Может, тебе стоит... — Мам, мне пора, — резко перебила Нэнси. — У меня горит дедлайн. Я перезвоню. Она повесила трубку. Щеки горели. Джонатан. Он не поверил ей. Он позвонил её матери, чтобы проверить. Это было так унизительно. Так... по-родительски. И это означало, что её ложь была настолько очевидной, что он поднял тревогу. Рабочий настрой испарился. Она смотрела на свои бумаги, но видела перед собой только лицо Робин. Слышала её смех. Она встала и начала ходить по комнате. Туда-сюда. Как тигр в клетке. «Я не могу так больше. Этот дом... он давит на меня. Я задыхаюсь». Она посмотрела на улицу. День был ясным, но холодным. «Проветрись», — прозвучали в голове слова из записки Робин. Нэнси остановилась. Может, она права? Может, ей нужно выйти? Просто сменить обстановку? — К черту, — сказала она вслух. Она быстро переоделась. Вместо строгого костюма — удобные джинсы. Вместо блузки — мягкий кашемировый свитер. Вместо туфель — кеды. Она посмотрела на себя в зеркало. Так было лучше. Так она больше походила на себя. Она схватила сумку, ключи и вышла, захлопнув за собой дверь. Куда идти — она не знала. Просто подальше отсюда. Подальше от мыслей.

***

Ист-Виллидж. Музыкальный магазин «Bleeker Beats». 18:40 ...Робин ненавидела музыку Bon Jovi. Она считала её квинтэссенцией всего фальшивого и коммерческого, что было в роке 80-х. Но сейчас она была готова расцеловать Джона Бон Джови, потому что его песня «Livin' on a Prayer», гремевшая из колонок магазина, заглушала её внутренний диалог. — Нет, чувак, — говорила она высокому парню в футболке Metallica. — Ты не можешь просто поставить «Master of Puppets» после The Smiths. Это нарушает все законы вселенной. Это как смешать виски с молоком. Тебя стошнит. Парень смотрел на неё с благоговением. Работа в музыкальном магазине была лучшим, что случилось с Робин за последний год. Она проводила дни, окруженная винилом, споря с покупателями о достоинствах ранних Blondie и тайно переставляя кассеты U2 в самый дальний угол. Её босс, пожилой хиппи по имени Ленни, разрешал ей ставить любую музыку, пока она не отпугивала клиентов. Робин была в своей стихии. — Ладно, — сказала она парню. — Дай мне пять минут. Я соберу тебе идеальный микстейп для свидания, после которого она точно не сбежит. Но ты мне должен два доллара за кассету. Она отошла к стеллажу, напевая себе под нос, когда дверной колокольчик звякнул. — Добро пожа... — начала она, не оборачиваясь. Она подняла глаза и осеклась. На пороге магазина стояла Нэнси Уилер. Она выглядела потерянной. Она стояла, сжимая ремешок сумки, и растерянно смотрела на ряды пластинок, на постеры на стенах, на тусклый свет. — Нэнс? — Робин медленно подошла к ней. — Что ты здесь делаешь? Нэнси моргнула, словно выходя из транса. — Я... я гуляла. Зашла... случайно. — Случайно? — Робин усмехнулась. — В этом районе случайно можно зайти только в неприятности, Нэнс. — Так и думала что речь была про этот магазинчик. — Нэнси обвела взглядом магазин. — Да. Три дня как. Ленни — мой босс — говорит, что я прирожденный продавец музыкального снобизма. — Робин вдруг почувствовала себя неловко. Нэнси в её «царстве» — это было странно. — Хочешь, покажу тебе раритетный первый пресс Ramones? — Нет, — Нэнси покачала головой. — Я просто... Робин, мне нужно выпить. Прямо сейчас. В её голосе звучало такое отчаяние, что улыбка сползла с лица Робин. — Эй. Что случилось? — она понизила голос, подходя ближе. — Ничего. Всё. Я устала, — Нэнси потерла глаза. — Я сидела весь день, смотрела в эти бумаги, и поняла, что схожу с ума от тишины. Мне нужен шум. Робин посмотрела на неё. На её уставшие глаза, на напряженную линию плеч. — Шум я тебе могу устроить, — сказала она медленно. — Я знаю одно место. Недалеко отсюда. Там громко. И темно. И наливают неплохое пиво. — Идеально, — выдохнула Нэнси. — Ленни! — крикнула Робин вглубь магазина. — Я закончу сегодня пораньше? Из-за стеллажа высунулась голова с седыми дредами. — Валяй, детка. Но если кто-то купит Milli Vanilli, это на твоей совести. — Я лучше умру, — пробормотала Робин. Она схватила свою куртку. — Пойдем, Уилер. Операция «Спасти Нэнси от самой себя» объявляется открытой. Нэнси слабо улыбнулась. Она не знала, куда Робин её ведет. Но впервые за весь день она почувствовала, что, возможно, всё будет не так уж и плохо. Она шла за Робин по темнеющим улицам Ист-Виллидж, и шум большого города больше не казался ей угрожающим. Он звучал как обещание.

***

Нью-Йорк, Ист-Виллидж. Бар «CBGB». Суббота. 20:10 Вывески «CBGB» не было. Была только обшарпанная черная дверь в стене, исписанной таким плотным слоем граффити, что первоначальный цвет кирпича уже невозможно было угадать. Из-за двери доносился глухой, вибрирующий гул, который, казалось, сотрясал сам тротуар. — Мы точно туда идем? — спросила Нэнси, останавливаясь. Её голос звучал неуверенно. Она нервно поправила воротник своего безупречного кашемирового свитера. Робин обернулась. На её лице играла предвкушающая улыбка. — Обещаю, здесь не подают тыквенный латте. Но если повезет, можно оглохнуть. Она толкнула дверь, и на Нэнси обрушилась звуковая волна. Это была не просто музыка. Это был концентрированный хаос. Воздух внутри был густым и тяжелым, как мокрая шерсть. Он пах пивом, потом, сигаретным дымом и чем-то еще — сладковатым и запретным. Помещение было длинным и узким, как пенал. Стены, потолок, барная стойка — всё было покрыто толстым слоем стикеров, плакатов и надписей, оставленных сотнями групп за последние десять лет. Освещения почти не было, только тусклые красные лампы и спорадические вспышки стробоскопа, выхватывающие из темноты бледные, потные лица. На крошечной сцене в дальнем конце, прямо под потолком, увешанным проводами, дергались три тощие фигуры. Гитарист истошно выл в микрофон, басист монотонно качал головой, а барабанщика почти не было видно за установкой. Музыка была яростной, быстрой, с рваным ритмом, который бил прямо в грудную клетку. Нэнси застыла на пороге, оглушенная. Это место было антиподом всего, к чему она привыкла. Оно было грязным, громким, опасным. И почему-то... живым. — Привыкай, — крикнула Робин ей в ухо, перекрывая шум. — Это мой любимый вид терапии! Она схватила Нэнси за руку — её пальцы были холодными и сильными — и потащила её сквозь толпу к бару. Люди вокруг были... другими. Кожаные куртки, рваные джинсы, ирокезы, тяжелые ботинки. Они толкались, кричали, смеялись. Но никто не обращал на Нэнси и Робин никакого внимания. Они были просто частью этого движущегося, дышащего организма. У барной стойки Робин ловко просунула руки между двумя панками. — Два пива, Томми! — крикнула она бармену — суровому мужчине с татуировкой паутины на локте. Он кивнул, не улыбнувшись, и через минуту перед ними на липкую поверхность стойки приземлились два стакана с пенной жидкостью. Робин протянула один стакан Нэнси. — Пей. Помогает. Нэнси взяла стакан. Её пальцы дрожали. Она сделала большой глоток. Пиво было горьким и теплым, но оно смывало пыль с горла. — Спасибо, — сказала она, и её голос прозвучал, как шепот. Робин прислонилась спиной к бару, оглядывая толпу. Она была здесь как дома. Её глаза блестели в тусклом свете, она отстукивала ногой ритм, который Нэнси даже не могла уловить. — Зачем мы здесь? — крикнула Нэнси, наклоняясь ближе. Робин повернула к ней голову. Их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. От неё пахло пивом и чем-то неуловимым — её собственный запах, который Нэнси так хорошо запомнила. — Чтобы выбить из тебя всю эту чушь про дедлайны! — крикнула она в ответ, и её улыбка была яркой вспышкой в темноте. — Чтобы ты вспомнила, что у тебя есть тело! Что оно может чувствовать что-то, кроме стресса от работы! Чтобы ты вспомнила, каково это — когда кровь в венах движется быстрее! Она сделала большой глоток пива, не отрывая взгляда от глаз Нэнси. В этом взгляде был вызов. И Нэнси вдруг поняла. Робин притащила её сюда не для себя. Она сделала это для неё. Нэнси допила свое пиво в три глотка. — Еще, — сказала она, ставя пустой стакан на стойку. Робин удивленно вскинула брови, но улыбнулась еще шире и заказала еще два. Они стояли, прижавшись к бару, плечом к плечу, и смотрели на сцену. Музыка была всё еще громкой и агрессивной, но теперь она не казалась Нэнси чужой. Она ощущалась как пульс этого города, как сердцебиение, которое она до этого не слышала. В какой-то момент группа закончила свой сет оглушительным аккордом и ушла со сцены. Наступила секундная тишина, которая показалась громче, чем шум до этого. А потом из колонок полилась другая музыка. Медленная. Тягучая. Гипнотический, мрачный бас. Пронзительная, одинокая гитара. Нэнси не знала эту песню, но она чувствовала её. Она была пропитана тоской, дождем и чем-то похожим на запретное желание. Некоторые пары в зале начали медленно раскачиваться, прижавшись друг к другу. Нэнси отвернулась от сцены, собираясь сказать что-то Робин. Но Робин уже смотрела на неё. И в её взгляде не было сарказма. Только странная, пугающая серьезность. Она ничего не сказала. Просто протянула руку. Сердце Нэнси ухнуло куда-то в район кед. — Что? — прошептала она. — Потанцуй со мной, Уилер, — так же тихо сказала Робин. Это был не вопрос. Это было утверждение. — Я не... я не танцую. Особенно под это. — Под это не танцуют. Под это чувствуют. Она не стала ждать ответа. Взяла Нэнси за руку и повела её в центр зала. Рука Робин была теплой и чуть влажной. Нэнси позволила себя увести, чувствуя себя марионеткой. Они остановились в небольшом островке относительной пустоты. Робин не отпустила её руку. Вместо этого она взяла вторую руку Нэнси и положила её себе на плечо. Нэнси застыла, напряженная как струна. Она чувствовала себя нелепо. — Просто дыши, — прошептала Робин ей на ухо. Её дыхание обожгло кожу. — И слушай бас. Он похож на сердцебиение. Робин положила свою свободную руку на талию Нэнси. Нежно, почти невесомо. И они начали двигаться. Это был не танец. Это было медленное раскачивание, переступание с ноги на ногу. Они были так близко, что Нэнси чувствовала, как вздымается грудь Робин при каждом вдохе. Она опустила голову, не смея смотреть ей в лицо. Она смотрела на свои кеды, на потертые джинсы Робин. Постепенно, очень медленно, напряжение в плечах Нэнси начало спадать. Она позволила музыке проникнуть в себя. Робин была права — бас был похож на сердцебиение. Или, может быть, это стучало её собственное сердце. Нэнси сделала то, чего сама от себя не ожидала. Она положила голову на плечо Робин. Робин пахла сигаретным дымом, пивом и чем-то еще — своим уникальным запахом, который сводил Нэнси с ума. Нэнси закрыла глаза. В этот момент, посреди этого грязного, шумного бара, окруженная панками и незнакомцами, Нэнси Уилер почувствовала себя в безопасности. Шум внешнего мира — редакция, пожары, Джонатан — всё это исчезло. Осталась только темнота, медленная, печальная мелодия и тепло тела Робин, которое просачивалось сквозь ткань свитера. Ей хотелось, чтобы эта песня никогда не кончалась. Она чуть крепче сжала плечо Робин, и та ответила, чуть сильнее прижав её к себе. Песня оборвалась на последнем, затухающем аккорде гитары. Но они продолжали стоять так еще несколько секунд. Мир вернулся. С шумом, со светом. Нэнси неохотно подняла голову. Робин смотрела на неё, и в её глазах плескалось что-то темное, нежное и такое откровенное, что у Нэнси перехватило дыхание. Робин медленно убрала руку с её талии. И в этот момент интимный пузырь, окружавший их, лопнул. — Робин! Вот ты где, я тебя потеряла! Нэнси резко обернулась. Рядом с ними стояла девушка. И она была полной противоположностью Нэнси. Короткие черные волосы с выбритым виском. Пирсинг в брови. Темная помада. На ней была рваная сетчатая майка, поверх которой — потертая джинсовка, усеянная значками. Она жевала жвачку, громко чавкая. Она смотрела на Робин так, словно они были одни в этом зале. А на Нэнси — как на пустое место. Девушка возникла из полумрака, как призрак с пирсингом. На секунду Нэнси даже подумала, что это галлюцинация, порожденная алкоголем и душным воздухом бара. Но девушка была реальной. Слишком реальной. — Джулс! Привет! — Робин сделала шаг назад от Нэнси, разрывая хрупкую связь, которая возникла между ними во время танца. Её голос внезапно стал выше, а на лице появилась широкая, чуть нервная улыбка. — Я думала, у тебя сегодня смена. — Ленни отпустил пораньше, смена закончилась. Джулс звонко чмокнула жвачкой, её взгляд скользнул по Нэнси — быстро, оценивающе, пренебрежительно, — и вернулся к Робин. — А я пришла сюда подзарядить свою ауру. А ты что тут делаешь? Думала, ты сегодня с ночевкой у своей подружки из пригорода. Нэнси застыла. Подружка из пригорода? Это про неё? Она была из Индианы, не из пригорода, но дело было не в географии. Дело было в том, как это прозвучало — словно Нэнси была чем-то скучным, временным, не заслуживающим даже имени. Она почувствовала, как по венам вместо крови побежал жидкий лед. Вся теплота, весь уют, который она ощущала в объятиях Робин, испарились без следа. — Это Нэнси, — сказала Робин, её голос звучал виновато. Она сделала неопределенный жест рукой. — Нэнси, это Джулс. Мы вместе работаем. — Ага, — Джулс кивнула, но даже не посмотрела на Нэнси. Всё её внимание было приковано к Робин. Она подошла ближе, бесцеремонно вторгаясь в их пространство, и коснулась руки Робин, проводя пальцем по значку на её куртке. — Классный. Bauhaus, да? Я видела их в прошлом году. Концерт был огонь. Ты должна была быть там. — Я была в школе. В Индиане. Писала контрольную по тригонометрии, — сухо ответила Робин, пытаясь высвободить руку. — Трагедия, — констатировала Джулс без тени сочувствия. — Слушай, раз уж мы тут обе, есть идея. После того, как эти зануды закончат играть, пойдем в «Пирамиду»? Там сегодня вечер готической музыки. Протанцуем под Sisters of Mercy до утра. Она произнесла это так, будто Нэнси не существовало. Как будто предложение было сделано только Робин. Нэнси молчала. Она наблюдала. Как журналист, который собирает факты для разгромной статьи. Факт номер один: Джулс прикасалась к Робин — легко, собственнически. Факт номер два: Робин выглядела растерянной. Она бросала на Нэнси быстрые, извиняющиеся взгляды, но не решалась ничего сказать. Факт номер три: Нэнси чувствовала, как внутри неё поднимается волна холодной, чистой ярости, какой она не испытывала со времен Хоукинса. Ей хотелось взять эту Джулс за её выбритый висок и объяснить правила вежливости. Робин открыла рот, чтобы что-то ответить, вероятно, отказаться. Но Нэнси опередила её. — Извини, — голос Нэнси прозвучал спокойно, но так холодно, что, казалось, в баре упала температура. Она обратилась прямо к Джулс, заставляя ту наконец-то посмотреть на неё. — Но Робин сегодня со мной. И у нас другие планы. Джулс удивленно вскинула проколотую бровь. Она окинула Нэнси взглядом с ног до головы, задержавшись на её «приличном» кашемировом свитере. В её глазах промелькнуло презрение. — Оу. Правда? — протянула она, снова поворачиваясь к Робин. — А я думала, Робин, ты просто устроила ей экскурсию в зоопарк с панками. Это было прямое оскорбление. Робин покраснела. — Джулс, прекрати. — Что «прекрати»? — Джулс ухмыльнулась. — Я просто удивлена, Бакли. Не знала, что ты водишься с... такими. — С какими «такими»? — спросила Нэнси. Её голос был тихим, но в нем звенела сталь. Джулс снова проигнорировала её. Она смотрела на Робин. — Так что насчет «Пирамиды»? Да или нет? Не люблю, когда мнутся. Робин стояла между ними, как между двух огней. Она посмотрела на Нэнси, на её сжатые челюсти и ледяные глаза. Потом на Джулс, на её наглую, вызывающую ухмылку. — Нет, Джулс, — сказала Робин твердо. — Не сегодня. Я провожу время с подругой. Слово «подруга» прозвучало слишком громко. Слишком отчетливо. — Ладно. Как знаешь, — Джулс пожала плечами. — Жаль. Упустишь всё веселье. Увидимся на работе, Бакли. Она подмигнула Робин, снова полностью проигнорировав Нэнси, и растворилась в толпе так же внезапно, как и появилась. Несколько секунд они стояли в тишине. Группа на сцене начала играть снова — что-то быстрое и злое. Это идеально соответствовало настроению Нэнси. — Мне душно, — сказала она, не глядя на Робин. Слова были как осколки стекла. — Пойду на улицу. Она развернулась и начала проталкиваться к выходу, расталкивая людей плечом. Она не стала ждать Робин. Ей нужно было выбраться. Ей нужен был воздух. Ревность была неприятным, незнакомым чувством. Нэнси привыкла быть в центре внимания Стива, потом Джонатана. Она не привыкла быть «подружкой из пригорода». И ей это совершенно, абсолютно не нравилось. Но больше всего её злило не поведение этой Джулс. Её злило то, как она сама на это отреагировала. Как глубоко её это задело. Как сильно ей хотелось, чтобы Робин выбрала её.

***

Задняя дверь бара с грохотом захлопнулась, отрезая рев музыки. Она оказались в узком, грязном переулке, который служил одновременно курилкой, складом мусорных баков и туалетом для пьяных панков. Воздух был холодным и пах мокрым асфальтом, пивом и отчаянием. Над головой, между черными стенами домов, виднелась лишь узкая полоска фиолетового ночного неба. Нэнси прошла вглубь переулка, остановившись у старой металлической пожарной лестницы, ржавые ступени которой уходили вверх, в темноту. Она обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. То ли от холода, то ли от ярости. Дверь снова открылась, и на пороге появилась Робин. Она на секунду зажмурилась, привыкая к тишине. — Эй, — сказала она осторожно. — Ты в порядке? — Я в порядке, — отрезала Нэнси, не оборачиваясь. Голос звучал неестественно ровно. Слишком ровно. Робин подошла ближе, остановившись в паре шагов от неё. — Нэнс, послушай, насчет Джулс... Не обращай внимания. Она... — Какая она? — Нэнси резко повернулась. В тусклом свете, пробивающемся из окна над дверью, её глаза блестели от гнева. — Грубая? Бесцеремонная? Или просто считает всех, кто не носит рваную джинсу, представителями низшей расы? — Она просто... такая, — Робин беспомощно взмахнула руками. — Она выросла в этом районе. Для неё все, кто не из её тусовки — чужаки. Это её защитный механизм. — Защитный механизм? — Нэнси усмехнулась. Холодно и безрадостно. — Она не защищалась, Робин. Она нападала. Она назвала меня «подружкой из пригорода». — Она идиотка. Я поговорю с ней. — О, не утруждайся, — тон Нэнси стал ледяным. — Дело ведь не в Джулс, правда? Дело в тебе. Ты привела меня сюда, в свой новый, крутой, андеграундный мир, а потом просто бросила меня там, как... как ненужный аксессуар. Робин отшатнулась, словно её ударили. — Я тебя не бросала! Она подошла, я... я растерялась! — Ты растерялась, — повторила Нэнси, делая шаг навстречу. — Ты, которая умеет заговаривать зубы агентам КГБ. Ты просто стояла и позволяла ей унижать меня. Тебе было неловко. Стыдно за меня. За мою «нормальность». Признайся, Робин. Я не вписываюсь в твою новую компанию, да? Слишком скучная. Слишком правильная. Обвинения сыпались одно за другим — острые, несправедливые. Нэнси знала, что это не совсем так, но ревность и унижение требовали выхода, искали виноватого. — Это неправда! — голос Робин дрогнул. — Нэнси, это полная чушь! Я привела тебя сюда, потому что думала... я думала, тебе это нужно! Думала, ты задыхаешься за своим столом, и тебе нужно увидеть что-то другое! — Увидеть, как ты флиртуешь с какой-то панчкой, которая смотрит на меня как на грязь под ногтями? Отличная терапия, Бакли. Просто превосходная. — Я не флиртовала! — почти крикнула Робин. Её лицо в полумраке казалось бледным и несчастным. — Господи, Нэнси, почему ты так всё переворачиваешь? — Потому что я не слепая! — Нэнси ткнула пальцем ей в грудь. — Я вижу, как она на тебя смотрит. Я вижу, как ты улыбаешься ей. И я знаю, что я для тебя. Я — это безопасный вариант. Удобный диван. Место, где можно перекантоваться, пока не найдешь что-то... более подходящее твоему стилю. Она выдохлась. Слова повисли в холодном воздухе. Робин смотрела на неё, и в её глазах стояли слезы. — Ты... ты правда так думаешь? — прошептала она. Нэнси молчала, тяжело дыша. Её гнев начал остывать, оставляя после себя только пустоту и горечь. Она зашла слишком далеко. — Я думаю, — тихо сказала Робин, и в её голосе больше не было злости, только бесконечная усталость. — Что ты даже не представляешь, как сильно ты ошибаешься. Она отвернулась и села на нижнюю ступеньку пожарной лестницы, уронив голову на колени. Нэнси осталась стоять, чувствуя себя последней идиоткой. Она хотела подойти. Хотела извиниться. Но слова застряли в горле. Тишина длилась минуту. Две. Наконец, Робин подняла голову. Она достала из кармана куртки помятую пачку сигарет и зажигалку. Чиркнул кремень, и на секунду пламя осветило её уставшее лицо. Она сделала глубокую, жадную затяжку, и огонек сигареты замерцал в темноте. — Ты не скучная, Нэнс, — сказала она глухим, прокуренным голосом, глядя в стену напротив. — Ты самая смелая из всех, кого я знаю. Ты бросила всё и уехала в этот сумасшедший город одна. Ты работаешь, как проклятая, чтобы чего-то добиться. А я? Она горько усмехнулась, выпуская струйку дыма. — Я сбежала. Я трусиха, которая не смогла выдержать год в колледже для девочек. Я приехала сюда без денег и без плана. И я живу на твоем диване, ем твой йогурт и чувствую себя чертовым паразитом. Она повернула голову и посмотрела на Нэнси снизу вверх. — Я не завидую Джулс. Я завидую тебе. Твоей силе. Твоей целеустремленности. Мне до тебя — как до Луны. Я привела тебя сюда не для того, чтобы показать, какая я крутая. Я привела тебя сюда, потому что это единственное место, где я чувствую себя хоть кем-то. А когда ты здесь, рядом со мной... мне кажется, что я тоже могу быть сильной. Нэнси слушала, и её сердце сжималось от боли. Она подошла и села рядом с Робин на холодную, грязную ступеньку. Их бедра соприкоснулись. Робин не отстранилась. — Я не знала, что у тебя есть сигареты, — тихо сказала Нэнси. — Стреляю иногда, когда становится совсем хреново, — Робин протянула ей пачку. — Будешь? Нэнси колебалась. Она не курила со школы. — Давай. Она взяла сигарету. Робин поднесла свою, и Нэнси прикурила от её огонька. Их лица на мгновение оказались совсем близко, освещенные тлеющим табаком. Нэнси сделала неумелую, кашляющую затяжку. Дым обжег горло. — Гадость, — прохрипела она. — Ага, — согласилась Робин. Они сидели молча, выпуская в ночной воздух кольца дыма. Город шумел где-то там, за стенами этого переулка. Но здесь было тихо. — Прости, — наконец сказала Нэнси. — Я не должна была... всё это говорить. Я просто... Я не знаю, что на меня нашло. — Нашло, — сказала Робин, глядя на свою сигарету. — Ты просто человек, Нэнс. Тебе тоже можно иногда срываться. Нэнси посмотрела на неё. На её профиль в тусклом свете, на спутанные волосы, на дрожащие от холода пальцы, сжимающие сигарету. И она поняла, что Робин права. Они обе были просто двумя напуганными девушками, которые отчаянно пытались найти свое место в этом огромном, безразличном мире. И, может быть, их место было прямо здесь. На этой грязной пожарной лестнице. Вместе. Обратная дорога в метро прошла в странном, зыбком молчании. Это была не та неловкая тишина, что царила между ними после Луивилля, и не та напряженная, что висела в воздухе этим днём. Это было что-то новое. Тишина-перемирие. Тишина-истощение. Они сидели напротив друг друга в полупустом вагоне, который качался и скрипел, унося их из неонового безумия Манхэттена в сонную темноту Квинса. Они не разговаривали, но то и дело ловили взгляды друг друга. И в этих взглядах больше не было обвинений. Была усталость, была тень смущения, но было и что-то еще — хрупкое, едва зародившееся понимание. Когда они вышли на своей станции, ночной воздух показался особенно холодным и чистым после духоты бара. Фонари на их тихой улице отбрасывали длинные, причудливые тени от голых ветвей деревьев. Они шли рядом, их плечи почти соприкасались. Робин засунула руки в карманы куртки. Нэнси сжимала ремешок своей сумки так, словно боялась, что её унесет ветром. — Мои ноги гудят, — сказала Робин, нарушая тишину. Её голос был хриплым. — Я, кажется, старею. Раньше я могла танцевать до утра, а теперь после двух часов в баре чувствую себя так, будто разгружала вагоны. — Это не старость. Это пиво, — ответила Нэнси. На её губах промелькнула слабая улыбка. — Оно было ужасным. — Да, но его было много. Они подошли к своему дому. Старое трехэтажное кирпичное здание выглядело темным и сонным. Почти во всех окнах уже погас свет. Нэнси подняла голову, машинально ища свое окно. И нахмурилась. — Странно, — пробормотала она. — Что странно? — Робин проследила за её взглядом. — Свет на нашей площадке. Видишь? Не горит. — Нэнси указала подбородком на темное пятно окна над подъездом. — Мистер Хендерсон, наш управдом, меняет эту лампочку каждую неделю. Она перегорает, он её меняет. Это ритуал. Он никогда не пропускает. — Может, у него выходной? — предположила Робин. — Может, — Нэнси пожала плечами, но внутри шевельнулось едва заметное, неприятное чувство. Как легкий сквозняк в запертой комнате. Инстинкт, который она так долго пыталась заглушить рутиной, просыпался. Они вошли в подъезд. Темнота была густой, пахнущей пылью и сыростью. Нэнси достала из сумки маленькую связку ключей, на которой висел крошечный фонарик — подарок Майка на Рождество, над которым она тогда посмеялась. Она включила его. Тонкий луч света выхватил из мрака обшарпанные стены и стертые ступеньки лестницы. Они поднимались на свой третий этаж молча. Скрип их шагов разносился по пустому подъезду. На их площадке было абсолютно темно. Нэнси направила луч фонарика на свою дверь. Номер «4В», когда-то золотой, давно облез и потускнел. Она подошла ближе, ища ключом замочную скважину. И замерла. Луч фонарика дрогнул, сфокусировавшись на замке. Вокруг замочной скважины, на старой краске, виднелись свежие царапины. Яркие, блестящие полоски металла, которых утром точно не было. Словно кто-то неумело пытался вскрыть замок отмычкой. Или ножом. — Робин, — позвала Нэнси. Голос стал тихим, напряженным. Робин подошла ближе, заглядывая ей через плечо. — Что это? — Кто-то пытался вскрыть дверь, — сказала Нэнси. Всё её тело превратилось в натянутую струну. Адреналин ударил в кровь, прогоняя остатки алкоголя и усталости. — Может, это ты сама, неудачно закрыла? — попыталась пошутить Робин, но голос прозвучал неуверенно. — Я никогда не промахиваюсь ключом, — отрезала Нэнси. Она медленно, осторожно протянула руку и коснулась дверной ручки. Нажала. Дверь, которую она всегда запирала на два замка и цепочку, поддалась. Она со скрипом приоткрылась на дюйм, впуская в подъезд плотную, звенящую тишину их квартиры. Нэнси замерла. Робин замерла рядом с ней. Нэнси выключила фонарик. — Стой здесь. И не шуми, — прошептала она. — Что?! Нэнси, ты с ума сошла? Звони в полицию! — зашипела Робин, хватая её за рукав. — У полиции уйдет двадцать минут, чтобы приехать. За это время он может уйти. Или... — Нэнси не договорила. Она высвободила руку. В её глазах больше не было ревности или обиды. В них была стальная, холодная решимость. Это был взгляд охотницы. Она медленно, бесшумно толкнула дверь. В квартире было темно. Свет уличных фонарей рисовал на полу искаженные прямоугольники окон. Тишина. Но это была не тишина пустой квартиры. Это была тишина, в которой кто-то затаил дыхание. Нэнси сделала шаг внутрь. Пол под её кедами тихо скрипнул. Она увидела это сразу. Беспорядок. Её идеальный, «заминированный» стол был перевернут. Бумаги — её расследование, её жизнь — были разбросаны по полу, как осенние листья. Кто-то был здесь. И, возможно, всё ещё здесь.