Привет, Нэнси!

Квинс, Астория. Квартира 4В. Суббота. 23:42 Воздух в приоткрытой двери был холодным и неподвижным. Он пах пылью, старыми книгами и чем-то еще — чужим, тревожным запахом, похожим на озон после удара молнии. Секунду Нэнси стояла на пороге, парализованная. Её мозг, натренированный на анализ, лихорадочно перебирал варианты: грабитель-неудачник, предупреждение от застройщиков, пьяный сосед, перепутавший двери. Но её тело, её инстинкты, закаленные в подвалах и лесах Изнанки, уже знали ответ. Угроза. — Стой здесь. И не шуми, — прошептала она, и её голос был незнакомым — низким, сжатым, лишенным эмоций. — Что?! Нэнси, ты с ума сошла? Звони в полицию! — зашипела Робин за её спиной, вцепляясь в рукав её свитера. Хватка была отчаянной. — У полиции уйдет двадцать минут, — ответила Нэнси, не оборачиваясь. Она смотрела в темноту квартиры, её глаза привыкали к мраку, выискивая движение, аномалии. — За это время он может уйти. Или... Она не договорила. Она стряхнула руку Робин. Вся её неловкость, ревность, усталость — всё это смылось волной чистого, ледяного адреналина. Она снова была Нэнси Уилер, которая стояла с дробовиком против твари из другого измерения. Она была на своей территории. Она сделала шаг внутрь. Пол под её кедами скрипнул так громко, что звук, казалось, отразился от стен. Нэнси поморщилась, перенося вес на носки. Она знала каждый предательский сантиметр этого пола. Дверь за спиной тихо щелкнула — это Робин, поняв, что спорить бесполезно, вошла следом и прикрыла её, отрезая их от лестничной площадки. В полумраке, освещенном лишь тусклым оранжевым светом уличных фонарей, их глаза встретились. Не нужно было слов. Всё, что они пережили вместе, весь их общий язык, выкованный в страхе и опасности, вернулся в одно мгновение. Нэнси беззвучно шевельнула губами: «Оружие». Робин кивнула. Её паника исчезла, сменившись сосредоточенной решимостью. Она была солдатом, получившим приказ. Нэнси медленно двинулась влево, вдоль стены, к своему столу. Её взгляд был прикован к самому темному углу комнаты, где диван отбрасывал громоздкую, бесформенную тень. Если кто-то прятался, то он был там. Она нагнулась, её рука нащупала на полу что-то тяжелое. «Оксфордская история американской журналистики». Тысяча страниц. Твердый переплет. Отлично. Она подняла книгу, держа её двумя руками, как щит. Тем временем Робин двигалась вправо, к кухне. Она двигалась почти бесшумно, несмотря на свой рост, — привычка, приобретенная в лесах Хоукинса. Нэнси слышала, как она тихо, без звона, снимает что-то с крючка над плитой. Чугунная сковорода. Тяжелая, двадцатисантиметровая. Робин взвесила её в руке. Тоже неплохо. Они снова посмотрели друг на друга через комнату. Нэнси кивком указала на кухню. Робин ответила таким же едва заметным кивком. План был прост, как выстрел из обреза. Они должны были убедиться, что путь к отступлению — к входной двери — свободен. Нэнси начала медленно продвигаться вперед, к центру комнаты. Робин прикрывала её со стороны кухни, держа сковороду наготове. Шаг. Скрип. Тишина. Еще шаг. Дыхание застряло в горле. Нэнси слышала стук собственного сердца, гулкий и мощный, как барабаны на концерте, с которого они только что ушли. Она подошла к дивану. Никого. Она обошла его, заглядывая за спинку. Пусто. Она выпрямилась и посмотрела на Робин. Жестом показала: «Чисто». Теперь кухня и ванная. Они поменялись ролями. Теперь Робин шла первой, держа сковороду перед собой, как римский легионер. Нэнси следовала за ней, прикрывая спину. Они вошли на кухню. Окно было закрыто. Под столом — никого. Ванная. Дверь была приоткрыта. Из-за неё тянуло холодом. Робин глубоко вздохнула. Она толкнула дверь сковородой. Дверь со скрипом распахнулась, ударившись о стену. Внутри, за грязной занавеской для душа, темнел какой-то силуэт. Сердце Нэнси пропустило удар. Робин подняла сковороду для удара. — Раз... — прошептала Нэнси, готовясь броситься вперед. — Два... Робин резко дернула занавеску. Пластиковые кольца с визгом проехались по карнизу. За занавеской висело старое банное полотенце Нэнси, которое она повесила сушиться. Оно просто сбилось в ком, создавая иллюзию фигуры. Они уставились на него. А потом Робин шумно выдохнула, опуская сковороду. — Черт, — прошептала она. — Я чуть не убила твое полотенце, Нэнс. Нэнси прислонилась к дверному косяку. Ноги вдруг стали ватными, адреналин начал отступать, оставляя после себя тошнотворную слабость. — Он ушел, — сказала она. Они вернулись в гостиную. Робин прошла к выключателю у двери и щелкнула им. Резкий свет люстры ударил по глазам, заставляя зажмуриться. Когда Нэнси смогла снова открыть глаза, она увидела всё в деталях. И это было хуже, чем в темноте. Её мир был разрушен. Её стол, её святилище порядка, был перевернут. Ножки смотрели в потолок, как лапки мертвого жука. Бумаги — всё её расследование, её единственная надежда на прорыв — были разбросаны по всему полу. Их топтали грязными ботинками, некоторые были порваны. Нэнси сделала шаг вперед, потом еще один. Она остановилась посреди этого бумажного хаоса, опустив тяжелую книгу на пол. Это было не просто вторжение. Это было осквернение. Они не просто искали что-то. Они хотели унизить её. Показать, что она ничто. Что они могут войти в её дом, в её жизнь, и перевернуть всё вверх дном, когда захотят. — Нэнс... — Робин подошла и осторожно коснулась её плеча. Нэнси вздрогнула. Она обвела комнату пустым, невидящим взглядом. — Мои... заметки, — прошептала она. — Всё... Силы покинули её. Колени подогнулись. Она начала падать. Робин отреагировала мгновенно. Она подхватила Нэнси, обхватив её за талию, не давая рухнуть на пол. — Эй, эй, я здесь, — говорила она тихо, почти в ухо Нэнси. — Я с тобой. Всё в порядке. Дыши. Нэнси уперлась лбом в плечо Робин. Она чувствовала запах кожи и дыма, исходивший от её куртки. Этот запах заземлял, возвращал в реальность. Она вцепилась в ткань куртки, сжимая её в кулаках, пытаясь унять дрожь, которая сотрясала всё её тело. Это было не просто страшно. Это было личное. И это меняло всё. Квартира, когда-то бывшая святилищем пусть и тесного, но тщательно организованного порядка, теперь выглядела как место локального урагана. Под резким светом люстры нарушение границ ощущалось остро и жестоко. Каждая разбросанная бумажка была обвинительным актом, каждый грязный след от ботинка — личным оскорблением. Робин помогла дрожащей Нэнси дойти до кровати, единственного островка порядка в комнате. Нэнси тяжело опустилась на край, её лицо было бледным и осунувшимся. Она отрешенно смотрела на обломки своего рабочего стола, крепко сцепив руки на коленях. Воин исчез; на его месте была жертва, осматривающая руины. Робин, напротив, теперь была в движении. Непосредственная физическая угроза миновала, и её аналитический ум, отточенный расшифровкой русских сообщений, включился в работу. Пока Нэнси видела только разрушение, Робин видела улики. Она опустилась на колени, её взгляд сканировал пол. На мгновение она проигнорировала бумаги, сосредоточившись на том, что отсутствовало. Или, вернее, на том, что было на месте. — Нэнс, смотри, — сказала она, её голос был ровным и спокойным, прорезая тишину. — Они ничего не взяли. Нэнси медленно подняла голову, её взгляд был расфокусирован. — Что? — Твой плеер всё еще на полке. Кошелек на тумбочке, я отсюда вижу. — Робин указала подбородком. — Магнитофон стоит у телевизора. Это не было ограблением. Если бы было, они бы сначала схватили электронику. Нэнси моргнула, её мозг медленно обрабатывал информацию. Это было правдой. Её маленький портативный телевизор был на месте. Пара долларовых купюр лежала на комоде. Робин проползла на коленях к перевернутому столу, стараясь не нарушить беспорядок еще больше. Она была похожа на детектива на месте преступления. — Они искали не деньги, — пробормотала она, скорее себе, чем Нэнси. — Они искали что-то конкретное. — Она осторожно подняла клочок бумаги, старую газетную вырезку, и посмотрела на грязный отпечаток ботинка, размазанный по ней. — И они торопились. Или просто от природы неряхи. Это наблюдение, казалось, вывело Нэнси из ступора. Журналист в ней проснулся, подавляя страх. Она встала с кровати и подошла к хаосу, её глаза сузились. — Мои файлы, — сказала она, её голос вновь обрел некоторую силу. — Моё расследование. Она опустилась на колени рядом с Робин, их плечи почти соприкасались. Вместе они начали собирать воедино картину взлома. Это был профессиональный беспорядок. Созданный, чтобы выглядеть случайным, но с четкой целью. Единственными вещами, которые действительно были перерыты, были папки и блокноты, связанные с её историей о застройщиках в Квинсе. — Они всё просмотрели, — сказала Нэнси, поднимая свой основной блокнот. Переплет был сломан, страницы вырваны. — Мои источники... мои заметки... — Ты делала копии? — спросила Робин. — Некоторые. В офисе. Но самые свежие зацепки, номера телефонов... всё было здесь. — Новый вид страха поселился у неё в животе, более холодный и профессиональный, чем животный ужас мгновение назад. — Они знают, что я копаю. — А теперь они знают, что ты знаешь, что они знают, — закончила за неё Робин. Старая слаженность их командной работы вернулась, безупречная и инстинктивная. Нэнси подняла взгляд от испорченного блокнота, и её глаза встретились с глазами Робин. В этот момент до неё дошло нечто ужасающее. Это было больше не её расследование. С того момента, как Робин вошла в эту квартиру, с того момента, как она осталась, она стала его частью. Мишенью по ассоциации. Кровь отхлынула от лица Нэнси. Эта мысль была страшнее монстра из другого измерения. Монстры были безличны. Это ощущалось как нечто интимное. Направленное. И она поставила Робин прямо на линию огня. — Робин, — голос Нэнси был едва слышным шепотом. — Тебе нужно уйти. Робин, которая изучала порванную карту, подняла голову, её выражение лица было смесью замешательства и недоверия. — Уйти? О чем ты говоришь? — Сегодня же. — Нэнси встала, её движения были резкими и отчаянными. Она начала собирать какую-то одежду Робин из чистой стопки на стуле, запихивая её в рюкзак. — Я дам тебе денег на отель. Завтра сядешь на автобус к родителям. Или к Стиву. Куда угодно, только не сюда. Робин медленно встала, её лицо стало жестким. — Нэнси, прекрати. То, что ты делаешь — безумие. — Это безумие! — Нэнси дико жестикулировала в сторону разгромленной комнаты. — Они были в моем доме, Робин. В моем доме! А ты живешь здесь. Они могут вернуться. Они могут подумать, что ты замешана. Они могут... причинить тебе вред. Из-за меня. — Последние два слова были произнесены сдавленным от вины голосом. Робин шагнула вперед и решительно забрала рюкзак из рук Нэнси, бросив его на пол. — Нет, — сказала она голосом, не оставляющим места для споров. — Ты не понимаешь... — О, я прекрасно понимаю, — прервала её Робин, её глаза пылали с такой интенсивностью, какой Нэнси не видела со времен пожара в «Старкорте». — Я понимаю, что ты пытаешься оттолкнуть меня, потому что тебе страшно. И я понимаю, что ты смотришь на меня и видишь Барб Холланд. Имя повисло в воздухе между ними, острое и болезненное, как осколок стекла. Нэнси вздрогнула, словно её ударили. — Это не... — Да, это так, — настаивала Робин, подходя еще ближе. — Ты думаешь, я хрупкая. Думаешь, меня нужно защищать. Думаешь, я буду подружкой, которую оставят позади, пока ты идешь сражаться с монстрами. Что ж, позволь мне кое-что тебе сказать, Нэнси Уилер. Она ткнула пальцем в грудь Нэнси, не сильно, но с неоспоримым акцентом. — Я не Барб. Я не собираюсь сидеть у метафорического бассейна и ждать, пока меня утащат в Изнанку. Я видела такое, что ты даже представить себе не можешь. Меня накачивали наркотиками русские и преследовал межпространственный волшебник-экстрасенс. Так что не смей даже пытаться отстранить меня, чтобы почувствовать себя лучше. Она опустила руку, её дыхание было тяжелым. — Я не ухожу. Не сейчас. Мы в этом вместе. Нравится тебе это или нет. Нэнси уставилась на неё, потеряв дар речи. Робин не просто предлагала помощь. Она требовала своего места рядом с Нэнси. Она не просила защиты; она предлагала её. Это был самый смелый, самый возмутительный и самый преданный поступок, который кто-либо когда-либо совершал для неё. Тщательно выстроенные стены, которые Нэнси возвела вокруг себя, начали рушиться. Она так старалась всё контролировать, держать свою жизнь разделенной на отсеки. Но жизнь — в виде высокой, быстро говорящей, яростно преданной женщины — только что вышибла дверь. Одна слеза вырвалась и покатилась по щеке Нэнси. Она торопливо вытерла её, злясь на собственную слабость. Но Робин увидела это. Её выражение лица смягчилось, гнев в глазах растаял, сменившись глубокой, непоколебимой заботой. — Мы разберемся, Нэнс, — тихо сказала она. — Как и всегда.

***

Квинс, Астория. Квартира 4В. Вечер. Вторник Прошло три дня с ночи взлома. Три дня, которые ощущались как три недели. Квартира снова приобрела видимость порядка, но это был обман. Под поверхностью царил организованный хаос. Центром их вселенной стал пол у дивана, который теперь был похож на логово конспиролога. Он был застелен старыми картами Квинса, усеян вырезками из газет, юридическими документами с мелким шрифтом и пустыми чашками из-под кофе. Они выработали странный, лихорадочный ритм. Днем Робин уходила на работу в музыкальный магазин, а Нэнси — в редакцию, где делала вид, что пишет статьи о пользе органического земледелия, а на самом деле тайком рылась в архивах и звонила по номерам, которые могли вывести её на подставные фирмы. Вечером они встречались. Робин приносила еду на вынос — дешевую китайскую лапшу или пиццу, — и они садились на пол, раскладывая перед собой дневной улов информации. Их квартира перестала быть домом. Она стала штабом. Убежищем. Осажденной крепостью. Сегодняшний вечер не был исключением. За окном накрапывал мелкий, унылый дождь. В комнате горела только настольная лампа Нэнси, её резкий желтый свет выхватывал из полумрака их склоненные фигуры. — Ничего, — голос Нэнси был глухим от усталости. Она сидела, скрестив ноги, и водила пальцем по карте. — Это тупик. «Urban Horizons» зарегистрирована на Виргинских островах. Фирма-пустышка. Деньги отмываются через три разных банка, прежде чем попасть к реальному владельцу. Я не могу это отследить без ордера, а у меня нет ничего, кроме догадок. Она уронила голову на колени. Её каштановые волосы рассыпались по бумагам. — Мы ходим по кругу. Робин сидела напротив, подперев подбородок рукой. Она уже три часа просматривала микрофильмы городских архивов, которые Нэнси принесла из библиотеки. Её глаза болели от напряжения. — Не совсем по кругу, — возразила она, её голос был хриплым. — Я нашла кое-что. В архивах «Village Voice» за 84-й год. Нэнси медленно подняла голову. В её глазах мелькнул интерес. — Статья про пожар на складе в Бруклине. Официальная версия — короткое замыкание. Но репортер, такой... едкий тип, пишет, что это подозрительно. Через два месяца после пожара землю выкупила компания под названием «Phoenix Estates». И знаешь, кто был в совете директоров? — Дай угадаю, — Нэнси чуть подалась вперед. — Люди, связанные с «Urban Horizons»? — Бинго, — Робин триумфально постучала пальцем по экрану просмотрового аппарата. — Два имени совпадают. Это их почерк, Нэнс. Они делают это давно. Находят ветхую собственность, устраивают «несчастный случай», а потом скупают землю за бесценок. Нэнси взяла у неё лупу и наклонилась к экрану, их головы почти соприкоснулись. Она вглядывалась в мелкий, расплывчатый текст. От Робин пахло пылью старой бумаги, кофе и чем-то неуловимо знакомым — её шампунем. Нэнси почувствовала, как её собственное дыхание сбилось на секунду. — Это зацепка, — прошептала она, скорее себе, чем Робин. — Это хорошая зацепка. Если я смогу доказать связь между «Phoenix» и «Horizons»... Она выпрямилась и потерла виски. Головная боль, которая преследовала её последние два дня, вернулась с новой силой, впиваясь в череп стальными клещами. — Мне нужен кофе. Еще. Она поднялась на ноги, но её качнуло. Комната на мгновение поплыла перед глазами. — Эй, осторожно, — Робин вскочила и подхватила её под локоть, не давая упасть. Её хватка была сильной, уверенной. — Ты когда в последний раз спала? По-настоящему. — Не помню, — честно ответила Нэнси, опираясь на неё. — В субботу? — Сегодня вторник, — констатировала Робин. Её голос был полон беспокойства. Она внимательно посмотрела на лицо Нэнси в свете лампы — на бледную, почти прозрачную кожу, на темные круги под глазами, на лихорадочный блеск в них. — Нэнси, ты себя убиваешь. — Я в порядке. Мне просто нужно... — Никакого кофе, — отрезала Робин. Она мягко, но настойчиво повела её к кровати. — Тебе нужно спать. Прямо сейчас. Расследование никуда не денется. Нэнси хотела возразить, сказать, что у неё нет времени на сон, что она должна работать. Но она была слишком измотана, чтобы спорить. Она позволила Робин усадить себя на край кровати. Сил не было даже на то, чтобы раздеться. Она просто сидела, глядя в одну точку, пока Робин стягивала с неё кеды, а потом деловые брюки, оставляя её в свитере и майке. — Ложись, — скомандовала Робин. Нэнси подчинилась. Она залезла под одеяло, и её тело тут же застонало от облегчения. Матрас казался райским облаком. Робин накрыла её до самого подбородка, подоткнув края. Так, как делала мама, когда Нэнси болела в детстве. Нэнси закрыла глаза. Головная боль чуть отступила, сменившись тупой, пульсирующей тяжестью. Она думала, что Робин сейчас уйдет. Выключит свет и оставит её одну. Но Робин не ушла. Она села на пол рядом с кроватью, прислонившись спиной к матрасу. Нэнси чувствовала вибрацию её тела сквозь пружины. — Что ты делаешь? — пробормотала Нэнси, не открывая глаз. — Сижу, — просто ответила Робин. — Караулю твой сон. Чтобы монстры (или застройщики) не утащили тебя в Изнанку. Нэнси усмехнулась. Это было глупо. Но почему-то от этих слов ей стало спокойнее. Они провели в тишине несколько минут. Нэнси уже проваливалась в дрему, когда Робин снова заговорила. Её голос был тихим, задумчивым. — Знаешь... я думаю, я поняла, почему сбежала из Смита. Нэнси промычала что-то в знак того, что слушает. — Там все было... теоретическим. Мы читали о войнах, о страданиях, о великих идеях. Но это всё было на бумаге. А здесь... — она помолчала. — Здесь мы делаем что-то настоящее. Что-то, что имеет значение. Как тогда, в Хоукинсе. Спасибо тебе за это, Нэнс. Нэнси не ответила. Она уже почти спала. Но эти слова — «Спасибо тебе за это» — проникли сквозь туман усталости и осели где-то глубоко в сердце, согревая его. В какой-то момент, на грани сна и яви, Нэнси почувствовала, как Робин осторожно убирает прядь волос с её лба. Прикосновение было легким, как крыло бабочки, но от него по коже пробежали мурашки. Нэнси не пошевелилась. Она сделала вид, что спит. Но под закрытыми веками её мир больше не состоял из бумаг и схем. Он состоял из ощущения теплых пальцев на своей коже. На следующий день, проснувшись, она обнаружила Робин спящей в кресле у кровати, свернувшись в неудобной позе, с книгой на коленях. И Нэнси поняла, что Робин не солгала. Она действительно караулила её сон. Квинс, Нью-Йорк. Квартира 4В. Вечер. Среда. 17:30 Двенадцать часов сна сотворили чудо. Нэнси открыла дверь квартиры и вошла, чувствуя себя другим человеком. Туман в голове рассеялся, головная боль исчезла, и на её место пришло давно забытое ощущение — энергия. Прошлая ночь, когда Робин практически силой уложила её спать, ощущалась как перезагрузка системы. Нэнси проснулась утром одна, выпила настоящий, свежесваренный кофе (Робин, оказывается, купила кофемолку и приличные зерна) и поехала в редакцию, чувствуя себя способной свернуть горы. День прошел на удивление продуктивно. Она игнорировала сексистские шутки коллег, написала очередную унизительную статью про приют для животных за сорок минут, а остальное время провела в архиве, раскапывая старые дела о банкротстве, связанные с компанией «Phoenix Estates». Она нашла еще одну ниточку. Тонкую, но вполне реальную. Она вернулась домой раньше обычного. Солнце только начало клониться к закату, окрашивая небо в нежно-розовые тона. Она вошла в квартиру с горящими глазами и боевым настроем. — Бакли, ты здесь? — крикнула она, бросая сумку на стул. — Я нашла кое-что! Их юристом в 84-м был тот же парень, что сейчас ведет дела «Urban Horizons»! Это прямое доказательство связи! Ответа не было. Нэнси прошла в комнату. Робин сидела на полу у окна, спиной к ней, и смотрела на улицу. В ушах у неё были наушники плеера, из которых доносилось тихое, меланхоличное бренчание гитары. Она раскачивалась в такт. — Робин! — Нэнси подошла и тронула её за плечо. Робин вздрогнула и сняла наушники. — О, ты уже вернулась. Рано. — Я не могла больше сидеть в редакции. У меня есть идея. Давай разложим все наши материалы по хронологии, может, мы увидим... — Нет. Слово было сказано тихо, но твердо. Нэнси замерла. — Что «нет»? — Нет, — повторила Робин, вставая. Она посмотрела на Нэнси — не на журналистку, а на человека. — Никакой хронологии. Никаких юристов. Никаких бумаг. Сегодня — всё. — Но мы на пороге прорыва! — запротестовала Нэнси, её боевой запал сталкивался с неожиданным сопротивлением. — Прорыв подождет, — Робин подошла и мягко, но настойчиво взяла Нэнси за плечи, разворачивая её от стола к двери. — Я не для того вчера играла в заботливую медсестру и караулила твой сон, чтобы ты сегодня же вечером снова довела себя до состояния выжатого лимона. Ты спала. Ты поела. А теперь мы идем гулять. — Робин, я не хочу гулять! Я хочу работать! — А я хочу, чтобы моя подруга не упала в обморок от истощения у меня на глазах, — парировала Робин. Она взяла со стула свою кожаную куртку и протянула Нэнси её пальто. — Поверь мне. Тебе это нужно больше, чем любая зацепка. Нэнси смотрела на неё — на её упрямое лицо, на беспокойство в глазах. Она была готова спорить, готова доказывать, что отдых — это непозволительная роскошь. Но что-то в спокойной уверенности Робин обезоруживало. Она заботилась. По-настоящему. Не потому что так надо, а потому что хотела. — Пять минут, — сдалась Нэнси. — Если через пять минут мне станет скучно, мы возвращаемся. — Десять, — поторговалась Робин, её глаза заблестели. — Идет. Она повела её не к метро. Она повела её вглубь квартала, через узкие проулки, пахнущие осенней листвой и сырым бетоном. Они остановились у неприметного шестиэтажного дома из красного кирпича. — Это что, свидание вслепую с твоим новым знакомым? — с сарказмом спросила Нэнси. — Лучше, — ответила Робин. — Это мой личный храм тишины. Она провела Нэнси через скрипучую дверь на задний двор и указала на ржавую пожарную лестницу, змеей уходящую вверх по стене. — Альпинистские навыки не требуются, но советую не смотреть вниз. Подъем был шатким и скрипучим. Нэнси лезла первой, чувствуя, как её ладони пачкаются в ржавчине. На последнем пролете Робин подсадила её, и они выбрались на плоскую, залитую гудроном крышу. И Нэнси замерла, забыв, как дышать. Они были на вершине мира. Отсюда, с высоты шестого этажа, открывался вид, который невозможно было купить ни за какие деньги. Впереди, через темную ленту Ист-Ривер, горел и переливался огнями Манхэттен. Небоскребы, похожие на иглы из света, пронзали фиолетовое вечернее небо. Солнце уже село, но на горизонте еще алела тонкая, раскаленная полоса, словно бог чиркнул спичкой и забыл её потушить. Шум города отсюда был еле слышен — далекий, приглушенный гул, похожий на шум прибоя. — Ого, — было единственное, что смогла вымолвить Нэнси. — Ага, — Робин подошла к краю и села на невысокий каменный парапет, беззаботно свесив ноги в пустоту. — Я нашла это место на второй день. Когда мне становится слишком шумно в голове, я прихожу сюда. Отсюда всё кажется... проще. Нэнси осторожно села рядом, держась за парапет. Высота вызывала головокружение, но оно было приятным. Они сидели молча, глядя, как загораются новые огни в окнах далеких небоскреберов. Ветер был холодным, он трепал их волосы, забирался под одежду, заставляя сидеть ближе друг к другу. — Спасибо, что вытащила меня, — сказала Нэнси тихо, не глядя на Робин. — Мне это было нужно. — Ты бы сама не пошла, — так же тихо ответила Робин. — Ты бы сидела там, пока не упала бы лицом в свои бумаги. — Я боюсь проиграть, Робин, — вдруг призналась Нэнси. Слова полились сами, горькие и честные. — Я поставила всё на эту работу. На этот город. Я бросила всё, что знала. Если я провалю это расследование... если они победят... то всё это было зря. Мой переезд, наше расставание с Джонатаном, это одиночество... Всё будет бессмысленным. Она обхватила себя руками. — Я не боюсь их угроз. Я боюсь стать никем. Робин молчала, давая ей выговориться. Потом она сказала: — Ты никогда не будешь никем, Нэнс. Потому что ты боец. Ты не можешь не бороться. Это в твоей крови. Ты просто... забыла, что даже бойцам нужен отдых. — А ты? — Нэнси повернулась к ней. — Чего боишься ты? Робин смотрела на огни Манхэттена. В её глазах отражался целый город. — Я боюсь, что у меня нет цели. Что я просто набор случайных навыков и дурацких шуток. Я смотрю на этот город, на всех этих людей, которые куда-то бегут, что-то строят, чего-то хотят... А я ничего не хочу. Я просто... существую. И мне страшно, что я так и буду плыть по течению, пока однажды не утону. Нэнси смотрела на неё. На её серьезный профиль, очерченный на фоне фиолетового неба. На то, как ветер перебирает её короткие волосы. На уязвимость в её голосе. И вся её собственная тревога, весь её страх показались ей незначительными по сравнению с желанием утешить. Защитить. Она протянула руку и накрыла ладонью руку Робин, лежавшую на парапете. Рука Робин была ледяной. Она вздрогнула, но не отдернула её. Наоборот, её пальцы переплелись с пальцами Нэнси. Крепко. Разговор иссяк. Слова были больше не нужны. Они просто сидели, держась за руки, плечом к плечу, и смотрели на умирающий день. Тишина между ними больше не была неловкой. Она была полной. Насыщенной. Нэнси повернула голову. Ей нужно было что-то сказать. Что-то важное. Что-то, что могло бы всё объяснить. Но когда она посмотрела на Робин, все слова застряли в горле. Её взгляд упал на губы Робин. В свете далеких огней они казались темнее, мягче. Чуть приоткрытые, словно в ожидании. Нэнси вспомнила их вкус — соль, лайм, холодная вода. Но это было тогда. Пьяный импульс. Ошибка. А сейчас? Сейчас не было ни алкоголя, ни жары. Были только холодный ветер, высота и оглушительная правда, которая вдруг стала очевидной. Всё, что она так долго отрицала, всё, от чего бежала, всё, что пыталась запереть в самых дальних уголках своего рационального мозга, — всё это обрушилось на неё разом. Это была не дружба. Не благодарность. Не партнерство. Это было нечто большее. Нечто пугающее и прекрасное. Робин, должно быть, почувствовала перемену в ней. Она медленно повернула голову. Их глаза встретились. Робин увидела. Она увидела всё во взгляде Нэнси — и куда именно был направлен этот взгляд. Дыхание Робин сбилось. Она замерла, её рука в руке Нэнси напряглась. В её глазах мелькнула паника, но за ней — робкая, невозможная надежда. Пауза растянулась до бесконечности. Весь Нью-Йорк, казалось, затаил дыхание, ожидая, что произойдет. И тогда Нэнси, подчиняясь единственному инстинкту, который имел сейчас значение, подалась вперед. Она двигалась медленно, давая Робин тысячу шансов отстраниться, отвернуться, сказать «нет». Но Робин не двигалась. Она смотрела, её зрачки расширились, поглощая свет города. Нэнси коснулась губ Робин своими. На этот раз не было ни неловкости, ни спешки. Это был поцелуй, полный осознанности. Губы Робин были холодными от ветра, но мягкими. Нэнси нежно, почти благоговейно, провела своей нижней губой по её, а потом чуть усилила нажим, приоткрывая рот. Она почувствовала, как Робин выдохнула — дрожащий, прерывистый выдох, словно она держала его в себе целую вечность. И ответила. Поцелуй был медленным, томным, тягучим. Исследованием. Нэнси отпустила руку Робин, чтобы обхватить ладонями её лицо. Кожа под пальцами была холодной, но под ней чувствовался жар. Большие пальцы поглаживали скулы. Робин, в свою очередь, положила руки на талию Нэнси, притягивая её ближе, так что их тела соприкоснулись. Через слои одежды они чувствовали тепло друг друга. Языки встретились — робко, потом смелее. Это был танец, полный нежности и накопившегося голода. Нэнси пробовала Робин на вкус, пытаясь запомнить каждую деталь — привкус чего-то мятного, её уникальный, чуть горьковатый вкус. Робин отвечала с такой самоотдачей, с такой отчаянной нежностью, что у Нэнси закружилась голова. Они отстранились друг от друга, чтобы перевести дыхание. Лбы соприкасались. Они тяжело дышали, выпуская в холодный воздух облачка пара. Они смотрели друг другу в глаза. И в них больше не было вопросов. — Нэнс... — прошептала Робин. Голос был хриплым, сдавленным. — Молчи, — выдохнула Нэнси. Она не хотела слов. Слова всё испортят. Словам нужно будет давать определение, анализировать их. А чувства... чувства нужно было просто чувствовать. Она поцеловала её снова. На этот раз поцелуй был глубже, требовательнее, полным обещаний и невысказанных признаний. Она целовала её так, словно пыталась наверстать все упущенные месяцы, все проигнорированные взгляды, все недосказанные слова. Когда они, наконец, оторвались друг от друга, небо было уже совершенно черным, а Манхэттен сиял так ярко, словно все звезды спустились с небес и запутались в его улицах. Они посмотрели друг на друга. Растерянность. Шок. И абсолютная, кристально чистая уверенность в том, что их мир только что изменился. Навсегда.