Полудрём

Тэхён рос вместе с братьями Чон. В огромном особняке, где его отец верой и правдой служил главе клана. Чонгук и Хосок были принцами этого маленького, жестокого королевства, а Тэхён — милой игрушкой, с которой они играли с детства. Сначала это были щипки за щеки, дерганье за волосы, прозвище «котенок». С годами взгляды стали тяжелее, прикосновения — продолжительнее, а слова — опаснее. Теперь Чонгуку двадцать один, Хосоку — двадцать три. И их «право» на него стало не детской игрой, а законом улиц, которые им принадлежали. Тэхён был тем, кого описывают в поэзиях: хрупкие черты, большие, как у олененка глаза, в которых читалась вся его нежная, ранимая душа. Красота, которая привлекала взгляды и была его проклятием. Именно она сделала его мишенью. Поэтому свидание с Минсо, простым и добрым бетой из его школы, было актом немыслимого мужества. Несчастный мальчик трясущимися руками поправлял очки и говорил комплименты, а Тэхён, затаив дыхание, пытался поверить, что такое возможно. Что он может сидеть в кафе, улыбаться, и его не найдут. Но они нашли. Всегда находили. Дверь вырвали с петель. На пороге, заливая собой весь свет с улицы, стояли они. Чонгук в расстегнутой куртке, с диким огнем в глазах. Хосок — в безупречном пальто, холодный и расчетливый, как сканер, считывающий происходящее. Ужас подступил к горлу Тэхёна. Его рука инстинктивно потянулась к рукаву Минсо. — Ну-ну, что это у нас? — голос Чонгука прогремел, как выстрел. Все в кафе замерли. — Наш котёнок выгуливает себя без спросу? Они подошли к столику. — Чонгук-ссэм, Хосок-ссэм... Мы просто… — Я не с тобой разговариваю, — Чонгук даже не взглянул на омегу. Его взгляд был прикован к бледному, как полотно, Минсо. — Ты. Кто ты такой? — Я… мы просто одноклассники… — запинаясь, проговорил Минсо. — Он не сделал ничего плохого! — взвизгнул Тэхён, пытаясь встать, но Хосок властной рукой надавил ему на плечо, усаживая обратно. — Тихо, Тэхён-а. Взрослые разговаривают. Ты же знаешь правила. Ты под нашей защитой. Твоя невинность… принадлежит клану. Тратить ее на случайных проходимцев — предательство. — Хватит! — Ах ты, сука… — прошипел Чонгук. Чонгук рывком поднял Минсо со стула за воротник и со всей силы врезал ему кулаком в лицо. Раздался отвратительный хруст. Крик. Звон падающей посуды. — Нет, Чонгук! Блядь, прекрати эту хуйню! — завопил Тэхён, пытаясь броситься вперед, но Хосок обхватил его сзади, железной хваткой прижав к себе. — Даже не думай. — его губы почти касались уха Тэхёна, а голос был спокоен. Чонгук, не обращая внимания на хныканье и кровь, методично избивал беззащитного бету. Каждый удар отзывался в Тэхёне острой болью. Он рыдал, вырывался, умолял, но Хосок держал его крепко, не давая даже отвернуться. — Смотри, Тэхён-а, что бывает с теми, кто смеет к тебе прикасаться. Ты — не для них. Когда Минсо обмяк на полу, тихо стеная, Чонгук вытер окровавленные костяшки о брюки и фыркнул. — Выбросьте это, — кивнул он в сторону официантов, застывших в ужасе. Потом повернулся к Тэхёну. Его взгляд был темным, голодным, без капли раскаяния. — А ты… с нами. Хосок, не выпуская омегу, потащил к выходу. Тэ сцепился за дверной косяк, но его пальцы были слабы. Затолкали на заднее сиденье черного внедорожника. Хосок сел рядом, удерживая его тонкое запястье в своей ладони. Чонгук завел мотор. — Зачем? Я же ничего не сделал… Просто хотел… — Ты хотел не того, что положено тебе. Мы растили тебя на виденье. Ты — самый прекрасный омега в Сеуле. И должен принадлежать самым сильным. Это естественный порядок вещей. — Я не хочу! Мне не нужны вы! Мне не нужен ваш «порядок»! Вы можете сделать со мной что угодно, но заставить хотеть этого — никогда! Чонгук резко дернул руль, и машина рванула с места. — О, маленький омега заговорил, — усмехнулся он, глядя в зеркало заднего вида на его заплаканное лицо. — Мы это исправим. Твое «хочу» или «не хочу» нас не интересует. Интересует только «будет». Тэхён смотрел в темное стекло, на мелькающие огни чужого, принадлежащего им города. Его тело трясло от страха и унижения. Но где-то там, в самой глубине, под слезами и болью, эта искорка не гасла. Сила духа. Ее не сломить за один вечер. Но ее можно попытаться сломать. И братья Чон явно были полны решимости попробовать. Охота, о которой они говорили в детстве, только что перешла в новую, ужасающую фазу. А он, их избранная добыча, должен был найти в себе силы не просто выжить, но и сохранить себя. Что казалось почти невозможным Внедорожник братьев Чон остановился у скромного дома Дохвы. Хосок вышел первым, открыл дверь и вывел Тэхёна. Омега почти не шел — его ноги подкашивались, а тонкая дрожь не отпускала плечи. Хосок вел его, как вещь, рука на спине не столько поддерживала, сколько направляла. Дохва открыл дверь, увидев бледное, залитое слезами лицо племянника и невозмутимые лица наследников клана, его сердце упало. Он отступил, пропуская их внутрь. Братья вошли, как хозяева. Чонгук грузно опустился на диван в гостиной, развалившись, Хосок сел напротив, в кресло, приняв позу делового человека. Тэхён замер у порога, не решаясь двигаться дальше. Дохва стоял рядом с ним, пытаясь своим присутствием создать хоть какую-то защиту. — Садитесь, — сказал Хосок, указывая взглядом на свободный стул. — Нам нужно обсудить вопиющую безответственность, Дохва-ссан. Дохва осторожно подвел Тэхёна к стулу и сел рядом. Мальчик сжался в комок, не поднимая глаз. — Безответственность? — Ваш племянник, — начал Хосок, складывая пальцы домиком, — сегодня вечером находился на свидании. В публичном месте. С бетой. Вы понимаете, что это означает? — Это означает, что шестнадцатилетний подросток пошел выпить капучино с одноклассником. Я доверяю Тэхёну. Он умный и осторожный мальчик. Чонгук фыркнул, но Хосок поднял руку, призывая к тишине. Его спокойствие было страшнее любой ярости. — Ваше доверие тронуто, но оно слепо. Тэхён омега. Более того, он омега, на которого клан Чон имеет давние и четкие виды. И ваше попустительство — это не забота, это преступная халатность. Вы позволяете ему «шляться», как вы выразились, будто хотите, чтобы он побыстрее избавился от невинности с первым встречным. — Я не… мы не… — Мы проявили терпение. Мы понимаем, что ему нужно время. Именно поэтому мы оставили его с вами, дав вам шанс подготовить его к своей роли, обеспечить его безопасность. Но что мы видим? Он на свидании. Чонгук не выдержал. — Если бы мы не пришли, твой нежный племянничек уже стонал бы под этим ничтожеством! А ты, его благостный папочка, вилял бы хвостом и радовался, что он «социализируется»! — Он не сделал бы ничего плохого! — выдохнул Дохва, сжимая кулаки на коленях. Хосок вздохнул разочарованный. — Он принадлежит нам, Дохва. Это решено. Его непослушание — это оскорбление. Его доступность для других — прямое неуважение. И ваше потворство этому — причина, по которой мы здесь. Он помолчал, давая словам проникнуть глубже. — Если подобное повторится, мы будем вынуждены забрать его. Не только из этого дома. Мы изолируем его. Школа, друзья, вы — все это станет для него недоступно. Он будет ждать своего часа там, где мы сочтем нужным. Тэхён, до этого момента сидевший как статуя, резко вскинул голову. — Нет… как ты можешь такое говорить! Чонгук посмотрел на него, и жесткие черты его лица смягчились карикатурной, пугающей нежностью. — Подойди сюда, малыш. Тэхён неуверенно посмотрел на Дохву. Тот с бессильной болью в глазах отвел взгляд. Сердце омеги бешено колотилось. — Тэхён. Ко мне. Сейчас же, — голос Чонгука не повысился, но в нем прозвучала такая неоспоримая команда, что Тэхён поднялся как марионетка. Медленно, он подошел к дивану. Чонгук протянул руку, схватил его за тонкое запястье и рывком усадил к себе на колени. Тэхён попытался вырваться, но мускулистая рука альфы легко обвила его талию, прижимая к твердой груди. — Тсс, тсс, все хорошо, — заворковал Чонгук, большой рукой погладил Тэхёна по мокрому от слез лицу, грубо вытирая слезы. — Испугался? Не надо бояться. Мы же не сделаем тебе ничего плохого. Мы хотим для тебя только самого лучшего. Его пальцы впились в волосы омеги, сжимая их в кулаке, не больно, но так, чтобы контролировать каждое движение его головы. Дохва вскочил, но Хосок одним ледяным взглядом заставил его застыть на месте. Он мог только смотреть, как его хрупкий, как фарфоровая кукла, племянник сидит на коленях у мускулистого альфы. — Но для этого ты должен быть послушным мальчиком, — продолжал Чонгук. — Покорным. Ты принадлежишь нам. Разве это не очевидно? Позволять другим трогать себя, думать о тебе… это оскорбляет нас. И когда мы оскорблены, мы можем разозлиться. А ты не хочешь, чтобы мы злились, правда? Тэхён потряс головой, чувствуя, как от этого движения больно дергаются волосы в кулаке Чонгука. — Вот и умница. Ты думаешь, что уже взрослый? Что готов к отношениям? К альфе? К тому, чтобы твоим телом владели? Так вот они, альфы. Мы здесь. И мы с радостью возьмем то, что нам принадлежит по праву. Он сильнее сжал пальцы в волосах Тэхёна, надавив на его затылок, заставляя откинуть голову назад. И прежде чем омега успел понять что происходит, Чонгук прижался губами к его губам. Поцелуй был не просьбой и не лаской. Это было вторжение. Глубокое, властное, заявляющее о собственности. Тэхён замер, глаза широко распахнулись от шока, потом он забился, издавая подавленные звуки протеста. Но рука на его затылке была железной. Чонгук оторвался от губ, оставив их покрасневшими и влажными. Тэхён задыхался, слезы текли по его щекам беззвучно. — Это твое будущее. Смирись с этим. Он легко поднял Тэхёна с колен и поставил перед собой, как куклу. Омега стоял, пошатываясь, не в силах поднять взгляд. — Надеюсь, теперь все ясно, — сказал Хосок, вставая. — Повторения не будет. Иначе последствия будут необратимы. Идем, Чонгук. Братья ушли, оставив в доме тяжелую, гнетущую тишину, нарушаемую лишь прерывистыми всхлипами Тэхёна. Он упал на колени, обхватив себя руками, словно пытаясь стереть с кожи прикосновения и вкус, которые теперь, знал, будут преследовать его всегда. Дохва бросился к нему, обнял, но утешить было уже невозможно. Границы были не просто установлены. Они были грубо, жестоко нарушены. И пугало не только насилие, но и эта извращенная ласковость, смешавшая угрозу и обещание «хорошего» в один ужасающий коктейль.

***

Тэхён сидел на кровати, подтянув колени к подбородку, завернувшись в слишком большой халат. Его волосы, еще влажные, темными прядями падали на лоб. Он не плакал. Он просто смотрел в одну точку на стене, лицо было бледным и пустым, словно после него вымыли всю жизнь. Только легкая дрожь в плечах выдавала шок, который все еще бушевал внутри. — Сынок… — тихо сказал Дохва, опускаясь на край кровати. Тэхён не ответил, не повернулся. Дохва обнял его за плечи. Тело омеги было напряжено, как струна, но он не вырвался. Просто обмяк в этом объятии, будто все силы ушли на то, чтобы дышать. — Прости меня. Прости, что я ничего не могу сделать. Прости, что я такой слабый. Прости… за все это. Тэхён молчал. Потом его тонкие пальцы вцепились в ткань халата Дохвы, не в силах удержать собственную дрожь. — За что ты просишь прощения? Ты единственный, кто со мной остался. — Почему ты пошел на свидание, Тэхён-а? — спросил Дохва мягко, поглаживая его по спине. — Ты же знал, чем это может кончиться. — Минсо просто друг. А у меня… у меня почти нет друзей, пап. Все знают. Все в школе, во всем районе… все знают, что я «их» омега. Со мной боятся даже говорить. Только Чимин, но он… он как ураган. Ему нужно бегать, драться, шуметь. А мне… мне нельзя. Мне «не положено». И я его только сковываю. А сегодня… сегодня у нас был урок по биологии. Про альф и омег. Про… физиологию. Он замолчал, и его тело снова напряглось. — Один омега специально задавал тупые вопросы. Смотрел на меня и улыбался. Спросил, правда ли, что… что половой орган доминантных альф, как у Чонгука и Хосока, больше, чем у обычных. Учительница покраснела, но ответила: «Да, размер часто коррелирует с доминантным статусом и уровнем гормонов». А он такой… кивает, смотрит на меня и улыбается. Потом спрашивает: «А если омега принадлежит двум таким альфам… это же, наверное, ужасно? Когда тебя имеют двое. Одновременно. Наверное, разорвать можно?» Дохва застыл, чувствуя, как леденеет его собственная кровь. — Я вскочил и ударил его. Изо всех сил. Учительница закричала, оттащила меня. Отправила в медпункт, дала успокоительное. Сказала не обращать внимания на провокации. Не обращать внимания… — он горько фыркнул, всхлипывая. — Но ведь это правда, пап. Каждой твари — по паре. А я… я кому? Двум? Как вещь на двоих? Он повернулся, наконец, посмотрел на Дохву глазами, полными такого первобытного ужаса, что тому стало физически больно. — Я боюсь, папочка. Я каждый день просыпаюсь и боюсь, что этот день настал. Что они придут и… заберут. То, что сегодня сделал Чонгук… это только начало. И я знаю, что не смогу отказать. Что этот день рано или поздно наступит. И что после него… меня не станет. Останется только то, что им нужно. Он разрыдался пряча лицо в плече Дохвы. Тот мог только крепче обнять его, целовать в макушку, шептать бессмысленные слова утешения, зная, что они — ложь. Защитить он его не мог. Спасти — тоже. Он мог только быть здесь. Пока его мальчика не забрали навсегда. А за окном дождь стучал по стеклу, словно отсчитывая время до того самого дня, который Тэхён боялся больше всего на свете. Дня, когда его красивая, хрупкая клетка окончательно захлопнется.