Полудрём

Чонгук сказал это перед уходом, будто между делом: «Мы уезжаем на неделю. По делам». И бросил взгляд на Тэхёна — быстрый, колючий, от которого тот внутренне сжался. «Не скучай». Неделя. Тэхён не знал, радоваться или нет. С одной стороны — передышка. Можно выдохнуть, не ждать каждый вечер шагов у двери, не вздрагивать от звонка телефона. С другой — эти слова о пентхаусе, сказанные в тот вечер, застряли под кожей, и сколько Тэхён ни пытался их забыть, они возвращались. Каждый раз, когда он закрывал глаза. Каждый раз, когда оставался один. Чимин заметил что-то на второй день. — Ты какой-то дерганый, — сказал он, когда они сидели в столовой. Тэхён ковырял рис, хотя есть не хотелось. — Случилось что? — Ничего. — Врешь. Тэхён промолчал. Чимин посмотрел на него, хотел надавить, но передумал. Только положил на поднос Тэхёна яблоко — зеленое, твердое, какое тот любил. — Съешь, — сказал. — А то совсем таешь. Тэхён взял яблоко, но есть не стал. Вертел в пальцах, смотрел, как бликует кожура. В четверг вечером он не выдержал. Дохва сидел в гостиной, смотрел новости по телевизору, пил чай. Тэхён спустился в пижаме, волосы еще влажные после душа, и остановился в дверях. Дохва поднял голову, увидел его лицо и сразу убавил звук. — Садись, — сказал, кивая на диван. — Что стряслось? Тэхён сел рядом, но не откинулся на спинку — сидел прямо, сцепив пальцы на коленях. Молчал. Дохва ждал. Он умел ждать — за годы жизни с племянником научился, что Тэхёна нельзя торопить. Слова приходят сами или не приходят вовсе. — Дядя, — начал Тэхён. Голос сел, пришлось прокашляться. — В тот вечер… когда они приходили. Чонгук сказал кое-что. Дохва поставил кружку на стол. — Что сказал? — Сказал, что они заберут меня к себе. На пентхаус. — Тэхён произнес это быстро, чтобы перестать наконец держать в себе. — Сказал, что я буду… обслуживать их. Обоих. В гостиной повисла тишина. Телевизор работал без звука — на экране мелькали какие-то люди, что-то показывали, но Дохва не смотрел. Он смотрел на Тэхёна, и лицо у него было такое, будто его ударили. — Я не знаю, что это значит, — продолжал Тэхён, и голос его дрогнул, но он заставил себя говорить дальше. — Может, они просто запугивают. Может, на самом деле не собираются. Но если собираются… — Он поднял глаза. — Ты же можешь с ними поговорить? Ты же знаешь их отца, ты работал на клан. Может, ты сможешь их отговорить? Объяснить, что я не хочу. Что я не готов. Что я вообще… Он не договорил. Слова кончились. Дохва молчал долго. Так долго, что Тэхён уже начал жалеть, что заговорил. — Ты хочешь, чтобы я поговорил с братьями Чон, — сказал наконец Дохва. Не вопрос — констатация. — Да. — И что я им скажу? — Дохва посмотрел на него в упор. — «Оставьте мальчика в покое, он не хочет»? Ты думаешь, они меня послушают? — Но ты же… — Я знаю их отца, — перебил Дохва, и голос его зазвучал жестче. — Сынрин — человек слова. Если он сказал, что ты назначен братьям — значит, так и будет. Я могу прийти, могу поговорить. Но ты должен понимать: я не смогу их переубедить, если они уже приняли решение. Тэхён сжал пальцы так, что побелели костяшки. — А если они еще не приняли? Если это просто слова? — Он посмотрел на Дохву почти с мольбой. — Может, если ты скажешь им, что я не хочу, что я слишком молод, что мне еще учиться… может, они передумают? Они же не звери. Дохва посмотрел на него долгим взглядом. Встал, прошелся по комнате, остановился у окна. За стеклом темнел ноябрьский вечер, фонари разгоняли тьму, но не до конца. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я поговорю с ними. Когда вернутся. — Правда? — Правда. — Дохва обернулся. — Но ты должен понять, Тэхён-а. Клан — это не лавка с фруктами. С ними нельзя договориться, как с соседом. Я могу попробовать, но обещать ничего не могу. Тэхён кивнул. Знал, что Дохва прав. Но даже попытка была лучше, чем ничего. — Спасибо, — сказал он тихо. Дохва подошел, положил руку ему на макушку — тяжелую, шершавую ладонь. Тэхён не отстранился. — Иди спать, — сказал Дохва. — Разберемся. --- В пятницу после школы пришел Чимин. Дохва еще не вернулся с работы, и они расположились в комнате Тэхёна — на полу, на мягком ковре. Чимин притащил с собой целый арсенал: пузырьки с лаком, пилочки, баночку с блестками. — Садись, — скомандовал он, усаживаясь по-турецки. — Сегодня ты — мой холст. — А если я не хочу быть холстом? — Тогда ты будешь моей моделью для отработки техники. Выбирай. Тэхён усмехнулся и опустился напротив. Чимин взял его руку, принялся обрабатывать ногти. Работал сосредоточенно, покусывая губу, когда выводил линию. — Слушай, — сказал Чимин, не поднимая глаз. — А можно спросить? — Ты уже спрашиваешь. — Не ерничай. — Чимин шлепнул его по пальцам. — Я серьезно. Как так вышло, что ты… ну. Стал их? Тэхён молчал. Смотрел на свои пальцы в руках Чимина, на розовый лак, который друг уже начал наносить на мизинец. — Не хочешь — не говори, — добавил Чимин быстро. — Просто я… хочу понять. Чтобы помочь, если смогу. — Мой отец работал на клан, — сказал Тэхён. Голос прозвучал ровно, будто речь шла о чужой жизни. — После того как мама умерла, он остался один. Денег не было, няню нанять не на что. Вот и брал меня с собой в особняк. Каждый день. — В особняк Чонов? — Да. — Тэхён помолчал. — Старший господин заметил меня, сказал отцу, чтобы привозил почаще. Что я буду играть с его детьми. — С Чонгуком и Хосоком? — С ними. Чимин на секунду замер, потом продолжил красить. — И как они? — Сначала нормально. — Тэхён усмехнулся. — Чонгук таскал меня за собой везде. Показывал особняк, кормил печеньем, защищал от чужих детей. Хосок был старше, ему больше нравилось читать. Он сажал меня на колени и учил буквам. Сказки читал. Я думал… я думал, они ко мне по-доброму. — А потом? — Потом они уехали в Штаты. На два года. Чимин кивнул, заканчивая с мизинцем, взялся за безымянный. — А когда вернулись… — Когда вернулись, все изменилось. — Тэхён посмотрел в окно. Дождь стучал по стеклу, размывая огни города. — Хосок стал холодным. Смотрит так, будто взвешивает. А Чонгук… в Чонгуке появилось что-то тяжелое. Он всегда был вспыльчивым, но раньше злился по-детски. А теперь… Он не договорил. — Они сразу сказали, что хотят, чтобы ты стал их омегой? — спросил Чимин. — Не сразу. Через месяц. Пришли к отцу и сказали. — Тэхён усмехнулся. — Я тогда попытался отказаться. Сказал, что не хочу. Что они мне никто. — И что они? — Засмеялись. Сказали, что отказ не принимается. А через неделю Сынрин вызвал отца и объявил, что клан принял решение. Меня назначают братьям. Чимин перестал красить. Положил кисточку, посмотрел на Тэхёна. Глаза у него блестели — то ли от лака, то ли от чего-то еще. — А ты? — спросил он тихо. — Ты что? — Я попытался поговорить с Чонгуком. — Тэхён сцепил пальцы. — Думал, может, он помнит. Как мы играли. Как он меня защищал. Думал, если поговорить по-хорошему, он поймет. — И понял? Тэхён покачал головой. — Сказал, что я вырос и должен понять, как устроен мир. Чимин молчал. Потом взял его руку — не ту, которую красил, а другую, сжатую в кулак, — и осторожно разжал пальцы. — А ты сам что думаешь? — спросил он. — Я думаю, что хочу сбежать, — сказал Тэхён, и голос его дрогнул. — На край света. Куда-нибудь, где их нет. Где меня никто не знает. Где я могу просто… жить. Он замолчал, потом добавил тише: — Но бежать некуда. И не к кому. Чимин сжал его пальцы. Сильно, почти до боли. — Ты не один, — сказал он. — Я здесь. Тэхён посмотрел на него. На его красные уши, на упрямо сжатые губы, на дрожащие пальцы, которые все еще держали его руку. Чимин боялся. Тэхён видел это — по тому, как напряжены его плечи, как он старается не смотреть в сторону двери. Но он был здесь. Сидел на полу в комнате Тэхёна, красил ему ногти розовым лаком и говорил, что он не один. — Спасибо, — сказал Тэхён. Чимин кивнул, отпустил его руку, взял кисточку. — Давай другую руку — сказал он, и голос его прозвучал почти обычно. — Ты мне потом за это должен будешь. Две порции пирожных, не меньше. Тэхён усмехнулся. Протянул руку. Дождь за окном все шел, и комната пахла лаком и ванилью, и Чимин ворчал что-то о неровных линиях, но не переставал красить. А Тэхён смотрел на свои пальцы, которые постепенно становились розовыми, и думал: может, Дохва сможет их отговорить. Может, они передумают. Может, все еще будет хорошо. Он хотел в это верить.

***

Утро в особняке Чон встречало Чонгука головной болью, сухостью во рту и смутными обрывками вчерашнего вечера. Он помнил виски, помнил громкий смех в баре, помнил, как привел кого-то домой. Кого — не помнил. И сейчас, когда свет утра пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, разрезая комнату на полосы, он лежал на спине, щурился и пытался собрать себя по кускам. Рука, коснувшаяся его груди, была чужой. Чонгук дернулся, сел. Рядом, сбив ворох простыней, спал омега. Молодой, незнакомый, с размазанной тушью под глазами и засосом на шее, который Чонгук не помнил, чтобы ставил. Голый, раскинувшийся на его постели как у себя дома. — Какого хрена, — выдохнул Чонгук, откидывая одеяло. Омега заворочался, промычал что-то нечленораздельное, но не проснулся. Чонгук смотрел на него несколько секунд, пытаясь вспомнить хоть имя, хоть лицо из вчерашнего вечера — ничего. Только виски, только темнота бара, только чужие руки, которые он сам, кажется, искал. — Твою мать. Он встал, прошел в ванную, плеснул в лицо ледяной водой. В зеркале отразился помятый, злой, с красными глазами. Он смотрел на себя и думал о Тэхёне. О том, что тот, наверное, никогда не позволил бы себе такую — размазанную тушь, чужая постель, незнакомое тело. Тэхён пах чистотой, мылом и чем-то сладким, детским, отчего у Чонгука сжималось внутри. Он вышел из ванной, натянул джинсы, стянул с кресла рубашку. Омега на кровати все еще спал, и Чонгук даже не вспомнил, как его зовут, когда вышел из комнаты, оставив дверь открытой. В коридоре столкнулся с Хосоком. Старший брат стоял, прислонившись к стене, с чашкой кофе в руке, и смотрел на него с легкой усмешкой. Белая рубашка, идеально выглаженные брюки — Хосок всегда выглядел так, будто только что вышел из рекламного каталога. Даже в восемь утра. — Выспался? — Иди в жопу, — буркнул Чонгук, проходя мимо. Хосок не обиделся. Пошел следом, неспешно, отпивая кофе. — Твой гость, кажется, еще не ушел. — Сам разберется. — Уверен? По-моему, он без сознания. Чонгук остановился, развернулся. Хотел сказать что-то резкое, но Хосок смотрел на него спокойно, и этот взгляд действовал лучше любого холодного душа. — Я вечером ужинаю с Тэхёном, — сказал Хосок, меняя тему. — Заберу его, посидим в ресторане. Чонгук напрягся. — Зачем? — Затем, что пора начинать нормальные отношения. — Хосок сделал глоток. — Нельзя все время только давить. Иногда нужно показать, что мы не звери. — Он все равно будет сопротивляться. — Пусть. — Хосок пожал плечами. — Я хочу, чтобы он понял: мы не враги. По крайней мере, не должны ими быть. Чонгук хотел сказать что-то еще, но передумал. Прислонился к стене, потер лицо руками. — Я на этой неделе с отцом уезжаю, — сказал он глухо. — Собрание кланов. — Знаю. — Может, недели на две. — Значит, у меня будет время поработать с ним одному. — Хосок улыбнулся, но в улыбке не было тепла. — Удачи тебе, Гукки. Чонгук кивнул, не поднимая глаз. Хосок прошел мимо, легонько хлопнул его по плечу. Когда шаги стихли, Чонгук еще долго стоял, глядя в пол, думая о том, что Тэхён сегодня будет ужинать с Хосоком. Один на один. Без него. И от этой мысли внутри закипало что-то темное, липкое, что он не умел называть иначе, чем злостью.

***

Особняк Чонов, родовое гнездо, встречал Хосока тишиной. Сынрин уехал еще утром — забрал Чонгука, и теперь в огромном доме остались только слуги, которые двигались бесшумно, как тени, и запах старого дерева, въевшийся в стены за десятилетия. Хосок прошел в кабинет отца, сел в его кресло — массивное, кожаное, с высокой спинкой, — и некоторое время просто сидел, глядя на портрет деда на стене. Старый Чон смотрел на него тяжелым взглядом, и Хосок усмехнулся чему-то своему. — Я делаю все правильно, — сказал он портрету. — Так, как ты учил. Портрет молчал. Хосок достал телефон, набрал номер. Дохва взял трубку после третьего гудка. — Слушаю. — Добрый вечер, Дохва-ссан. Это Хосок. На том конце провода повисла пауза. Хосок слышал дыхание — ровное, контролируемое. Бета старался не выдать волнения. — Чем могу помочь? — Сегодня вечером я забираю Тэхёна. Подготовьте его, пожалуйста. К восьми. — Забираете? — Дохва помолчал. — Куда? — Ужин. В ресторане. Ничего страшного, Дохва-ссан, я просто хочу провести время с будущим членом семьи. Слова «член семьи» повисли в воздухе. Хосок слышал, как Дохва сглотнул. — Тэхён говорил мне… вы собираетесь забрать его к себе? — Мы собираемся, — поправил Хосок мягко. — Но сегодня просто ужин. Передайте ему, чтобы был готов. Я заеду в восемь. Не дожидаясь ответа, он положил трубку.

***

В восемь ровно черный седан остановился у дома Дохвы. Хосок вышел сам — без водителя, без охраны. В темно-синем пиджаке, светлой рубашке, без галстука. Выглядел почти по-дружески, если не знать, кто он и зачем приехал. Дверь открыл Дохва. Взгляды их встретились, и Хосок улыбнулся — вежливо, без вызова. — Тэхён готов? — Да, — Дохва отступил, пропуская его внутрь. — Я сейчас позову. Тэхён спустился через минуту. На нем были темно-синие шорты — короткие, открывающие бледные колени, и белая рубашка, заправленная в тонкий ремень. Волосы чуть влажные, расчесанные на пробор. Хосок окинул его взглядом — от макушки до пят, не торопясь, — и Тэхён под этим взглядом съежился, втянул голову в плечи. — Шорты снимешь, — сказал Хосок. Голос ровный, без эмоций. — Что? — Шорты. Сними. И надень нормальные штаны. В ресторан так не ходят. Тэхён посмотрел на Дохву. Тот стоял в стороне, сжав челюсти, но ничего не сказал. — Я… у меня нет… — Найди, — перебил Хосок. — Я подожду. Тэхён поднялся к себе. Вернулся через пять минут — в черных брюках, которые были ему великоваты, висели на бедрах, но Хосок кивнул, принимая. — Пойдем. У выхода Тэхён обернулся, посмотрел на Дохву. Тот шагнул было к нему, но Хосок уже открыл дверь, и движение его было таким, что Дохва замер на месте. — Я скоро вернусь, — сказал Тэхён тихо. — Я позвоню, если задержимся, — добавил Хосок, не оборачиваясь. — Не ждите.

***

Ресторан, который выбрал Хосок, находился на тридцать втором этаже, с видом на весь город. Огни Сеула расстилались внизу, как рассыпанные драгоценности, и Тэхён, когда его подвели к столику у окна, замер на секунду, забыв, где он и с кем. — Нравится? — спросил Хосок, садясь напротив. Тэхён кивнул, не сразу найдя голос. — Хорошо. Официант принес меню в кожаных обложках, разлил воду в тяжелые стаканы. Хосок заказал вино себе, Тэхёну — морс, клюквенный, кислый, какой тот любил. Тэхён удивился, но ничего не сказал. — Как учеба? — спросил Хосок, когда они остались одни. — Нормально. — Контрольные? Экзамены? — Всё в порядке. Хосок посмотрел на него поверх стакана. — Ты всегда так мало говоришь, или это только со мной? Тэхён поднял глаза. Взгляд у него был настороженный, как у зверька, который вышел из норы и не знает, чего ждать от света. — Я не знаю, о чем с вами говорить. — О том же, о чем говоришь с друзьями. — Хосок откинулся на спинку стула. — Чем занимался на этой неделе? Что нового? Кто тебя окружает? — Ничего нового. — Тэхён помолчал. — Ходил в школу. Встречался с Чимином. — Чимин — это твой друг? — Да. — Тот, который был у тебя, когда мы пришли? Тэхён напрягся. Кивнул. — Хороший друг? — Лучший. Хосок кивнул, как будто делал пометку в голове. — Он тебя ничем не беспокоит? — спросил вдруг. — В школе, по дороге домой. Может, кто-то пристает, говорит что-то лишнее? — Нет, — ответил Тэхён слишком быстро. — Тэхён. — Нет, — повторил он тверже. — Никто не беспокоит. — Если кто-то будет, ты скажешь мне. Или Чонгуку. — Хосок наклонил голову. — Мы защитим. Это наша обязанность. Тэхён промолчал. Смотрел в окно, на огни города, которые отражались в стекле и делали его лицо чужим, незнакомым. Принесли заказ. Тэхён долго ковырялся в тарелке, но Хосок не торопил, не комментировал. Говорил о своем — о городе, о поездках, о том, как проходили переговоры, в которых он участвовал на прошлой неделе. Без деталей, без имен, но Тэхён слушал и удивлялся тому, как спокойно, почти обыденно Хосок делился с ним тем, что, наверное, не стоило выносить за пределы клана. — Ты слушаешь, — заметил Хосок. — Вы говорите. — И тебе интересно? Тэхён подумал. — Не знаю. Наверное. Просто… вы другой. Когда говорите об этом. — Какой? — Обычный. — Тэхён поднял глаза. — Не страшный. Хосок усмехнулся. Взял бокал, отпил вина. — Мне нравится, что ты честный. Не пытаешься льстить. — А смысл? — Тэхён пожал плечами. — Вы все равно делаете, что хотите. Мое мнение ничего не меняет. — Меняет, — сказал Хосок тихо. — Ты удивишься, но меняет. После ужина он не повез его сразу домой. Вместо этого они поднялись на крышу — смотровую площадку, закрытую для посетителей, но для Хосока, видимо, открытую всегда. Тэхён вышел на холодный ветер, поежился, но не стал проситься назад. — Смотри, — сказал Хосок, показывая вверх. Небо над Сеулом редко бывает чистым, но сегодня, вопреки всему, звезды проступили сквозь дымку — редкие, бледные, но настоящие. Тэхён задрал голову, забыв о холоде, о том, кто стоит рядом, о том, что его ждет. Хосок открыл шампанское — щелчок, шипение, белая пена на пальцах, — и протянул Тэхёну бокал. — Мне же нельзя. — Один глоток не повредит. Тэхён взял. Пригубил — кисло, пузырьки щипают язык, — и поморщился. Хосок рассмеялся. — Не нравится? — Не знаю. Странно. — Привыкнешь. Они стояли рядом, глядя в небо, и Тэхён чувствовал, как внутри него разливается что-то теплое — не от шампанского, нет, от чего-то другого. Оттого, что здесь, сейчас, на этой крыше, Хосок не трогает его, не требует, не говорит страшных слов. Он просто стоит рядом, пьет шампанское и смотрит на звезды. — Ты выглядишь счастливым, — сказал Хосок. Тэхён обернулся. Лицо альфы было в полумраке, и трудно было понять, шутит он или говорит серьезно. — Наверное, — ответил Тэхён. — Я себя… хорошо ощущаю. Как раньше. В детстве. — Это как? — Ну… когда мы просто играли. Вы с Чонгуком не смотрели на меня как на… — он запнулся, подбирая слово. — Как на кого? — Неважно. Хосок повернулся к нему. Ветер шевелил его волосы, и в свете фонарей он казался почти красивым — в той опасной, хищной красоте, от которой у Тэхёна всегда холодело внутри. — Теперь мы не друзья, Тэхён-а, — сказал Хосок. Усмехнулся, но усмешка вышла кривая. — Далеко нет. Тэхён опустил глаза. — Я знаю. — Что ты знаешь? — Что я не друг вам. Что я… — Он сцепил пальцы, чтобы не дрожали. — Что будет, когда мы начнем жить вместе? Что я должен буду делать? Хосок допил шампанское, поставил бокал на парапет. — Ты будешь удовлетворять наши потребности. Физические. — Он сказал это просто, как о чем-то обыденном, и Тэхён вздрогнул. — Но кроме этого — ничего не изменится. Ты продолжишь учебу. Будешь видеться с друзьями. Жить в комфорте. Когда тебе исполнится девятнадцать, мы официально оформим отношения — ты выйдешь за одного из нас. И будешь счастлив. — Счастлив? — Тэхён поднял голову. Глаза его блестели — то ли от ветра, то ли от слез. — Насколько это возможно, да? — Насколько это возможно, — повторил Хосок, и в голосе его не было насмешки. Тэхён усмехнулся — горько, по-взрослому, не для своих шестнадцати. — Лучше жизни я и не мечтал. — Тэхён. — Что? — Он смотрел на Хосока, и в глазах его, в этой усмешке, была та самая искра, которую братья так старательно пытались погасить. — Спасибо за ужин. И за шампанское. Я правда… я правда давно так себя не чувствовал. Хосок шагнул к нему. Тэхён не отступил — замер, напрягся, но не отступил. Хосок поднял руку, и Тэхён зажмурился, но альфа только поправил выбившуюся прядь волос, заправил за ухо. Пальцы его задержались на щеке — на секунду, на две. — Все будет хорошо, — сказал Хосок тихо. — Я сделаю так, чтобы ты не жалел.

***

В машине Тэхён молчал. Смотрел в окно, на проплывающие огни, и думал о том, что сегодня, кажется, впервые за долгое время ему было почти хорошо. Не страшно. Не тошно. Просто… тихо. Как в детстве, когда Хосок читал ему сказки, а Чонгук спал рядом, уткнувшись носом ему в плечо. Машина остановилась у дома. Тэхён потянулся к ручке, но Хосок нажал кнопку блокировки дверей. Щелчок. Тишина. — Я не услышал спасибо, — сказал Хосок. — Спасибо, — ответил Тэхён, не глядя на него. — Не за это. Тэхён повернулся. Хосок сидел, откинувшись на спинку, и смотрел на него в упор. В темноте салона глаза его блестели. — Поцелуй меня, — сказал он. Тэхён замер. — Что? — Ты слышал. — Я… — Тэхён сжался, прижался спиной к двери. — Не хочу. — Тэхён. — Не хочу, — повторил он, и голос его дрогнул. Хосок не двинулся с места, но что-то в его лице изменилось — жестче стало, холоднее. Тот самый Хосок, которого Тэхён боялся, которого знал все эти годы. — Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Я прошу тебя проявить уважение. К вечеру, который я для тебя устроил. К заботе, которую я проявил. — Вы проявили заботу? — Тэхён усмехнулся, но усмешка вышла нервной, дерганой. — Вы приехали, заставили меня переодеваться, повезли в ресторан, а теперь… — Теперь я прошу тебя сделать один маленький шаг. — Голос Хосока стал тише. — Один поцелуй, Тэхён-а. Это так сложно? Тэхён смотрел на него. На красивое, холодное лицо. На руки, лежащие на руле. На блестящие глаза, в которых не было ни капли тепла — только ожидание. Требование. Он наклонился. Медленно, как будто шел на казнь. Коснулся губами щеки Хосока — коротко, сухо, и тут же отпрянул. Но Хосок не отпустил. Рука его взметнулась, пальцы вцепились в волосы на затылке, придерживая, не давая отстраниться. Тэхён дернулся, но хватка была железной. — Я сказал — поцелуй, — прошептал Хосок. — Не тычок испуганного котенка. Он наклонился сам — медленно, давая Тэхёну время отшатнуться, но отшатнуться было некуда, спина упиралась в дверь, пальцы сжимали ручку, которая не открывалась. Губы Хосока накрыли его губы — не грубо, не больно, но с такой уверенностью, что Тэхён понял: это не просьба. Это обучение. Это приучение. Поцелуй длился секунду, может, две. Тэхён не дышал. Когда Хосок отстранился, пальцы его все еще лежали на затылке, перебирая волосы, успокаивая. — Вот так, — сказал он. — Не так страшно, правда? Тэхён молчал. Смотрел перед собой невидящими глазами. Губы горели, и он не знал, от чего больше — от стыда, от страха или от чего-то еще, чему он не хотел давать имя. Хосок отпустил его. Щелкнула разблокировка дверей. — Выходи. Тэхён открыл дверцу, вылез из машины. Ноги не слушались, но он заставил себя идти — к калитке, к крыльцу, к двери, за которой ждал Дохва. У порога остановился. — Тэхён, — окликнул Хосок. Он обернулся. Хосок сидел в машине, опустив стекло, и лицо его было спокойным, почти дружелюбным. — Передай дяде, чтобы не надеялся, — сказал он. — Его слова на нас не повлияли. Через неделю у тебя день рождения. В этот день ты соберешь вещи и переедешь в пентхаус. Тэхён смотрел на него. Смотрел долго, не мигая, и в голове было пусто — так пусто, что даже страх не помещался. — С днем рождения, — сказал Хосок. Улыбнулся. — Мы тебя ждем. Машина отъехала. Тэхён постоял еще минуту, глядя вслед удаляющимся огням, потом повернулся, открыл дверь и вошел в дом. Дохва ждал в коридоре. Увидел его лицо, шагнул навстречу, но Тэхён прошел мимо, не глядя, и поднялся к себе. Закрыл дверь. Прислонился к ней лбом, слыша, как колотится сердце, как где-то внизу Дохва зовет его по имени, как тикают часы на стене, отсчитывая последние семь дней. Он не плакал. Не мог. Слез не было — только сухость в горле и привкус шампанского, смешанный с чем-то горьким, что не вымывалось. Через неделю ему исполнится семнадцать. Через неделю его заберут. Он закрыл глаза и представил, что стоит на крыше, смотрит на звезды, а рядом никого нет. Только небо, только холодный ветер, только он один — свободный, далеко-далеко, где его не найдут. Но звезды гасли. Наступало утро. И часы продолжали тикать.