pt4.
19 июля 2026 г., 02:02
За почти час Майк и Уилл не проронили ни слова. Тяжёлый, липнущий жар в трейлере душит. Майк не снимал куртку до последнего, полный решимости страдать вместе с Уиллом в знак солидарности. Он сбросил её, лишь когда Уилл сказал, что тот ведёт себя глупо, и велел её снять, пока Майк довёл себя до обморока.
Рубашка промокла от пота и стала почти прозрачной, она липнет к коже и неприятно тянется за каждым движением. Он прислонился к стене напротив и наблюдает за Уиллом. Пока — по крайней мере внешне — ни Истязатель Разума, ни Векна никак себя не проявили. Уилл уже четвёртый раз за несколько минут морщится и трясёт головой, и Майк больше не выдерживает.
— Я же вижу, что что-то происходит, Уилл. Ты не можешь и дальше делать вид, что всё в порядке. Этот говнюк буквально питается секретами — Макс всем это сказала. Просто поговори со мной, пожалуйста.
Уилл издаёт жалобный стон в глубине горла и несколько раз сжимает-разжимает кулаки. Майк опускается на колени и придвигается к кровати. Уилл бросает на него короткий взгляд и сразу же отводит глаза.
— Ты бы не стал мне помогать, если бы знал.
— Да хоть скажи, что ты убил тысячу невинных младенцев, Уилл, из всех мест на земле я всё равно выбрал бы быть рядом с тобой, — он вздыхает, кладёт голову на кровать возле голени Уилла и смотрит, как тот ёрзает, пытаясь устроиться поудобнее.
Безуспешно — что, впрочем, Майка совсем не удивляет. Уиллу сейчас явно тяжелее, чем ему самому, — даже если не считать недельную травму головы и нынешнюю частичную одержимость. Рубашка с длинными рукавами промокла насквозь, а белые простыни под ним потемнели от пота. Когда смысл сказанного наконец доходит до Уилла, он фыркает и перекатывает голову по подушке, чтобы посмотреть Майку в глаза.
— С какой стати мне вообще убивать тысячу младенцев?
— Не знаю! Это самое ужасное, что я смог придумать!
Уилл улыбается ему, но улыбка не доходит до глаз.
— Всё равно... не думаю, что ты смог бы простить мне такое.
Майк хмурится, услышав, как его голос сбивается на середине фразы. Всё его тело резко противится словам Уилла: желудок скручивает, в груди сжимается. Впервые за долгое время Майк думает, что Уилл и правда немного глупый. Как он может не видеть, что Майк сделал бы для него что угодно? Что он никогда не смог бы его ненавидеть? Что не существует в мире ничего, за что ему вообще понадобилось бы его прощение?
Если кому-то из них и нужно было искупать какие-то грехи, то это Майку.
Он протягивает руку и осторожно толкает Уилла в ногу костяшками пальцев.
— Уилл, я бы ради тебя прикончил тысячу невинных младенцев, если б ты только попросил. Ты не можешь мне сказать ничего такого, с чем я не смог бы смириться.
Улыбка Уилла, когда он отвечает, печальная.
— Опять эти младенцы. Что у тебя за странная одержимость детоубийством?
— Я просто пытаюсь… даже не знаю. Как-то объяснить. Что я не смогу тебя ненавидеть, даже если ты сам об этом попросишь!
Майк знает, что Уилл избегает говорить, что с ним не так. Он не хочет спускать ему это с рук.
Но у него не остаётся выбора — Уилл лишь вздыхает и снова отворачивается.
***
Майк не знает, сколько проходит времени, прежде чем Уилл наконец по-настоящему начинает вырываться из своих оков. Он резко дёргается на кровати, сильно заехав ногой Майку по макушке. Один спазм тут же сменяется другим, и прежде чем Майк успевает понять, что происходит, Уилл уже бьётся всем телом с яростью рыбы, попавшейся на крючок. Майк в испуге отползает от кровати и смотрит, как Уилл подтягивает руки и ноги к себе, выворачивая суставы под такими углами, существование которых Майк даже не представлял возможным. Раздаётся отчётливый хрустящий щелчок, и Уилл стонет. Именно этот звук боли заставляет Майка броситься обратно, перебирая по полу руками и ногами. Он кладёт руки ему на грудь, пытаясь прижать обратно к матрасу. — Ты снова себя покалечишь, Уилл, прекрати. Уилл сопротивляется, сдавленно рыча от напряжения, и продолжает выворачивать конечности так, что от этого мутит. Майк замечает, что левая плечевая кость явно вышла из сустава — там, где рука соединяется с плечом, вздулась большая шишка, кожа натянулась поверх выпирающей кости. — Блядь, Уилл, остановись. Пожалуйста... сука. Майк сильнее давит ему на грудь, закидывая одно колено на кровать, чтобы получить опору. Уилл продолжает биться под ним, и Майку кажется, что он слышит, как кости в вывихнутом суставе трутся друг о друга — мерзкий глухой хруст и скрежет. — Отпусти меня. Голос, вырвавшийся из горла Уилла, — не его. Он ниже, злее — рычащий, скрежещущий бас вместо привычного мягкого баритона Уилла. Майк перестаёт дышать. Его пальцы судорожно сжимают промокшую рубашку Уилла, и он с ещё большей силой вдавливает вырывающегося парня в кровать, пытаясь пригвоздить его к матрасу. Он меняет положение, закидывает второе колено на кровать, перебрасывает первое через извивающийся торс Уилла и осёдлывает его. Он наваливается всем весом на его бёдра, грудь — куда только может, лишь бы зафиксировать его и прекратить звук суставов, с каждым ужасающим движением выскакивающих и встающих на место. Глухие, полые щелчки. — Убирайся из него, мразь ебаная, — голос Майка сочится ядом. Он не помнит, чтобы когда-либо в жизни одновременно испытывал такой страх и такую ярость. — Убирайся из него. Его едва не выворачивает, когда из груди Уилла вырывается смех. Это не тот знакомый, фыркающий смешок, от которого по всему телу Майка разливалось тёплое покалывание. Нет — этот звук больше похож на мучительно медленно скребущие по школьной доске когти. Майк в ужасе смотрит, как лицо Уилла искажается в самой отвратительной улыбке, какую он только видел. Самое страшное — это всё ещё глаза Уилла, его губы, его зубы, но выражение, в которое они складываются, ему не принадлежит. Оно принадлежит какой-то чёртовой твари. Чему-то, что когда-то было человеком, а теперь забралось под кожу Уилла и носит его, как костюм, дёргая за ниточки, словно сумасшедший кукловод. Он смотрит на Уилла — на своего Уилла, — но видит перед собой только Векну во всей его чудовищной сущности. — О, Майкл… если бы ты только знал правду… Майк пытается не обращать внимания на то, как улыбка на лице Уилла становится всё шире. Губы у него потрескались от обезвоживания, и кожа начинает лопаться и кровоточить — Векна растягивает эту гримасу далеко за пределы чего-либо человеческого. — Я сказал, — цедит Майк сквозь стиснутые зубы, вдавливая предплечье в грудь Уилла и практически распластываясь поверх него, — пошёл нахуй из него! В ответ снова раздаётся больной смех. — Как пожелаешь. Тело Уилла застывает под ним, и Майк немного отстраняется, чтобы случайно не сделать ему больно. Он дышит тяжело и быстро — ярость и жара в трейлере вместе лишают его воздуха. Даже это небольшое усилие удержать Уилла ощущается так, словно он только что голыми руками отбивался от десятка демогоргонов. Передышка длится недолго. Всё тело Уилла начинает содрогаться в настолько сильных конвульсиях, что Майка мгновенно сбрасывает с его бёдер. Его отшвыривает в сторону с такой силой, что он даже не успевает сгруппироваться. Скатываясь с кровати, он выбрасывает руку вперёд, и запястье пронзает острая боль от неловкого приземления. Игнорируя её, он тут же садится и подползает обратно к краю кровати, думая только об Уилле. От того, как Уилл мотает головой из стороны в сторону, швы на коже головы расходятся, и свежая кровь течёт по белой подушке, окрашивая её в ржаво-красный цвет. Его глаза снова закатываются; Майк видит только белки — один нормальный, другой до жути красный. Мышцы на шее вздуваются, всё тело натягивается в попытке вырваться из наручников. Майк не знает, что делать. Его руки беспомощно мечутся над телом Уилла, так и не касаясь его. Смотреть, как Уиллу больно, — возможно, самое тяжёлое, что ему когда-либо приходилось делать. Он чувствует себя таким бесполезным, потому что не может это остановить. И потому что, косвенно, сам стал причиной этого. Начинается крик. Майк зажимает уши ладонями и отползает от кровати, крепко зажмурившись. Это чудовищный звук — высокий, совершенно нечеловеческий, оглушительно громкий. Майк может только предположить, что это весь улей кричит в унисон. Вопль длится недолго. Уже через несколько минут он захлёбывается влажным, булькающим звуком. Майк медленно убирает руки от ушей и осторожно подаётся вперёд. Плечу Уилла хуже — деформированный сустав выглядит тошнотворно, настолько сильно его вывернуло, что Майк боится, как бы не порвались мышцы. Но внимание его привлекает не это. Нет. Его взгляд цепляется за чёрную жижу, которая пузырится у Уилла в горле, вытекает из уголка рта и стекает по щеке. В следующую мгновение Майк уже рядом. Он как может переворачивает Уилла на бок. Тот захлёбывается, и Майк ничего не может с этим сделать. Он лишь старается не дать ему задохнуться, придерживая голову и тело. Его мутит от мысли, что он ещё сильнее выворачивает плечевой сустав Уилла, чтобы удержать того на боку. Но это неважно. Пусть лучше рука останется искалеченной, чем Уилл умрёт, потому что Майк позволил его лёгким наполниться этой жижей Векны. Задача кажется невыполнимой, пока глаза Уилла вдруг не распахиваются, и он начинает надсадно кашлять, давиться и выплёвывать жидкость из горла. Он ещё сильнее поворачивается на левый бок — именно так, как Майк и пытался его уложить, — и Майк с безысходным ужасом смотрит, как правое плечо настолько выходит из сустава, что становится плоским. Уродливая выпуклость перекатывается под кожей, словно зверёк под одеялом. Пока Уилл извергает из горла чёрную жижу — кровь? — Майк не двигается. Несколько долгих, мучительных мгновений тишину в комнате нарушает только влажный, надрывный кашель. Когда наконец кажется, что горло и лёгкие Уилла очистились, Майк осторожно протягивает руку и медленно помогает ему снова лечь на спину. В трейлере стоит отвратительная вонь. Майк не знает, что это была за чёрная дрянь, но ничего подобного ему ещё не приходилось чувствовать. Запах одновременно приторно-сладкий и кислый — как от мокрого мусора, оставленного на жаре. Под ним скрывается другой — запах разложения. Гниения. Тот самый страшный запах смерти, который стоял в туннелях той ужасной осенью восемьдесят третьего. Майка передёргивает. Рот мгновенно наполняется слюной — тело заранее готовится к рвоте от одного только запаха. Он отворачивается и сплёвывает на пол, глубоко втягивает воздух, стараясь пересушить язык и горло, чтобы унять подкатывающую тошноту. Потом медленно опускается на колени и прижимается лбом к матрасу, дожидаясь, пока приступ пройдёт. — Секунду, я сейчас. Только не двигайся. Опираясь на кровать, он медленно поднимается на дрожащие ноги. В сумке, которую он бросил у двери, лежат чистая ткань и антисептик — на случай, если придётся снова обработать рану на голове Уилла. И сейчас Майк испытывает огромную благодарность к Лукасу, настоявшему, чтобы он взял эту самодельную аптечку. Он проводит ладонью по мокрому от пота лицу, достаёт из сумки свёрнутую ткань и бутылку со спиртом и несёт их обратно к кровати, почти не глядя на Уилла— боится той боли, что он увидит. Положив всё у его ног, Майк заставляет себя собраться. Трижды глубоко вдыхает, прежде чем наконец поднять взгляд и встретиться с ним глазами. Глаза Уилла — один зелёный, другой почти чёрный — смотрят в ответ, но словно не видят. Кажется, он слегка бредит: веки тяжело опущены, взгляд расфокусирован. Он тяжело дышит — и от жары, и от того, через что уже прошло его тело. А ведь будет только хуже. Майк почти уверен, что этот кошмар ещё не закончился. Уилл жалобно поскуливает, и с каждым выдохом с его губ срывается тихий стон боли. Он похож на умирающее животное сбитое машиной и оставленное истекать кровью на обочине, которое всё ещё зализывает свои раны, будто это способно его спасти от неизбежного. От этого у Майка болезненно сжимается сердце, будто сам Векна запустил когтистую руку ему под рёбра, пронзил сердце и сжал его так, что вот-вот лопнет. Он отходит, поднимает куртку там, где бросил её раньше. Нужно очистить простыню у головы Уилла — её уже окрашивает в красновато-чёрный цвет густая жижа. Майк снова опускается на колени рядом с кроватью — благоговейно, словно священник перед алтарём, на котором лежит жертва, — и начинает промакивать простыню своей курткой. По консистенции жижа нечто среднее между мёдом и желе, а то, как она двигается, неприятно напоминает ему раздавленные рыбьи кишки, которые он однажды видел, когда ездил на рыбалку с мальчишками Байерс и их отцом. Майк снова сплёвывает на пол вязкую слюну и сдерживает новый приступ тошноты. Он должен очистить всё настолько, насколько сможет. Нельзя допустить, чтобы в раны Уилла попала инфекция. Когда он наконец решает, что сделать чище уже невозможно — хотя на самом деле это было недостижимой задачей с самого начала, — он вслепую тянется к тряпке и бутылке. — Сейчас будет щипать. Прости. Уилл моргает, и Майк принимает это за знак, что тот его понял. Он щедро смачивает тряпку спиртом и опускается так, чтобы оказаться с Уиллом на одном уровне. Сам невольно съёживается, стараясь казаться меньше, менее опасным. Он не может перестать думать о том, как с самого начала всего этого Уилл каждый раз вздрагивает от его прикосновения. От мысли, что он сумел внушить Уиллу такой страх, становится не по себе. — Я…, — звук застревает у Майка в горле. Он чувствует, как щёлкает гортань, и проглатывает следующие слова. Он тянется к лицу Уилла, левая ладонь осторожно обхватывает его правую щёку, а правая рука крепко сжимает тряпку, зависнув над раной и всё ещё не решаясь коснуться её. — Я не… В этот раз было хуже, чем тогда. В сарае, — он шепчет. Уилл хмурится и снова моргает. Кажется, сознание понемногу проясняется, хотя язык всё ещё слегка заплетается. — О чём… ты? Майк невольно вздрагивает от того, каким хриплым стал его голос, словно горло всё ещё забито непонятной кровавой жижей. Тело Уилла сотрясает сильный приступ кашля, и Майк с болезненным любопытством наблюдает, как тот сплёвывает на подушку слюну, потемневшую от этой мерзости. Это должно вызывать отвращение. И вызывает. И всё же Майку кажется немного трогательным, как Уилл морщит лицо после этого. Сердце Майка трепещет — три тяжёлых удара подряд, а потом пускается вскачь, — когда Уилл снова поворачивает голову к его левой ладони и прижимается к ней щекой. Майк выдыхает с тихим, жалобным звуком. Похоже, это пугает Уилла, хотя Майк готов поклясться, что почти ничего не было слышно. Тот мгновенно замирает, крепко зажмурившись, всё тело напрягается. Потом медленно, словно улитка, осторожно высовывающая рожки, расслабляется, и наконец открывает глаза и смотрит прямо на Майка. — Ну? Теперь вздрагивает уже Майк. Он качает головой и наконец прижимает тряпку к ране, осторожно проводя по ней. — Просто… он был… внутри тебя. В прошлый раз я чувствовал, что ты всё ещё там, что я могу… дотянуться до тебя. А сейчас там был только он. Он был внутри тебя, а ты исчез, и я… Майк обрывает себя, когда Уилл резко втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Ноздри раздуваются, всё тело цепенеет. Он хмурится, переводя взгляд с раны на лицо Уилла. Он знал, что будет больно, но не ожидал такой реакции. — Чёрт, прости… я слишком сильно нажал или? Он поспешно начинает убирать руки. — Нет! Нет. Блять… нет. Ты не… Майк, ты ничего не сделал. Я…, — голос Уилла стихает. Он отворачивается, и на лице отчётливо проступает поражение. — Если кто и виноват… то это я. На лице Майка проступает искреннее недоумение. — Мне кажется, мы сейчас говорим о двух разных вещах. С чего ты решил, что это твоя вина? Уилл лишь вздыхает. Майк хмурится, но на этот раз позволяет ему уйти от ответа. Они остаются вдвоём в тишине, слышно только ровное гудение обогревателей и тихое шипение, срывающееся с губ Уилла. И только руки Майка продолжают осторожно двигаться по его лицу, бережно очищая рану.***
