Лир

Глава 3: Пепельный рассвет

Я ждал её до темноты. Тишина в лачуге звенела в ушах. Слова старосты стучали в висках: деньги к закату. Закат давно втянул в себя последние краски, и Нижний город погрузился в серую, опасную мглу. Комендантский час для таких, как мы, но не для тех, кто пришёл по долгам. И они пришли. Двое. Зверолюди из обслуги старосты — барсук с шрамом через морду и широкоплечий гибрид, от которого пахло дешёвым табаком и чужой силой. Они вошли без стука, просто отодвинув полуразвалившуюся дверь. Я вскочил с койки, сердце колотилось где-то в гортани. — Время пришло, щенок, — барсук окинул нашу лачугу оценивающим, холодным взглядом. — Где деньги? — Элара… она с работы ещё не вернулась. У неё сегодня зарплата, — голос мой предательски дрогнул, выдавая страх. — Работы? — широкоплечий хмыкнул, и в его маленьких глазках мелькнуло что-то знающее. — Старосте уже донесли. Твоя сестрёнка сегодня смену пропустила. Гроск злой, как чёрт. Говорит, больная притворилась. Значит, денег от неё не жди. Мир накренился. Пропустила смену. Больная. Значит, она где-то здесь, в Нижнем городе. Но почему не дома? — Она где-то здесь, я найду её, мы заплатим… — Не найдёшь и не заплатишь, — барсук перебил меня, и в его голосе прозвучала не грубость, а какая-то странная, усталая уверенность. Он отвернулся, словно разговор был закончен. — Староста приказал: долг гасится имуществом. Что есть ценное? Они принялись за дело. Не со злобой, а с методичной, деловой хваткой. Оглядели лачугу. Широкоплечий сгрёб в охапку наше жалкое одеяло и тёплый (относительно) платок Элары. Барсук приподнял тонкий матрац, потрогал, фыркнул и отшвырнул — набивка из гнилой соломы не стоила ничего. Он тут же опустился на корточки и провёл лапой по полу. Щель. Его пальцы нащупали края. Он вытащил нашу сокровищницу. Связку потрёпанных книг, чертежи, старый потускневший компас. — Вот это дело, — он одобрительно кивнул, взвешивая свёрток на руке. — Бумага, печать. Можно продать букинисту в Среднем городе. Или на растопку богатым чудакам. Он бросил книги своему напарнику. У меня из груди вырвался сдавленный звук. Я метнулся вперёд, рука сама потянулась отнять. — Отдай! Это не… Широкая лапа ударила меня в грудь. Я отлетел назад, ударившись спиной о стену. Воздух вышибло из лёгких. — Тише, щенок, — барсук сказал без злобы, почти с усталым снисхождением. — Ты что, хочешь ещё и побои получить? И это всё? — Он ещё раз окинул взглядом лачугу. Взгляд задержался на жестяном чайнике, на двух оловянных мисках. Махнул рукой. — Бери. Хлам, но и за хлам дадут пару медяков. Широкоплечий запихал миски и чайник в мешок, уже набитый нашим одеялом. — Ладно, — барсук вздохнул. — Скажи сестре. Долг погашен. Но регистрацию на это жильё староста аннулирует. Место нужно другим. К утру чтобы вас тут не было. Понял? Иначе Стража разберётся. Они ушли, унося наше имущество. Дверь осталась приоткрытой. Я сидел на полу, потирая ушибленную грудь. В ушах гудело. К утру. Не вышла на смену. Это был не просто страх. Это было обрушение стены, за которой ещё теплилась жизнь. Без регистрации — ты бродяга. Бродяг ловят и гонят в рудники. Элара пропала, дома нет, теперь и вещей нет. Осталась только голая лачуга и свинцовый холод внутри. Я не мог сидеть. Я выскочил на улицу, забыв про комендантский час. Мне нужно было её найти. Последняя нить. Ночь была слепой. Я крался, как тень, прижимаясь к стенам, замирая при любом звуке. Я обежал все её обычные пути, все уголки, где она могла спрятаться, если стало плохо. Нигде. Я подбирался к самой Черте, к каменному дому Гроска. В окнах светились огни, слышался смех. Стучать туда было безумием. Я метался по пустым переулкам, пока не начало сереть. Рассвет застал меня у старого, заросшего бурьяном фундамента. Я дрожал от холода и усталости. Первая сирена дневной смены прорвала утреннюю тишину. Я поплёлся обратно. Не было больше сил. Не было больше надежды. У лачуги, на краю улицы, сидел старый барсуко-человек, наш сосед. Он медленно жевал корочку хлеба. Увидев меня, он перестал жевать. Его мутные глаза смотрели на меня с глубокой, старческой печалью. — Лир, — его голос был хриплым. — Не заходи. — Где она? — выдохнул я, уже зная ответ. Он медленно покачал головой. — Принесли ночью. С угольных складов на пристани. Ночная смена… нашли под утро. Там, в углу. Просто сидела, будто уснула. Лёгкие, наверное. От пыли. Или сердце. Он сказал это просто, как констатацию погоды. Как факт, который нельзя изменить. Во мне ничего не оборвалось. Потому что внутри уже была пустота. А теперь эта пустота наполнилась тихим, беззвучным гулом — гулом окончательного конца. Я отодвинул старика и шагнул внутрь. На голом дощатом полу, на том месте, где раньше была её койка, лежало тело, аккуратно укрытое чьей-то старой рогожей. Кто-то из соседей, по древнему, звериному обычаю, принёс её домой. Умерших своих не бросали на улице. Я не упал рядом. Не закричал. Я стоял и смотрел на этот небольшой, неподвижный холмик под грубой тканью. Мысли текли медленно, как густая смола. Вот и всё. Обещание. Будущее. Умерло. Затем из пустоты выползла другая мысль, ясная и холодная: Меня больше ничего не держит. Вообще ничего. Я повернулся. В углу, среди разворошенной соломы от моего матраца, блеснул уголок кожи. Сумочка. С монетами. Они её не нашли. Я поднял её. Кожа была холодной. Последние монеты Элары. Плата за её загубленную жизнь, которую она копила на моё призрачное будущее. Я сунул сумочку в карман. В пустоте созрело решение. Единственное, что оставалось. Я вышел из лачуги, не оглядываясь. Шёл по улице, и люди не смотрели на меня. Я был пустым местом. Я подошёл к Черте. Два стражника в синих мундирах перебрасывались словами. Один из них, с обветренным лицом, заметил меня. — Эй, ты! Стой! Регистрация. Я остановился. Смотрел сквозь него. — Нету, — мой голос был чужим, плоским. — Как нету? — стражник нахмурился, его взгляд скользнул по моей тряпке на голове, по глазам. — Ты из трущоб? Сними тряпку. Ну же! В этот момент пустота внутри застыла, превратившись в лёд. Ясную, хрустальную тишину. Страха не было. Смерть была не страшна. Она была всего лишь одним из вариантов. Но перед ней… было ещё одно дело. Последнее. Я рванул с места не назад, а вперёд, проскочив мимо протянутой руки, и помчался вверх по склону, в каменные громады Среднего города. За спиной взвыл свисток, загремели сапоги. Но я уже не боялся. Я бежал к Башне, к последней вспышке света перед вечной тьмой. В кармане глухо звенели последние монеты. Я знал, на что их потрачу.