Алая Роза

Холод был постоянным спутником, но сегодня казался чуть менее жестоким. Может быть, минус тридцать, а не сорок. Достаточно, чтобы можно было дышать без острой боли в лёгких, хотя открытая кожа всё ещё немела за минуты. Это был один из тех редких дней, когда Сибирь показывала своё менее враждебное лицо. Всё ещё смертельная, всё ещё беспощадная, но с призрачной красотой, которая делала её почти сказочной. И в это время шли двое. Исаги решил разрушить молчание. Оно длилось уже несколько часов — не неприятное, но всё же тяжёлое в своей интенсивности. Слишком много невысказанного витало между ними, слишком много мыслей, которые оставались внутри. — Михаэль, — начал он, его голос прорезал тишину как нож, — как думаешь, когда мы доберёмся до советских позиций? Простой вопрос. Практичный. Безопасный. Михаэль посмотрел на него, слегка удивлённый внезапным разговором, потом пожал плечами. — День, может, два. Зависит от того, что встретим на пути. Пауза, потом: — Почему спрашиваешь? — Просто думаю, — Исаги улыбнулся слегка. — Интересно, что будет после. Когда миссия закончится. Михаэль смотрел на него пристально, что-то неопределённое в голубых глазах. — А что будет? — спросил он тихо. — Ты вернёшься в Японию. Я — в Германию. Каждый к своим делам. Слова были нейтральными, но в них было что-то… тяжёлое. Как будто сама мысль о разделении была неприятна. Исаги кивнул, не встречаясь взглядом. — Да, наверное. Ещё одна пауза, более долгая. Потом Михаэль спросил, почти небрежно: — У тебя есть ради кого вернуться обратно домой? Вопрос был простым, но в нём была глубина. Не просто любопытство. Что-то большее. Лицо Исаги мгновенно озарилось улыбкой — настоящей, тёплой, полной чего-то похожего на ностальгию. — Да, — сказал он, голос стал мягче. — Моя мама. Она… она всё для меня. Вырастила меня одна после смерти отца. Учила меня быть сильным, но добрым. Терпеливым. Она волнуется обо мне каждый день, я знаю. Наверное, молится перед семейным алтарём, надеясь, что я вернусь. Он сделал паузу, взгляд устремился вдаль, как будто видел что-то за пределами белой пустоши. — И есть ещё Рин, — добавил он, улыбка стала чуть другой — более сложной. — Рин? — переспросил Михаэль, внимание обострилось. — Кто это? — Очень близкий друг, — ответ был простым, но в голосе была теплота. — Хотя он, наверное, меня таковым не считает. Исаги рассмеялся тихо, почти грустно. — Рин… он сложный. Холодный снаружи. Не показывает эмоций. Но я знаю, что ему не всё равно. Он… он сказал мне, перед тем как я уехал, чтобы я обязательно вернулся. Заставил обещать. Что-то в том, как Исаги говорил о этом Рине, вызвало странное чувство в груди Михаэля. Ревность? Нет, не совсем. Что-то более похожее на… любопытство. Кто был этот человек, который мог вызвать такие эмоции в Исаги? Исаги продолжал говорить, оживлённо, его настроение улучшалось с каждым словом. Он рассказывал о Японии, о доме, о планах после войны. И Михаэль слушал. Не просто слушал — впитывал. Каждое слово, каждую интонацию. Его взгляд был прикован к лицу Исаги. Изучал каждую деталь — как двигались губы, формируя слова, как глаза загорались, когда говорил о чём-то дорогом, как редкая улыбка освещала черты. Запоминал. Сознательно, методично запоминал. Как будто создавал мысленный портрет, который мог сохранить, когда Исаги не будет больше рядом. Потому что он не будет. Рано или поздно, это закончится. И у Михаэля останутся только воспоминания. Поэтому он запоминал сейчас. Всё. Выстрел разорвал тишину. Громкий. Резкий. Оглушающий в своей внезапности. Звук эхом отразился от холмов, искажённый и множественный, делая невозможным определить точное направление. Но Михаэль и Исаги среагировали мгновенно. Инстинкты, отточенные войной, взяли верх. Они развернулись в разные стороны, руки метнулись к оружию, тела приняли оборонительные стойки. Михаэль посмотрел назад, туда, откуда они пришли. И увидел их. Солдаты. Советские солдаты, судя по форме — тёмно-зелёные шинели, ушанки, винтовки Мосина. Много. Слишком много. Двадцать, может, больше. Они бежали к ним через снег, расходясь в боевой порядок, оружие поднято. Кто-то закричал команду на русском. Винтовки грохнули снова. БАМБАМБАМ! Пули просвистели мимо. Одна прошла так близко к голове Михаэля, что он услышал характерный свист воздуха, рассечённого свинцом. Он выхватил свой лугер , прицелился, выстрелил. БАМ! Один солдат упал, схватившись за грудь. БАМ! БАМ! Ещё двое. Но их было слишком много. На каждого упавшего приходилось пятеро живых. Михаэль усмехнулся — не от веселья, а от чистого адреналина, от предвкушения боя. Он повернулся к Исаги, собираясь спросить, готов ли японец к неизбежной борьбе. И замер. Исаги стоял странно. Тело было напряжено, но не в готовности к бою. Что-то другое. Дыхание было рваным, каждый вдох казался застревающим где-то внутри, прерывистым и болезненным. На губах была кровь. Тонкая струйка алого, стекающая из уголка рта. Исаги тихо закашлялся, и с кашлем вышло больше крови — брызгами, окрашивая снег у его ног. Но он был на ногах. Живой. Смотрел на Михаэля с выражением шока и непонимания. Мир Михаэля сузился до одной точки. Паника — эмоция, которую он не чувствовал годами, которую считал выжженной из себя войной — взорвалась в груди с интенсивностью физической боли. Нет. Нет. Не он. Не Исаги. Мысли роились хаотично, бессвязно. Раньше ему было плевать на сокомандников. Видел их умирающими, раненными, кричащими от боли, и не чувствовал ничего. Иногда даже чувствовал раздражение — они замедляли его, делали миссию сложнее. Он убивал их сам, когда они становились обузой. Но сейчас, видя Исаги — кровь на губах, боль в глазах, тело, борющееся за каждый вдох — Михаэль не знал, что делать. Руки двигались прежде, чем разум осознал команду. Он бросился к Исаги, пистолет выпал из пальцев, забытый. — Где? — голос был резким, почти яростным. — Где выстрелили? Руки начали щупать тело Исаги лихорадочно, отчаянно — грудь, живот, бока, спина. Ища входное отверстие, ища источник крови. Пальцы пачкались в крови — алой, тёплой, ужасающе реальной. Найди. Найди. Нужно найти. Грудь. Левая сторона. Входное отверстие — маленькое, почти незаметное через слои одежды. Но кровь просачивалась, окрашивая ткань. Михаэль нащупал рану, оценивая быстро, профессионально, несмотря на панику. Пуля вошла высоко, чуть ниже ключицы. Промахнулась мимо сердца — слишком высоко и в сторону. Возможно, задела лёгкое. Выходного отверстия не было — пуля застряла внутри. Не смертельно. Не сразу. Но опасно. Очень опасно без медицинской помощи. Но не смертельно прямо сейчас. Михаэль выдохнул — дрожащий, облегчённый выдох. Живой. Он живой. Можно спасти. Позади раздавались крики солдат, приближающихся. Выстрелы продолжались, пули свистели вокруг. Нужно было уходить. Сейчас. Михаэль быстро подхватил Исаги — одна рука под коленями, другая под плечами. Японец застонал от боли, когда его подняли, но не потерял сознание. Рюкзаки. Припасы. Всё это осталось на снегу. Михаэль даже не колебался. Бросил всё. Единственное, что имело значение — Исаги. Он побежал. Не в сторону солдат, а от них. К лесу, который виднелся метрах в двухстах — тёмная полоса деревьев, обещающая укрытие. Снег был глубоким, каждый шаг проваливался, но адреналин давал силу. Михаэль бежал, держа Исаги крепко, игнорируя жжение в лёгких, тяжесть в руках. Солдаты стреляли. Пули свистели вокруг, некоторые ударялись в снег рядом, поднимая белые фонтаны. Михаэль зигзагом менял направление, делая себя более сложной мишенью. Почти у леса. Ещё немного. Ещё… УДАР. Боль взорвалась в ноге — правое бедро, сзади. Пуля прошла сквозь мышцу, вошла и вышла, оставляя два отверстия, из которых хлынула кровь. Михаэль споткнулся, но не упал. Продолжал бежать, хромая, каждый шаг посылая волну агонии вверх по ноге. Деревья. Он достиг деревьев, нырнул между стволами. УДАР. Вторая пуля. Плечо, левое. Она вошла сзади, прошла сквозь мышцу, застряла где-то внутри. Боль была ослепляющей. Весь мир на мгновение стал белым. Михаэль упал. Снег встретил его жёстко, холодно. Исаги выскользнул из рук, покатился в сторону. Боль в ноге и плече пульсировала в ритм сердцебиения. Кровь текла, окрашивая снег вокруг в тёмно-красный. Михаэль лежал секунду, две, борясь с желанием сдаться, просто остаться здесь, позволить холоду и крови забрать его. Нет. Исаги. Нужно… нужно спасти Исаги. С усилием воли, которое казалось невозможным, Михаэль заставил себя двигаться. Руки и ноги онемели — частично от холода, частично от потери крови. Пуля в ноге, к счастью, не повредила кость — он всё ещё мог ходить, хотя каждый шаг был агонией. Снег усугублял состояние. Он был глубоким, влажным, проникал в раны, вызывая жгучую боль. Но Михаэль игнорировал это. Подполз к Исаги, который лежал метрах в трёх, на склоне. Японец был в сознании, но едва. Глаза открыты, смотрят в небо, дыхание поверхностное и быстрое. Михаэль достиг его, нависая над ним на четвереньках, его кровь капала на снег рядом с головой Исаги. — Хорошо, что живой, — прохрипел он, голос был хриплым от боли и усилия. Сел на колени, глядя на Исаги. Его собственная кровь темнела на снегу и льду вокруг — два расширяющихся пятна, одно от ноги, другое от плеча. — Держись… — слова давались трудно, — хорошо? Пауза. Исаги не ответил, только смотрел на него с выражением, которое было смесью боли, страха и чего-то ещё. — Можешь не отвечать, — Михаэль продолжил, — не трать силы зря… я просто… Он не знал, что сказать. Слова застряли в горле. Боль в плече и ноге, которая была отодвинута на задний план адреналином, начала возвращаться с удвоенной силой. Каждое движение посылало волны агонии через тело. Но хуже боли была ярость. Ярость на себя. Обычно он бы бросил раненного или убил его, чтобы не замедлять себя, а потом врезался бы в стрельбу, использовал свои навыки, свою жестокость, чтобы уничтожить врагов. Но с Исаги… эмоции овладели им. Паника. Страх. Отчаяние. И это бесило его сильнее всего. Злость на себя за слабость. За то, что позволил чувствам затуманить суждение. За то, что волновался больше о спасении Исаги, чем о выполнении миссии, о победе в бою. Если бы он начал нормально атаковать, а не паниковал — возможно, они не были бы оба ранены сейчас. Но с другой стороны, если бы он остался сражаться, оставив Исаги истекать кровью — японец был бы мёртв. И эта мысль была… непереносимой. Михаэль не мог обвинить никого в этой ситуации, кроме себя. И это делало ярость ещё более интенсивной. Он взял руку Исаги — холодную, слабую — и сжал её. — Приключение на пятую точку каждые два дня находим, — выдохнул он, попытка юмора, которая вышла скорее горькой. — Но что за невезуха… С усилием, которое заставило мир закружиться от боли, Михаэль поднял Исаги на руки снова. Японец был лёгким — слишком лёгким, истощённым днями скудного питания и постоянного напряжения. Михаэль встал на дрожащие ноги. Раненная нога почти отказывала, но он заставлял её держать вес. Нужно было найти укрытие. Быстро. Скрытно. Советские солдаты всё ещё были где-то позади, возможно, следуя по кровавому следу, который он оставлял. Нужно было остановить кровотечение — своё и Исаги. Нужно было согреться. Нужно было… Слишком много. Слишком много проблем, слишком мало решений. Но Михаэль не сдавался. Никогда не сдавался. Он сел обратно на снег осторожно, положил Исаги рядом с собой. Осмотрелся. Лес вокруг был густым — старые ели, их ветви тяжёлые от снега. Склон уходил вниз, вероятно, к ручью или реке. Где-то здесь должно быть укрытие. Пещера, расселина, что угодно. Нужно было найти его. Прежде чем они оба истекут кровью. Прежде чем холод заберёт их. Прежде чем советские солдаты найдут их. Михаэль посмотрел на Исаги — на бледное лицо, на закрытые глаза, на грудь, которая поднималась и опускалась слишком быстро, слишком поверхностно. И принял решение. Они выживут. Оба. Потому что альтернатива была немыслимой.​​​​​​​​​​​​​​​​