Алая Роза

Ночь опустилась не как завеса, а как потоп. Тьма пришла быстро, безжалостно, поглощая последние остатки дневного света за считанные минуты. Не было плавного перехода от сумерек к ночи — только резкое погружение в чернильную черноту, которая была абсолютной, всепоглощающей. Внутри норы темнота была ещё более полной. Не было звёзд, не было луны — только непроницаемая тьма, в которой невозможно было различить даже собственную руку перед лицом. И с тьмой пришёл холод. Температура падала стремительно, неумолимо. Если днём было минус тридцать, то сейчас — с приближением полуночи — она опустилась к минус сорока пяти, может быть, даже ниже. Это был тот вид холода, который убивал не за часы, а за минуты. Холод, который проникал сквозь любую защиту, который высасывал тепло жизни из тела так же эффективно, как вампир высасывает кровь. Воздух внутри норы был ледяным. Каждый вдох обжигал лёгкие, каждый выдох превращался в облако пара, который мгновенно оседал инеем на любой поверхности. Стены норы — земляные, холодные — отдавали свой холод внутрь. Пол тоже был ледяным, вытягивая тепло из тел, которые соприкасались с ним. Единственным источником тепла были два человеческих тела, прижатых друг к другу. Михаэль прижимал Исаги к себе. Не нежно. Не романтично. С отчаянием выживания. Руки обхватывали японца крепко, удерживая его близко, делясь каждой каплей тепла, которую ещё могло произвести его истощённое тело. Исаги спал — неспокойным, прерывистым сном, полным вздрагиваний и тихих стонов боли. Дыхание было поверхностным, слишком быстрым. Михаэль не спал. Не мог. Каждый раз, когда он закрывал глаза, когда позволял себе начать дрейфовать к сну, его охватывала паника. Казалось, что Исаги перестаёт дышать. Что грудь японца больше не поднимается и не опускается. Что тело в его руках становится холоднее, жёстче. И Михаэль резко открывал глаза, прижимал ухо к груди Исаги, слушал биение сердца — слабое, быстрое, но всё ещё живое. Проверял дыхание — поверхностное, прерывистое, но всё ещё присутствующее. И только тогда позволял себе расслабиться на несколько минут, прежде чем паника возвращалась снова. Это был цикл, который повторялся снова и снова. Изнуряющий. Мучительный. Михаэль смотрел на лицо Исаги в темноте — видел только смутный контур, тени и более светлые пятна, но этого было достаточно. Японец выглядел… хрупким. Во сне, с расслабленными чертами, без напряжения бодрствования, он казался почти ребёнком. Слишком молодым для этого ада. Слишком чистым для крови на руках. Но он убивал. Защищая меня. Мысль вызывала странное чувство — смесь благодарности, вины и чего-то более глубокого, что Михаэль не хотел анализировать. Немец был очень уставшим. Истощение было не просто физическим — хотя потеря крови, боль от ран, холод делали каждую секунду испытанием. Это было глубже. Ментальное, эмоциональное истощение от постоянного напряжения, от необходимости держаться, быть сильным, когда всё тело кричало о сдаче. Ему требовался сон. Отдых. Время для тела, чтобы начать восстановление после серьёзных пулевых ранений. Но он не мог позволить себе это. Потому что если он заснёт — кто будет следить за Исаги? Кто убедится, что японец всё ещё дышит, всё ещё живёт? Никто. И это было неприемлемо. Исаги зашевелился. Сначала слабо — лёгкое напряжение мышц, поворот головы. Потом сильнее. Руки начали двигаться, пытаясь расстегнуть одежду. Михаэль мгновенно среагировал, схватив руки японца, останавливая движение. — Что ты делаешь? — голос был резким, почти яростным. Исаги открыл глаза — тусклые, затуманенные. Взгляд был несфокусированным, как будто он не совсем здесь. — Мне плохо… — прошептал он, голос был слабым, хриплым. — Хочу снять одежду… жарко… Михаэль замер, обрабатывая слова. Жарко? В минус сорок пять? Это было плохим знаком. Очень плохим. — Хочешь сдохнуть от холода, что ли? — сказал Михаэль, достаточно жёстко, пытаясь пробиться сквозь туман в сознании Исаги. Но японец не понимал. Продолжал слабо пытаться расстегнуть одежду, бормоча о жаре. Михаэль выдохнул, заставляя себя успокоиться. Прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу Исаги. И почувствовал жар. Сильный, обжигающий жар. Кожа была горячей, почти горела на ощупь. Лихорадка. Рана инфицировалась. Или, возможно, это был просто ответ тела на травму, шок. Но в любом случае — это было опасно. Лихорадка в таких условиях могла убить так же верно, как пуля. Михаэль смотрел на лицо Исаги в темноте, различая только смутные контуры. Он не заботился раньше ни о ком. Никогда. Раненые товарищи были обузой, которую следовало оставить или устранить. Но сейчас… Что мне делать? Вопрос был простым, но ответа не было. У него не было лекарств, не было антибиотиков, не было даже чистой воды. Всё, что у него было — холодный снег и воля не дать Исаги умереть. Этого должно быть достаточно. Должно. Михаэль осторожно опустил Исаги обратно, положил на землю. — Ты куда? — раздался негромкий голос японца за спиной. Михаэль замер у входа норы, не оборачиваясь. — Заткнись уже… — сорвался он. Слова были резкими, почти жестокими. Как будто Исаги был виноват в том, что заболел. От нервов. От боли. От недосыпа. От того, что где-то в глубине души — в месте, которое он пытался не признавать — он винил Исаги за свои раны. Хотя понимал, что это был его выбор — спасать японца. Никто не заставлял. Но злость была иррациональной, ищущей выхода, и Исаги был рядом. Михаэль быстро вышел из норы, не давая себе времени на раскаяние. Снаружи мир был другим. Небо очистилось от облаков полностью. Звёзды сияли с первобытной яркостью — миллионы, миллиарды точек света, рассыпанных по чёрному бархату неба. Млечный Путь тянулся широкой полосой, видимый с такой ясностью, какая невозможна в местах с электрическим освещением. И луна. Полная, огромная, она висела низко над горизонтом, окрашенная в бледно-жёлтый цвет. Её свет был холодным, серебристым, превращающим снег вокруг в сияющее море. Снег под лунным светом был не белым, а серебристо-голубым, искрящимся миллионами кристаллов льда. Каждая неровность отбрасывала чёткую тень. Деревья были тёмными силуэтами на фоне светящегося снега. Холод был абсолютным. Воздух был настолько холодным, что казалось, можно было увидеть молекулы, замерзающие в нём. Михаэль сел на снег, не обращая внимания на холод, который мгновенно начал проникать сквозь одежду. Он смотрел на луну, на её безразличное, вечное лицо. И злился. Но не знал точно, на кого. На судьбу? На войну? На себя? На Исаги? Нет. Не на него. Вина за резкие слова нахлынула волной, почти физически болезненной. Японец ведь не просил о помощи. Не просил быть спасённым. Михаэль сделал это по собственной воле. По чистоте душевной ли? Конечно нет. Ничто, что делал Михаэль, не было чистым. Всё было испорчено, замутнено годами жестокости, манипуляций, выживания любой ценой. Но с Исаги… было что-то другое. Что-то, что он не мог определить, не мог контролировать. Почему я не могу отпустить его? Вопрос крутился в голове, настойчивый, требующий ответа. Михаэль начал прокручивать в памяти свои слова, свои действия. Паника, когда Исаги был ранен. Отчаянное желание спасти его, даже ценой собственных ран. Неспособность заснуть, страх, что японец перестанет дышать. Резкие слова только что, рождённые не из ненависти, а из… страха? Беспомощности? И он понял. — Да я же как маленький ребёнок поступил… — тихо сказал Михаэль, укрывая лицо руками. Голос был полон самопрезрения, разочарования в себе. Он вёл себя иррационально. Эмоционально. Как кто-то, кто позволил чувствам затуманить суждение. Как слабый человек. И это… это было невыносимо признать. Но отрицание не меняло правды. Михаэль опустил руки, посмотрел на них в лунном свете. Они всё ещё были испачканы кровью — своей и Исаги, высохшей, потемневшей. Руки убийцы. Руки, которые разрывали людей, которые не знали милосердия. Но сейчас эти руки дрожали. От холода, да. Но также от чего-то другого. Страха потери. Михаэль достал из кармана последний кусок ткани — маленький лоскут, оставшийся после перевязок. Взял пригоршню снега, зажал его в ладони. Начал дуть на снег — горячий воздух из лёгких, согревая ледяные кристаллы. Руки дрожали — от слабости, от потери крови, от истощения. Снег таял медленно, мучительно медленно. Капли воды стекали на ткань, намачивая её. Это был кропотливый процесс. Несколько минут ушло на то, чтобы растопить достаточно снега, чтобы пропитать ткань. Но Михаэль не торопился. Делал это тщательно, осторожно. Потому что это было всё, что он мог сделать. Единственный способ помочь Исаги сейчас — холодный компресс на лоб, чтобы снизить жар. Жалкий, почти бесполезный жест в лице серьёзной лихорадки. Но это было что-то. Как только ткань намокла достаточно, Михаэль встал, сжав её в руке. Кровь застыла в ногах от долгого сидения на снегу. Раненая нога почти не чувствовалась — онемение распространялось выше колена. Обморожение. Скоро потеряю ногу, если не согреюсь. Но это могло подождать. Исаги не мог. Михаэль вернулся внутрь норы. Темнота внутри была абсолютной после яркого лунного света снаружи. Понадобилось несколько секунд, чтобы глаза приспособились. Исаги лежал там, где его оставили. Но даже в темноте было видно, что он выглядел хуже. Болезненно бледным. Настолько, что кожа казалась почти прозрачной, с синеватым оттенком. Губы Михаэля дрогнули. Впервые за много лет — может быть, с детства — он почувствовал что-то похожее на настоящий страх. Не страх за свою жизнь. Тот был знаком, управляем. Страх за жизнь другого человека. Беспомощный, всепоглощающий страх. Он подошёл к японцу и опустился на колени рядом. — Прости меня… — тихо сказал Михаэль. Слова давались трудно. Извинения не были частью его обычного словаря. Но они были искренними. Он мягко положил влажную ткань на горячий лоб Исаги. Японец слабо открыл глаза, посмотрел на Михаэля. И слегка улыбнулся. — Прощаю… — прошептал он. Улыбка была слабой. Почти незаметной в темноте. Края губ едва приподнялись. Но она была там. Настоящая. Без осуждения, без злости. Просто… принятие. И эта улыбка почему-то вызывала трепет в груди Михаэля. Резкий, почти болезненный трепет, как будто сердце сжалось, пропустило удар, потом забилось быстрее. Михаэль замер на секунду. Слишком короткую, чтобы это выглядело странно. Но достаточно долгую, чтобы он сам это заметил. Он отвёл взгляд, не в силах больше смотреть на эту улыбку, на то прощение, которого не заслуживал. — Улыбаешься так, будто это не нас пару часов назад прострелили, — сказал он глухо, пытаясь вернуть разговор на более безопасную территорию. Исаги не ответил сразу. Потом, тихо: — Давай поговорим… Пауза. — Не знаю, доживём ли мы до следующей недели… но будет приятно иметь компанию. Слова были грустными, resignированными. Голос человека, который принял возможность смерти. Михаэль сразу напрягся. — Не неси чушь, — резко сказал он, нахмурившись. — Могилу копаешь раньше времени. Я не тащил тебя через этот ад, чтобы ты сдох здесь. Слова были жёсткими, но в них была отчаянная убеждённость. Ты не умрёшь. Я не позволю. Исаги слабо усмехнулся. — Ну конечно, — в голосе была слабая насмешка, — с “Императором Смерти” либо выживай вместе, либо умри от его рук. Прозвище прозвучало странно из уст Исаги. Не с страхом, как у других. Почти… с тёплой иронией. Михаэль выдохнул, опёрся подбородком на руку. — К чему это ты ведёшь? — Да не к чему, — Исаги закрыл глаза. — У меня голова раскалывается, вот и ляпнул. Но Михаэль понял. Понял, что то, что Исаги узнал о его прошлом — об убитых семьях, о расстрелянных товарищах, обо всём — не осталось без последствий. Японец думал об этом. Обрабатывал. И, возможно, переоценивал человека рядом с ним. Увидев, как Исаги закрывает глаза и голова откидывается назад, расслабляясь, Михаэль резко схватил его за плечи. — Не смей засыпать! — голос был паническим. Он начал трясти японца — не жестоко, но настойчиво. Михаэль видел это раньше. Много раз. Солдаты с серьёзными ранениями, которые закрывали глаза, говорили, что просто отдохнут немного. И больше не просыпались. — Даже поспать не даёшь… — пробормотал Исаги, открывая глаза с усилием. — Реально до гроба доведёшь меня. — Скорее наоборот, — Михаэль не ослабил хватку. — Не смей засыпать. Исаги посмотрел на него долгим взглядом. Потом едва заметно кивнул. — Тогда… поговори со мной… — прошептал он. — Чтобы не уснуть… — Тогда говори, — Михаэль усмехнулся слабо. — Я не в настроении разговаривать. Буду слушать твой бред и смеяться над этим по дороге домой. Улыбка была вымученной, но настоящей. Попытка нормальности, лёгкости в ненормальной ситуации. Исаги слабо улыбнулся в ответ. — Я так соскучился по маме… — прошептал он, голос стал тише, более уязвимым. — И по Рину… Михаэль замер. Между ними зависла пауза. Скучает по Рину… Имя прозвучало в голове Михаэля, и что-то неприятное кольнуло его внутри. Острое. Почти физически болезненное. Ревность? Нет, это глупо. Я не… Но ощущение было там.  Неоспоримое. Он нахмурился, но ничего не сказал. Вместо этого сел рядом с Исаги. Ближе. Их плечи соприкасались. Кровопотеря давала о себе знать. Нога почти не чувствовалась — онемение распространилось до бедра. Дыхание сбилось, стало более поверхностным. Гиповолемический шок. Я теряю слишком много крови. Тело начинало отказывать. Исаги посмотрел на Михаэля и будто всё понял по одному взгляду. Он с усилием приподнялся на сколько смог, упёршись рукой в земляную стену. Каждое движение посылало волны боли от раны в груди. Но он игнорировал это. Рука поднялась, пальцы прикоснулись к шее Михаэля. Искали пульс. Немец вздрогнул от неожиданности прикосновения. — Ты… ты сам еле держишься, — выдохнул Исаги, чувствуя под пальцами слабый, слишком быстрый пульс. — Не лезь… — тихо, неубедительно сказал Михаэль. Но не отстранился. Не убрал руку Исаги. Прикосновение было… странно утешающим. Тёплым. Якорем к реальности. Между ними стало слишком тихо. Слишком близко. Дыхания смешивались в холодном воздухе. Лица были на расстоянии нескольких сантиметров. Исаги посмотрел на него. И взгляд слишком долго задержался. Михаэль тоже не отводил взгляд. Не мог. В темноте, различая только смутные контуры лица японца, он видел… что? Доверие? Привязанность? Что-то большее? Ни один из них не двигался. Секунды растягивались в вечность. Сердца били в унисон — быстро, неровно. Что-то невысказанное висело между ними, тяжёлое, значимое. Потом Михаэль резко отвернулся. Разорвал момент, как разрывают слишком туго натянутую струну. — Отдыхай, — пробормотал он, голос был хриплым. — Но не засыпай полностью. Я рядом. Между ними снова была тишина. Но никто из них не собирался отстраняться. Михаэль остался рядом. Плечо к плечу. Делясь теплом, делясь близостью. Слишком близко для просто товарищей. Слишком интимно для просто союзников. Но ни один не знал, как назвать это. Или боялись называть. Снаружи ночь продолжалась. Холодная. Безжалостная. Бесконечная. Но внутри норы было тепло. Слабое, хрупкое, но живое. Два человека, на краю смерти, держащиеся друг за друга. Как последняя надежда. Как единственная константа. Как что-то, что не имело имени, но уже стало необходимым.​​​​​​​​​​​​​​​​