Бонус: история Такины
24 марта 2026 г., 12:25
Лес резко замолчал. Митсукатта распахнула слепые глаза. Вокруг не звука. Не шелеста листьев, не скрипка деревьев. Сверчки замолчали, сова затихла в засаде. Прохлада хижины отозвалась мурашками на коже. Одеяло, пахнущее сушенными травами не помогало, но от чего-то девушке было спокойно и уютно. Она полежала немного и прислушалась к тишине — капли разбивались о подмерзающую землю. Нет, то был не дождь, а его последствие.
«Пора вставать.», — Прозвучало набатом в голове. Одеяло было мгновенно скину то, а босые ноги опустились на холодный пол. Юркая ладонь нащупала аккуратно сложенную юкату, надела на озябшее тело.
В целом Митсукатта начинает каждый седьмой день с уборки и тщательного изучения давно знакомых поверхностей обернутой ладонью тряпкой.
Она двигалась по дому с той особенной грацией, что даётся только слепым или очень старым мастерам — экономно, точно, без лишних движений.
Хижина была маленькой, всего одна комната, но в этой тесноте была своя гармония.
В одном углу — её постель. Циновка, соломенный тюфяк, пара одеял. В другом углу — импровизированная кухня. Очаг из камней, над ним крюк для котла, — тот самый, что принёс отец, прошлый она и правда проворонила, — рядом полка с глиняной и чугунной посудой: пара мисок, чайник, несколько плошек. Чуть дальше — бочонок с водой. На полу у стены — мешок с рисом, корзина с корнеплодами, связка вяленого мяса под потолком.
На ощупь девушка разобрала вчерашнюю золу, ссыпала половину в ведро, а другую половину в отдельный мешочек, для удобрения. Пальцы огладили внутреннюю часть котла — чисто, можно убирать на полку. Котел отправился на своё место, следом — ковшик, пара мисок.
Большую часть хижины занимало другое. Вдоль стен тянулись грубо сколоченные полки. На них рядами стояли глиняные горшочки и баночки, плотно закупоренные тканью или воском. Корни, высушенные и нарезанные, источали горьковато-пряный аромат. Запах собранных в прошлом месяце цветов уже почти выветрится. Кора, смола, мох, грибы — всё имело своё место, свой запах, своё предназначение.
Отдельные крючки под потолком были увешаны травами. Тысячелистник, зверобой, полынь, мята — она знала их все на ощупь и на запах, была знакома с ними с детства и ни в коем случае не могла их перепутать.
Рука скользнула по потолку, проверяя, не сбился ли пучок иван-чая. Нога привычно обогнула торчащий из пола корень. Конечно можно было его срубить, но ориентиром он ей нравился больше. Проверила запах и густату мазей, ощупала запасы трав, мысленно отмечая что нужно собрать по весне. Пальцы помнили каждую баночку, каждый пучок. Руки знали в каком порядке следует хранить лекарства.
В углу у двери стоял её садовый и домашний инвентарь. Рядом — корзины для сбора, берестяные туески, мешки из грубой ткани и заготовки на зиму. Их становилось всё больше с каждым днём. В яме под полом, прикрытой тяжёлой доской, лежали долгохранящиеся корнеплоды. В плетёных коробах у стены — сушёные грибы, ягоды, орехи. Вяленое мясо, засоленная рыба — всё это ждало своего часа.
Присев на корточки у запасов Митсукатта перебрала всё, отбрасывая в сторону подпорченные грибы, орехи, недосушенное и заплесневевшее мясо.
Когда с запасами было покончено, она взяла веник и принялась мести пол, выбрасывая сор на грядки.
Пол стал чистым. Митсу прошлась по нему босыми ступнями — ни соринки, ни камешка, всё гладко, после подбросила дров в очаг, повесила над огнём чайник с водой. Села на порог, накинув на плечи тёплый плащ, и прислушалась к лесу.
Девушуа сидела, вдыхая запах мокрого леса и чувствовала, как приятен прохладный влажный воздух.
__________________________________
Такина отдёрнулся от видения, будто обжёгся. Он сидел на своём любимом камне в глубине леса, там, куда даже звери заходили редко. Вокруг — сырость, полумрак, запах гниющих листьев и старой коры. Его слепое лицо с провалами глазниц было обращено в сторону, где, он знал, стоит, ставшая родной, хижина. Он видел её. Не глазами — их не было уже много лет. Тем особым, внутренним зрением тэнгу, что пронзает пространство и время, он смотрел, как она двигается по дому. Такая спокойная. Такая… По родному домашняя. «Приятное одиночество», — подумал он и сам удивился формулировке. Это как вообще?__________________________________
В клане его не любили. Не за слабость — слабых жалеют или презирают, но редко ненавидят всерьёз. Такина не был слабым, ни как человек, ни как шиноби. Он был ровно таким, чтобы выживать. Таких много, таких не замечают, если они умеют молчать. Но мужчина был обделён этим талантом. Такина не был хорошим человеком, он и тэнгу то хорошим не был. Завистлив, злословен, пакостлив. Он шёл по головам. Не грубо, не в открытую — так не выжить. Тихо, подловато, подсиживая и подставляя под удар тех кому не посчастливилось оказаться рядом. Если в отряде был кто-то, кто вызывал раздражение у другого, Такина умел подлить масла в огонь в нужный момент. Змеёныш — так его обозвали за спиной. Но в лицо никто не решился назвать его так, хотя Такина не был бы против — такое описание его вполне устраивало. Он гордился своим крысиный поведением, не получая принятия со стороны. Никто даже не глядел в его сторону, когда у них выпадали совместные миссии. Он одиноко вставал, подходил к общему котлу и удивлялся тому блеску с которым был вылизаны общие завтраки, обеды и ужины. Всё время приходилось перебиваться чем придётся, просто чтобы забить желудок. В одну из таких вылазок мимо прошли трое его ровесников, вроде бы в детстве они даже не плохо общались, но сейчас они оживлённо о чём-то сплетничали — про него, наверное. Он прислушался. Нет, про какого-то другого дурака. Они смеялись, толкали друг друга. Такина шагнул было к ним, открыл рот, чтобы вставить своё веское слово, поддакнуть, добавить остротв в сплетню… Но на него даже не взглянули. Прошли мимо, как будто он был пустым местом. Он дёрнулся было догонять, но замер сделав всего-лишь шаг, едкая улыбка опала. А смысл? Он скажет, они кивнут — и забудут, стоит ему отвернётся. Для них он был просто одним из многих. Нужным, только когда надо кого-то подсидеть или подставить. Он смотрел на своё отражение в чашке с чаем, ручьях и болотах — молодое, но уже тронутое недовольной складкой у рта. Глаза смотрели зло, ищуще, кому бы сделать гадость, кто рядом казался слабее. Бой в котором он погиб не был великим. Обычная стычка на нейтральной территории. Такина трусливо бежал петляя меж деревьями, чувствуя за спиной горячее дыхание погони. Он так и не понял что произошло, помнил только запах влажной земли упершейся ему в щеку и топот множества ног. Свои, чужие — он не различал. Слышал крики, звон стали, чью-то брань. А потом всё стихло. Тишина была страшнее боли, но хуже всего — одиночество в котором он оказался. Находясь в толпе соклановцев он всем демонстрировать свою отстраненность, но скуля в лесу как маленький мальчик, захлебываясь грязью он впервые ощущал себя настолько одиноким. Каждый вздох давался с хрипом. Воздух проходил в лёгкие со свистом, а на выходе с губ срывались розовые пузыри — кровь заставляла кашлять и задыхаться ещё больше. Становилось холоднее или это его тело остывало. Сверху на него падали, звонков разбиваясь, ледяные капли дождя. — Эй… — Прохрипел мужчина. Голос прозвучал тихо, жалко, как у брошенного щенка. Никто не ответил. — Эй! Есть кто живой?! — Крикнул он громче и тут же чуть не захлебнулся розовой слюной. Тишина. Только шум дождя и далёкое карканье воронья. Он звал поимённо. Сослуживцев, командиров, даже тех, кого терпеть не мог. Он унижался, плакал, молил. Но так никто и не пришёл, а сил уже не оставалось. — Помогите… «Собаке собачья смерть», — Вспомнилась собственная неосторожно брошенная фраза. Ироничная мысль прокатилась холодной дрожь по всему телу, или это были предсмертные судороги. Глаза закрылись, вечерело, усталость брала свое, игнорируя и холод и сырость и надоевшего ворона. — Будь вы прокляты… — Выдохнул он, чувствуя, как силы уходят с каждым ударом сердца. — Все… прокляты… — Он не знал, кого проклинает — врагов, убивших его, или своих, бросивших умирать. Наверное, всех сразу. Дождь перестал быть холодным, стал просто водой, просто фоном. — Прокляты… — Прошептали губы в последний раз. И там в одиночестве, его душа исказилась. Питаясь злобой, проводя бытие в самообичивании. Тщеславие, зазнайство, неумение простить — прямой путь ко дну. Такина умер тихо. Его сердце, полное чёрной желчи просто остановилось, а на утро глаза открыл уже не человек. Существо из кошмаров, из старых свитков. Тело бывавшего в боях шиноби стало протным, коренастым, покрытым жёсткой, похожей на кору кожей алого цвета. Лицо стало грозным, будто навсегда замершим гневом с длинющим горбатый носом, похожим на клюв. Он передвигался уверенно, словно сразу признал себя могучим духом леса. Тэнгу. Дух застрявший между миром живых и миром мёртвых, наказанный за свою гордость. Но это не стало уроком для Такины Сенджу. Новая форма лишь усилила его ярость. Он пугал забредших путая тропы, создавая ливни в ясные ночи, воровал добычу, насылал надоедливых насекомых. Даже в безлюдные времена внутри тлели угли тихой животной злости и насмешки. Эта извечная напарница душила его. Такина стал хозяином чащи не пуская никого на свою территорию. Горькое чувство несправедливости двигало его вперёд, но оно так и оставалось горьким. Он смотрел на лес, видя шрамы, смотрел на животных, видя их смерть, и смотрел на людей видя себя. Нервы сдали. В руках появился найденный среди деревьев кунай. Такина сам выколол себе глаза, игнорируя ужас сломать, кажущийся бесконечным, нос о ближайшее препятствие. Осознав что всё что он видит вызывает гнев он больше не мог позволять себе видеть. Ярость копившаяся более пятидесяти лет обратилась вовнутрь. Всё что ему хотелось — перестать злиться. Покой пришёл не сразу, но, как ни странно, стало легче. Ярость не исчезла — она осталась мерзким осадком, формируя сварливый характер бывалого война. Такина научился «видеть» лес без помощи глаз. Прошлое шиноби сильно ему в этом помогало, но и про другие четыре чувства не стоило забывать. Природная чакра, шелест листьев и травы, запах цветов и грибов, даже вибрация воздуха от падающих веток. Всё вокруг предупреждало о своих планах. Он бродил по лесу сутками на пролёт наслаждаясь обществом природы. Пока его слух не уловил новый звук — плач младенца, которого нес на руках нынешний глаза клана Учиха. Давно забытая волна ярости всколыхнулась в Такине. «Как он только посмел со своим красноглазым выходом прийти в мой лес», — Ворчливо подумалось, но мужчина продолжил наблюдать. Таджики Учиха не стал заходить вглубь чащи посто оставив рыдающего младенца у дороги и мгновенно скрылся из виду. Выждав пару минут и осознав, что Учиха не собирался возвращаться, Такина взвыл. Его первым порывом было уйти, оставив младенца, с Учиховским жаром внутри и чакрой так похожей на отцовскую, на верную смерть. запах сладкого молока и чистоты не позволил. Он ненавидел Учих абстрактно, как понятие. И вот отродье этого проклятого клана смотрело в его сторону такими же слепыми глазами, никак не реагируя на его движения и попытки привлечь внимание. Впервые за долгое годы его очерствевшее сердце почувствовало что-то кроме ненависти. Нет, это не была нежность, беспокойство или сочувствие. Это была жалость к зеркальному брошенному отражению. Он подобрал эту девочку исходя из болезненного узнавания, а не доброты. Митсукатта, — Найденная, — в ироничной насмешке. Он учили её выживать так как умел. Бранясь, раздавая подзатыльники. Ему хотелось вырастить такое же черствое, мстительное существо каким был сам Такина. Сделать её живым укором клану Учиха и всем кланам шиноби. Учил ненавидеть шум, слушать лес. Он ворчал, ругался, но вкладывал в неё всё что постиг за век слепоты: как чувствовать мир чакрой, как слышать ложь и как находить путь по памяти воздуха. Но лес, который она научилась слушать не позволил Митсукатте озлобиться. Она стала тихой, наблюдательной и едкой, повтаряя за названным отцом Такина не мог позволить ей так себя называть только не того кто растил её пятнадцать лет думая только о своей мести. Использовал её для своих целей, но и правду он сказать тоже не мог — оставалось только едко реагировать на любое её упоминание отцовства. Это было его самое болезненное наказание. Такина больше не мог продолжать воспитывать этого ребёнка. Она росла тихой, неуклюжей, глубокой душой. И старый тэнгу наблюдая за ней испытывал странное для себя чувство — растерянность. Этот ребёнок был единственным существом, которое не призерало его. Она вообще не умела смотреть свысока — у неё не было для этого глаз. Он так и не понял от кого убегал. От этого проклятого чувства или от Митсу. Но заглядывая раз в сезон он чувствовал разные отпечатки чакры наводнившие его лес. За два года гостями стали многие шиноби и гражданские, но почему-то Такина не чувствовал ярости. Возможно последние семнадцать лет были лишь исполнением его приговора: шанс увидеть что-то кроме злости.__________________________________
Такина болнзненно застонал, выныриваясь из воспоминаний, и схватился за голову, морща лицо в нестерпимых страданиях. Когтистая лапа сжала череп так, что затрещало. Больше ста лет прошло, а память всё ещё жгла, как свежая рана. Мужчина открыл пустые глазницы и снова «посмотрел» в сторону родной хижины. Девушка всё сидела на пороге, но уже с горячим чаем в руках, наслаждаясь пасмурный утром. Птицы наконец-то защебетали. — Как? — Спросил он хрипло, обращаясь к пустоте. — Как у тебя это получается? — Митсу, конечно не могла его слышать. Но на секунду её голова чуть повернулась в его сторону, словно она почувствовала чужой взгляд. Такина испуганно вынырнул из видения, хоть и сам прекрасно понимал, что этот ребёнок не мог его заметить, резво поднялся, грузно опираясь на посох, и побрёл в свою сторону леса. «Одиночество, — думал он на ходу. — оно может быть разным: вечная ярость и пустота или покой и умиротворение. Интересно, я мог бы выбрать другое? Или это проклятие уже было во мне всегда?» — Старец не знал ответа. И уже никогда не узнает. Но одно он знал точно: ту девочку, ту слепую, выброшенную своим кланом, он спас не зря. Она не пошла у него на поводу. Митсукатта нашла то, что он неосознанно искал всю жизнь. — Будь ты проклята… — Улыбаясь произнёс Такина беззлобно, почти ласково. — Долгой жизнью. — И растворился в лесной чаще, оставив после себя лишь лёгкий запах старой коры и вековой тоски.
