Вне игры

Вечернее спокойствие квартиры нарушил звонок в дверь. Я подошла, посмотрела в глазок. На площадке, под жёлтым светом лампочки, стояла Алиса. В руках у неё была большая картонная коробка. Я открыла. Холодный воздух коридора ворвался в прихожую. — Не смей говорить «не сейчас», — заявила она, переступая порог без приглашения. — Я принесла пиццу «Четыре сыра», ту, которую ты раньше обожала. И мы будем её есть. И разговаривать. Она прошла на кухню, поставила коробку на стол, скинула куртку. Действовала с такой неоспоримой, почти материнской уверенностью, что у меня не возникло даже мысли о сопротивлении. — О чём? — спросила я тупо, оставаясь в дверном проёме. Голос прозвучал сипло от долгого молчания. — О тебе, — она повернулась, упирая руки в боки. Её лицо было серьёзным. — Не о нём. Не о них. Не о всей этой ебучей драме. О тебе. Как ты, Алёна? По-честному. Не «нормально» и не «всё ок». Как ты на самом деле? Я молчала. Слова, которые вертелись внутри — «пусто», «странно», «не знаю» — казались слишком жалкими, чтобы их вытаскивать наружу. Они были как обрывки рисунков, что я когда-то порвала. Алиса вздохнула, открыла коробку. Запах томатного соуса, теста и расплавленного сыра ударил в нос, вызвав не голод, а странный спазм ностальгии по простым временам, когда пицца была просто пиццей, а не тактическим манёвром подруги. — Садись, — приказала она, уже накладывая кусок на тарелку. Я села, взяла вилку и проткнула сырную нить. Не ела. Просто смотрела, как она тянется. — Мне… стыдно, — вырвалось вдруг само, тихим, сдавленным звуком. — До сих пор. Этот стыд… он как кислота внутри. Он всё равно жжёт. Алиса перестала есть. Слушала. — И ещё… после того, в кабинете… когда он ушёл и не стал ничего говорить… Мне стало не легче. Стало… пусто. И я не понимаю, чего я хотела? Чтобы он кричал? Унижался? Я не знаю. И от этого ещё хуже. Потому что я не могу даже свои чувства расшифровать. Я говорила, глядя в тарелку, и слова лились, как гной из вскрытого нарыва. Несвязные, уродливые, но настоящие. — Я не знаю, кто я теперь, Алис. Раньше я была… ну, студенткой. Художницей. Дочкой. Девушкой, которая тихо влюблена. А теперь? — «жертва, которая оградилась ультиматумами». Я — «профессионал, который делает афиши через силу». Но где я? Настоящая? Та, что не определяется через эту историю? Я подняла на неё глаза. В них, наверное, стояла та самая, детская, беспомощная растерянность, которую я так ненавидела. — Я сделала всё, что должна была сделать. Защитилась. А внутри… внутри до сих пор война. И я не знаю, кто в ней победит. И будет ли эта победа вообще хоть на что-то похожа. Алиса отложила вилку и вытерла руки салфеткой. Её лицо было сосредоточенным. — Слушай меня, — сказала она тихо, но так, что каждый звук врезался в тишину кухни. — Забудь все эти дурацкие ярлыки. «Жертва». «Влюблённая дура». «Сильная женщина». Это всё — бред для других, чтобы им было удобно тебя классифицировать. Она наклонилась через стол. — Ты — человек, который выстоял. Ты отряхнулась, построила крепость. Ты сделала вот эти, — она ткнула пальцем в сторону папки, — офигенные афиши. Это не «работа через силу». Это работа из силы. Из той силы, которая остаётся, когда всё, казалось бы, кончено. Она говорила жёстко, в её словах была какая-то свирепая, яростная гордость. — Выстоявшие имеют право на всё, Алёна. На эту твою кислую пустоту. На растерянность. На то, чтобы не знать, кто ты. На то, чтобы ненавидеть его, жалеть его, или вообще не думать о нём. На злость. На печаль. И на то, чтобы просто сидеть в своей крепости и жевать чёртову пиццу, пока не придумаешь, что делать дальше. Ты заслужила это право. Ценой своих слёз и бессонных ночей. Так что хватит искать в себе какую-то «настоящую» версию. Ты сейчас и есть самая настоящая. Сломанная, собранная на скорую руку, колючая и неудобная. И это — нормально. Она откинулась на спинку стула, выдохнула. — А насчёт Кирилла… может, ты и правда не знаешь, чего хотела. Может, ты хотела, чтобы он стал тем парнем с рисунков — идеальным, понимающим. А он оказался просто растерянным идиотом. И от этого — пустота. Потому что не на что даже злиться по-настоящему. Только на ситуацию. А на ситуацию злиться — всё равно, что бить кулаком по воде. Я сидела, слушая её, и что-то внутри, какая-то титанически напряжённая пружина, начала потихоньку, со скрипом, ослабевать. Она не утешала. Она давала разрешение быть такой, какая я есть сейчас. Развалиной, которая при этом умудрилась создать что-то цельное и сильное. Противоречивой. Непонятой самой себе. Я потянула тарелку с пиццей ближе, отломила кусок, откусила. Жевала медленно. Сыр был тягучим и солёным. — Спасибо, — прошептала я, и в этот раз голос не дрогнул. — Не за что, — Алиса снова взяла свой кусок. — Просто запомни: ты не обязана быть кем-то. Ты можешь просто быть. И это — уже огромная победа. Большая, чем все твои афиши и все ультиматумы тренеру. Потому что это победа над ожиданиями, в том числе над своими собственными. Алиса допила свой чай, поставила кружку со стуком и посмотрела на меня оценивающим взглядом, каким смотрят на пациента после сложной, но успешной операции. — Так, — сказала она решительно. — Пицца съедена. Мозги немного проветрены. Теперь — двигаемся дальше. Я насторожилась. «Дальше» для меня последние недели означало либо кровать, либо стол с рисунками, либо пустой лёд в семь утра. — Куда? — спросила я, чувствуя, как по спине пробегает знакомая, настороженная дрожь. Алиса ухмыльнулась. — На прогулку. Нужно сменить декорации. Сидение в этой берлоге тебя не оздоровит. — Сейчас? Уже поздно, — попыталась я возразить, но звучало это вяло, без убеждения. — Именно что поздно. Людей меньше. Идеально для первого выхода в свет, — парировала она, уже вставая и забирая у меня из рук тарелку. — Одевайся. Что-нибудь… ну, не пижаму. Я медленно поднялась. Идея выйти куда-то, кроме института или магазина, казалась абсурдной и пугающей. Но сегодняшний вечер был каким-то особенным. Разговор с ней снял часть внутреннего зажима. И её уверенность была заразительной. — Куда именно? — уточнила я, натягивая свой старый, самый тёмный свитер. Алиса, уже надевая куртку, обернулась. В её глазах вспыхнул озорной, почти вызовный огонёк. — В клуб. Я давно не была. А ты, думаю, и подавно. — Ты с ума сошла? — вырвалось у меня, голос сорвался на высокой, испуганной ноте. — Я не могу туда. Люди… шум… я… — Там будут люди, которые понятия не имеют, кто ты, — перебила Алиса, её голос стал твёрже. — Там будет шум, который заглушит твои собственные мысли. А ещё там будет темнота. И в этой темноте можно просто быть тенью. Никем. Просто точкой в толпе. Это даже лучше, чем пустой лёд. Там ты хотя бы не одна. Она подошла ко мне ближе, её лицо стало серьёзным. — Алёна, ты не можешь вечно прятаться только в местах, которые сама себе назначила. Рано или поздно жизнь настигнет тебя где угодно. Давай встретим её на нейтральной территории, где ты никому ничего не должна. Где ты можешь просто постоять у стены и смотреть. Это не побег. Это… разведка. Нового мира. Того, что будет после всего этого. Мира после Кирилла. Существовал ли он? Я видела только туннель из своей боли, но не выход из него. Может, она права? Может, нужно просто шагнуть в какую-то другую реальность, пусть даже шумную и пугающую, просто чтобы доказать себе, что я ещё могу это сделать? Я смотрела на её выжидающее лицо. На её уверенность, которая сейчас была для меня как спасательный круг. — Я… я не знаю, что там делать, — пробормотала я. — Ничего, — улыбнулась Алиса. — Абсолютно ничего. Стоять. Смотреть. Выпьем по коктейлю, если захочешь. Или просто уйдём через пятнадцать минут, если станет невмоготу. Без вопросов. Договорились? Она говорила о коктейле так же просто, как о чашке чая. Как о чём-то, что не несёт в себе угрозы. Это был контролируемый эксперимент с правом на немедленное отступление. Я медленно кивнула. — Договорились. На пятнадцать минут. — Отлично, — Алиса удовлетворённо хмыкнула и сунула мне в руки мою куртку. — Тогда поехали. Пока ты не передумала. Холодный воздух подъезда обжёг лицо, но не прочистил голову. Я стояла на пороге, уже в куртке, и смотрела на запотевшее стекло окна над входной дверью, за которым угадывалось тёмное, недружелюбное пространство двора. Внутри всё сжалось в один плотный, трепещущий комок сомнений. Это было абсолютное безумие. Вместо того чтобы закутаться в одеяло и смотреть в потолок, я собиралась в клуб. В место, полное всего, чего я боялась последние недели. — Я не могу, — выдохнула я, не оборачиваясь к Алисе. — Это ошибка. Я… я вернусь. Я сделала шаг назад, но Алиса оказалась быстрее. Она не схватила меня за руку, не начала уговаривать. Она встала между мной и дверью в квартиру, блокируя путь к отступлению. Её лицо в тусклом свете лампочки было спокойным, но непреклонным. — Стой, — сказала она тихо, но так, что я замерла. — Давай по порядку. Что ты чувствуешь? Конкретно. Не «не могу», а что? Я зажмурилась, пытаясь поймать этот вихрь внутри. — Страх, — прошептала я. — Что увижу знакомые лица. Что на меня будут смотреть. Что кто-то что-то скажет. Что… что у меня начнётся паника там, в толпе, и я не смогу выбраться. — Хорошо, — кивнула Алиса, как будто мы разбирали учебную задачу. — Знакомые лица. В «Айсберге» в среду вечером тусуются в основном первокурсники с других факультетов. Шанс встретить кого-то с потока — минимальный. Дальше. На тебя будут смотреть. — Она сделала паузу. — Алён, там темно, как в угольном мешке. И все смотрят либо на себя в зеркала, либо на тех, с кем пришли. Ты будешь невидимкой. Лучшей невидимкой, потому что будешь этого хотеть. Она говорила так уверенно, так обоснованно, что мои страхи начали казаться не монолитами, а бумажными тиграми, которым она методично отрывала головы. — Паника, — продолжила она. — У нас есть план. Мы стоим у стены, у выхода. Если что — ты просто разворачиваешься и выходишь на улицу. Я сразу за тобой. Никаких вопросов. Мы просто уходим. — Но… зачем это всё? — спросила я, уже почти сдаваясь, но цепляясь за последний аргумент. — Зачем туда идти? Алиса вздохнула. — Потому что ты застряла между «тогда» и «потом». И чтобы сдвинуться, иногда нужно сделать шаг не вперёд, а вбок. В какое-нибудь другое измерение. Где нет ни мастерской, ни льда, ни тренерского кабинета. Где есть просто громкая музыка и тёмный угол. Это как перезагрузка. Не для веселья, а для смены картинки перед глазами. Чтобы твой мозг, наконец, отцепился от одной и той же заезженной пластинки. Она посмотрела на меня прямо, и в её глазах была упрямая решимость подруги, которая не даёт сгнить в собственной скорлупе. — Пятнадцать минут, Алён. Всего пятнадцать минут. Не для них. Для тебя. Чтобы проверить: а ты ещё можешь? Можешь выйти в мир, который тебя напугал, и просто постоять в его шуме, не разваливаясь? Я верю, что можешь, но тебе нужно это доказать самой себе. Не мне. Она отступила от двери, открывая мне путь обратно в квартиру. Но также открывая и путь вперёд — в холодную ночь, к такси, которое она, наверное, уже вызвала, к этому пугающему «Айсбергу». — Выбирай, — сказала она просто. — Но если выберешь «дом» — завтра утром не ко мне с претензиями, что всё снова так, как было. Потому что я попыталась. Я стояла, сжимая в одной руке холодные ключи, а другой нервно теребя молнию на куртке. Внутри бушевала война. Инстинкт самосохранения орал: «Назад! В безопасность! В тишину!». Но что-то другое, крошечное, почти задавленное, начинало шевелиться. Любопытство. Вызов. Усталость от собственного страха. Усталость быть пленницей. Я посмотрела на Алису. На её лицо, которое ждало. Она не тянула меня. Она была готова идти со мной или остаться со мной в аду моей квартиры. Я сделала глубокий, дрожащий вдох. — Пятнадцать минут, — повторила я, и на этот раз это прозвучало не как вопрос, а как договор с самой собой. — И… если я скажу «всё» — мы сразу уходим. — Сразу, — без колебаний подтвердила Алиса, и в её глазах вспыхнуло что-то вроде гордой радости. — Без лишних слов. Я кивнула, разжала ладонь с ключами и сунула их в карман джинсов. Их холодный вес стал теперь не просто гарантией отступления, а амулетом. — Ладно, — выдохнула я и, не дав себе передумать, толкнула тяжёлую входную дверь.

***

Тьма «Айсберга» была не такой, как я боялась. Она была плотной, почти осязаемой, как чёрный бархат, обёрнутый вокруг всех звуков и движений. Сначала я стояла у стены, вжавшись в неё спиной, и слушала, как моё сердце пытается перекричать бас, бьющий прямо в грудную клетку. Я сжимала в кармане ключи, и их острые грани были единственной реальностью в этом водовороте. Но потом Алиса взяла меня за запястье и подтащила к самому краю танцпола. — Просто стой здесь, — крикнула она мне в ухо, её голос был едва слышен. — Внутри звука. Не думай. И я осталась. Сначала я стояла, как столб, глаза зажмурены, тело окаменело. Но бас был не просто шумом. Он проходил сквозь подошвы кроссовок, поднимался по ногам, заставлял вибрировать кости. Он входил в такт с бешеным стуком моего сердца и постепенно… подчинил его себе. Моё дыхание выровнялось, подстроившись под этот мощный, пульсирующий ритм. Мускулы, зажатые в тисках напряжения, начали понемногу, против моей воли, расслабляться. Я открыла глаза. Передо мной мелькали силуэты, сливающиеся в одно тёмное, колышущееся море. Ни лиц, ни выражений. И я позволила своему телу сделать крошечное, почти незаметное движение — лёгкое покачивание корпусом из стороны в сторону. Потом ещё. Я не танцевала. Я просто существовала внутри ритма. Мысли наконец отступили. Именно в этот момент, когда внутренняя броня чуть приоткрылась, из темноты материализовался парень. Я не разглядела его лица — только смутный овал, светящийся в ультрафиолете от ламп. Он подошёл слишком близко, его рука потянулась к моей, пытаясь поймать её в ритме, увлечь за собой в центр зала. — Эй, красивая, не стой одна! — его голос пробивался сквозь музыку, нарочито весёлый, претендующий на фамильярность. Вся моя только что обретённая хрупкая расслабленность сжалась в один мгновенный, леденящий спазм. Прикосновение чужой руки было как удар током. Но вместо того чтобы отпрянуть в панике, как раньше, моё тело среагировало иначе. Я мягко, но недвусмысленно, отвела свою руку и покачала головой. Взгляд мой, наверное, был пустым, отстранённым, но твёрдым. Я даже попыталась сделать что-то вроде улыбки — не приглашающей, а скорее извиняющейся, но она, наверное, получилась кривой и неестественной. Незнакомец замер на секунду, улыбка на его лице дрогнула, превратившись в недоумённую гримасу. Он что-то ещё пробормотал, но я уже не слушала, потому что в следующий миг рядом возникла Алиса. Она появилась будто из ниоткуда, её лицо было искажено не злостью, а какой-то свирепой, материнской защитой. Она не смотрела на парня. — Всё в порядке? И, не дожидаясь ответа, Алиса взяла меня за локоть и повела прочь с танцпола, к свободному столику у стены. Её шаги были быстрыми и уверенными. Я думала, на этом всё закончится. Но нет. Мы только сели, я сделала первый глоток воды, пытаясь унять дрожь, как он подошёл к нашему столику. Не остановился рядом. Не предложил коктейль издалека. Он сел на свободное место прямо напротив меня, поставив на стол два полных бокала каких-то коктейлей. Его движения были развязными, уверенными. Он улыбался, будто мы старые знакомые. — Девчонки, не сердитесь, — начал он, и его голос был уже не кричащим, а снисходительно-уверенным. — Просто познакомиться хочу. Я Лёша. Алиса вскочила, наклонилась над столом, её лицо было искажено яростью. — Ты что, совсем недалёкий? Тебе ясно дали понять, что в твоей компании не нуждаются. Но он даже не взглянул на неё. Его глаза были прикованы ко мне. Он откинулся на спинку табурета, раскинув руки в ложном жесте открытости. — Подруга точно такого же мнения?— произнёс он спокойно, но в тонк его голоса было что-то леденящее. — Я уйду, только когда она мне скажет. Лично. — Он кивнул в мою сторону. Воздух вокруг столика сгустился, превратившись в ледяную, тяжёлую субстанцию. Шум клуба отступил, стал фоном для этого маленького, ужасающего спектакля. Алиса замерла, её гнев наткнулся на эту каменную, наглую стену. Она обернулась ко мне, и в её глазах читалась растерянность. А я сидела. Внутри меня всё застыло. Мой рот был сухим. Горло сжалось. Я смотрела на его улыбку, на его наглый, спокойный взгляд, и видела в нём не интерес, а проверку на прочность. Он проверял мои границы и делал это с таким ужасающим, циничным спокойствием, что от этого становилось ещё страшнее. Я чувствовала, как по спине ползёт холодный пот. Он уйдёт только от моего слова, которое я не могла выговорить. Алиса снова попыталась: — Да она уже всё сказала, когда руку отвела, ты слепой что ли?! — Не слышал, — парировал он, не моргнув глазом. — Хочу услышать. Чётко. Он взял свой бокал, сделал глоток, не сводя с меня глаз. Его поза, его взгляд — всё кричало о тотальном контроле. Он наслаждался моментом. Наслаждался моим параличом, возмущением Алисы. Он чувствовал себя хозяином положения. И именно это стало последней каплей. Во мне поднялся ясный, белый гнев. Не на него даже. На ситуацию. На то, что меня снова, даже здесь, в этой анонимной яме, заставляют чувствовать себя беспомощной. Заставляют оправдываться. Заставляют просить оставить меня в покое. — Уходи, — сказала я. Его улыбка на миг дрогнула. — Что? — переспросил он, притворяясь, что не расслышал. — Я сказала: уходи. Сейчас. — На этот раз голос звучал уже твёрже. Он посмотрел на меня, на Алису, которая замерла, затаив дыхание. Потом медленно, слишком медленно, поднялся. Взял оба бокала. — Ну, если так… — пробормотал он, но уже без прежней уверенности. Он развернулся и ушёл. Растворился в толпе. Мы сидели молча ещё несколько секунд. Алиса первая выдохнула, её плечи опустились. — Господи… какой тварюга, — прошептала она. Я кивнула и взяла в руки стакан. Струя холодной воды, которую я втягивала в пересохшее горло, оказалась спасением лишь на секунду. Алиса, положив свою ладонь мне на плечо, шепнула: — Сейчас, мне надо позвонить, забыла предупредить… одного человека. Ты тут постой, окей? Её взгляд был всё ещё острым, сканирующим пространство, но в нём появилась доля бытовой озабоченности. Она думала, что самое страшное позади. Я, на мгновение убаюканная её уверенностью и странной, тягучей усталостью после своей победы, кивнула. Она отошла к глухой стене у входа, уткнувшись в экран телефона, её силуэт растворился в полосах мигающего фиолетового света. Я осталась одна, обхватив прохладный стакан. Тишина внутри меня была хрупкой, как первый лёд. И я сама, как дура, поверила, что он выдержит. Что от одного слова «уходи» мир расступается. Я позволила плечам опуститься на сантиметр. Сделала ещё один глоток. Вода казалась безвкусной и мёртвой. Запах ударил раньше, чем тень упала на стойку. Сладковатый, навязчивый одеколон, смешанный с алкогольным перегаром. Я не сразу поняла, откуда он. Потом почувствовала присутствие. Я медленно подняла голову. Снова тот парень. Улыбка с его лица не исчезла, но стала другой — терпеливой. Как у взрослого, который застал ребёнка за шалостью и теперь ждёт объяснений. — Ну что, — начал он, и его голос был тише, интимнее, будто мы делили секрет. — Обсудили с подружкой, как прогнать назойливого парня? Успокоилась? Я не ответила. Всё внутри мгновенно сжалось, превратившись в один сплошной, ледяной комок. Рано. О, боже, как же рано я расслабилась. Это не было поражением. Это была тактика. Затишье перед штурмом. Мои пальцы судорожно сжали стакан. — Я же просто познакомиться хотел, — продолжал он, делая маленький шаг вперёд. Теперь между нами было меньше метра. — Ты красивая. Сидишь тут одна, вся такая… замкнутая. Интересно стало. Почему нет-то? Что, новые знакомства не в моде? Я искала взглядом Алису. Её фигура у стены была повёрнута спиной, она жестикулировала, увлечённая разговором. — Меня не интересуют новые знакомства, — выдавила я. Голос, к моему ужасу, прозвучал не холодно и твёрдо, а сипло, как у загнанного зверя. В нём не было силы, была только просьба. И он это услышал. Его брови чуть приподнялись в наигранном сожалении. — Как же так? Всё интересное в жизни — от новых знакомств. — Он сделал ещё шаг. Теперь его бедро почти касалось моего плеча. Я отодвинулась, прижавшись боком к холодной стене. Выбора не было. Угол. Я в углу. — Скучно же одной. Инстинкт, древний и слепой, заорал внутри. Скажи, что ты не одна. Скажи, что тебя ждут. — У меня есть парень, — выпалила я, и слова прозвучали фальшиво, как в плохой пьесе. Я даже сама в них не поверила. Он замер. На его лице промелькнуло что-то вроде… азарта. Как будто я только что открыла ему новый, более интересный уровень игры. — Парень? — он растянул слово, наслаждаясь им. — Интересно. И где же этот твой парень? Его рука, лежавшая на спинке диванчика, вдруг опустилась прямо на моё бедро. Через грубую ткань джинсов я ощутила жар и тяжесть его ладони. Я вздрогнула всем телом и замерла. Мозг отключился. Это не происходило. Этого не может происходить. Не здесь. Не после всего. Не снова. — Если есть парень, — его голос стал вязким и липким, как окружающий воздух, — почему ты сейчас не с ним, а тут одна торчишь? Может, он тебе не очень-то и нужен? Может, тебе скучно с ним? Его пальцы сжались, впиваясь в мышцу через деним. Боль была тупой, отдалённой. Я смотрела на эту руку, лежащую на моём бедре, и не могла пошевелиться. Шок сковал меня плотнее любых наручников. Это был сон. Кошмар. Я сейчас проснусь в своей кровати, в поту, и папа будет стучать в дверь, спрашивая, не снится ли мне что-то плохое. Но запах его одеколона был реален. Жар его руки был реален. И тогда рука двинулась. Медленно, уверенно она поползла вверх по моему бедру, к тазу. А вторая его рука, которую я не видела, занятая наблюдением за первой, вдруг появилась в поле зрения снизу. Пальцы скользнули к пряжке моих джинсов, к замку. Слава богу, джинсы. Слава богу, я надела плотные джинсы. Слава богу не юбка. Слава богу... Щелчок. Звук расстёгивающейся молнии. Он прозвучал в моих ушах громче, чем вся музыка клуба, вместе взятая. Паралич лопнул. Моё тело, наконец, послушалось. Я рванулась назад, вжавшись в стену так, что голова ударилась о бетон. Мои руки поднялись и с силой, которой я сама от себя не ждала, ударили, оттолкнули его грудь. — Нет! — это уже не слово, а хрип, сорвавшийся из самого горла. — Отстань! Держи руки при себе! Я толкала, упираясь ладонями, чувствуя под тканью жёсткие мышцы. Но он даже не пошатнулся. Его рука снова легла мне на бедро. На этот раз — выше. Прямо на внутреннюю часть. Я вздрогнула и отшатнулась, но отступать было некуда. — Не трогай меня, — прошептала я, и в голосе уже слышалась паника. — А что такого? — Он наклонился ближе. Его липкое дыхание коснулось моей щеки. — Просто знакомлюсь. Я собрала все силы и снова отчаянно толкнула его в грудь, но он в этот раз он не пошатнулся. Наоборот — его глаза сузились, в них вспыхнул не раздражение, а нездоровый, живой интерес. Мой отпор его только раззадорил. — О, — протянул он с фальшивым восхищением. — С характером. Мне нравится. И тогда его рука сжалась. Пальцы впились в ткань джинсов прямо там, в самом уязвимом, интимном месте. Сначала было давление — тупое, грубое, проникающее сквозь плотный деним. Потом — болезненный, унизительный захват, сжимающий мягкие ткани сквозь все слои одежды. Я ахнула, но звук застрял в горле, захлебнувшись ужасом. Он придвинулся ещё, всем телом прижимая меня к стене. Теперь я чувствовала не только его руку, но и жар его торса, твёрдость бёдер. Он наклонил голову, и его губы почти коснулись моего уха. Шёпот был низким, влажным, пропитанным наглостью и пошлостью: — Видишь ли, если бы я был твоим парнем… — его пальцы сжались сильнее, заставляя меня скривиться от боли и унижения, — мы бы сейчас не торчали в этой дыре. Мы бы отлично проводили время у меня дома. И ты бы не отпихивалась. Ты бы просила ещё. От его слов, от этого шёпота в ухо, от сокрушительного, оскверняющего прикосновения мир перевернулся. Меня вывернуло изнутри. По щекам, наконец, потекли горячие, беззвучные слёзы. Я забилась, пытаясь отодвинуть его руку, но мои пальцы скользили по его жилистому запястью, не в силах ничего сделать. В голове зазвучал пронзительный, детский визг, но из горла вырывался лишь хриплый шёпот: — Отстань… я… я закричу. Я закричу сейчас же! Угроза прозвучала жалко, неубедительно. Я и сама не верила, что смогу. Что во мне хватит воздуха, хватит силы, чтобы пробить эту стену басов и равнодушия. Он отстранился на сантиметр, чтобы посмотреть мне в лицо. И рассмеялся. В этом смехе было презрение и абсолютная уверенность в своей безнаказанности. — Кричи, — сказал он просто, пожимая плечами. Его пальцы не ослабили хватку, а даже усилили давление, двигаясь в отвратительном, властном ритме. — Музыка громкая. Очень. А ещё здесь работает мой хороший друг. Охранник. Он уже на тебя посматривает, думает, что ты неадекватная. Так что кричи. Попробуй. Посмотрим, кто прибежит быстрее — твоя подружка или он, чтобы успокоить истеричку. А потом ещё и поможет нам вызвать такси, чтобы я успокоил буйную девушку в более уединённом месте. Он посмотрел куда-то за мою спину, кивнул кому-то невидимому, подтверждая свои слова. Всё было спланировано. Я была не просто мишенью. Я была в ловушке. Отчаяние затопило меня с головой. Я продолжала слабо, беспомощно барабанить ладонями по его руке, по его груди, но это было как комариные укусы. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с его дыханием на моей коже. Я не могла крикнуть. Горло было сжато тисками паники. Я не могла сдвинуть его. Он был неподвижен, как скала, и так же холоден в своей наглости. Он снова прильнул к уху, и его шепот стал ещё тише, ещё интимнее, ещё отвратительнее: — Так что лучше расслабься. Или я помогу тебе прямо здесь. Все подумают, что ты просто пьяная и заигрываешь. У меня свидетели есть. Я замерла, перестала дёргаться. Тело обмякло в его мерзостных объятиях, преданное собственным страхом. Я просто сидела, глотая воздух рваными, беззвучными рыданиями, чувствуя, как его пальцы продолжают своё похабное, властное движение сквозь ткань, оставляя на моей коже невидимые шрамы унижения.