Вне игры

Влад где-то пропал. Я сидел за барной стойкой и пытался не думать. И тут — её силуэт. Нечёткий, в клубящемся дыму и стробоскопах, но я узнал бы его из миллиона. Тот самый наклон головы, когда она нервничает. А рядом с ней Алиса. Зачем они здесь? У меня внутри всё перекосилось от нелепой, идиотской обиды, будто она нарушила какой-то негласный договор. Место Алёны — в тишине, за мольбертом, на пустом льду в семь утра. Не здесь. Не в этом пекле, где запах дешёвого парфюма смешивается с потом и агрессией. Я отвернулся. Не смог смотреть. Выпил залпом то, что оставалось в стакане. Жидкость обожгла горло, но не согрела. Внутри была одна сплошная, ледяная пустота. Я снова стал тем парнем из коридора — беспомощным, парализованным, который только и может, что наблюдать. Я украдкой посмотрел ещё раз. К ней подошёл какой-то тип. Высокий, с наглой ухмылкой. Я видел, как она отпрянула. Как её плечи сжались. Такое же движение, как тогда, в мастерской, когда распахнулась дверь. Во мне что-то дрогнуло — не сочувствие, а знакомое, тошнотворное чувство собственного соучастия. Из-за меня она теперь так вздрагивает от любого резкого движения. Я заставил себя опустить взгляд. Не моё дело. Она выстроила стены выше моего роста. Самый большой подарок, который я могу ей сейчас сделать — это не существовать. Исчезнуть. А потом не выдержал и снова поднял голову. Тип вернулся. И теперь он стоял слишком близко к ней, а его рука… его рука была у неё на бедре. Я видел, как пальцы впились в ткань джинсов. Видел, как она попыталась оттолкнуть его, жалко, беспомощно. И в ответ он… он прижался к ней всей своей грязной массой. Его ладонь скрылась между её ног, сжимая, давя. Я увидел, как её лицо исказилось животным, немым ужасом. Ужасом, который я уже видел однажды. И который был на моей совести. Рёв, что стоял в ушах неделями, внезапно обрёл форму, цвет и цель. Он стал красным и нацелился прямо в грудную клетку этого ублюдка. Ярость, которую я месяцами копил на себя и на всю эту дурацкую жизнь, внезапно нашла идеальный, законный выход. Вот он. Конкретный. Осязаемый. Его можно бить. Я поднялся со стула, и ноги сами понесли меня сквозь толпу. До слуха долетали обрывки его похабного шёпота: «...у меня дома... отлично проводили бы...» Каждое слово было спичкой, брошенной в бензобак моей ярости. Я подошёл сзади, одной рукой вцепился ему в воротник, и с силой, которую давали годы льда, рванул на себя и в сторону. Он отлетел от неё, спотыкаясь, с идиотским выражением непонимания на лице. Я шагнул вперёд и встал между ними, спиной к ней, полностью закрывая её собой. Моё тело стало стеной. Единственной полезной вещью, которую оно когда-либо для неё сделало. — Ты куда лезешь? — мой голос. Я его не узнал. Это был низкий, сиплый хрип, который не имел ничего общего с человеческой речью. Это был звук, который издаёт зверь, защищая свою территорию. Он оправился. Злость и ущемлённое самолюбие засветились в его главах. — А тебе какое дело, мудак? Твоя что ли? Его последние слова потонули в моём кулаке. Я не просто бил — я выпустил вперёд всю ту чёрную, клокочущую массу, что копилась во мне с того самого вечера. Удар пришёлся в челюсть. Сочный, хрустящий звук. Боль в моих костяшках была сладкой. Он рухнул на колени, отплёвываясь, но поднялся почти сразу. В его глазах вспыхнула озверевшая, мстительная ярость. Он рванулся на меня. Мы сцепились, толкались, били локтями, коленями. Он пытался меня обхватить, повалить. Я чувствовал его тяжёлое дыхание, запах перегара и злобы. В ушах грохотала музыка, но я слышал только шум крови и собственное сердце, выбивающее яростную дробь. Внезапно я почувствовал резкий, жгучий укол в бок, чуть ниже рёбер. Сначала это было похоже на сильный тычок. Я даже не остановился, замахнулся снова. Но потом боль острая, пронзительная боль, как будто мне вогнали под кожу раскалённый гвоздь и повернули. Я замер на долю секунды, инстинктивно хватая рукой бок. Ладонь встретила что-то тёплое и липкое. Я посмотрел вниз. По моей футболке быстро расползалось тёмное пятно. «Нож», — тупо констатировал мой мозг. Всё произошло слишком быстро для страха. И тут раздался пронзительный, надрывный, полный абсолютного, чистейшего ужаса вопль. Я узнал этот голос. Даже в истерике, даже в панике. Это кричала Алёна. — НЕТ! КТО-НИБУДЬ, ПОМОГИТЕ! ОН РАНЕН! ВЫЗОВИТЕ СКОРУЮ, РАДИ БОГА! Этот крик пронзил грохот музыки. Он был таким живым, таким настоящим, что на секунду всё вокруг замерло. Даже тот тип с ножом застыл, ошарашенный. Потом он швырнул оружие под стол и рванул прочь, расталкивая людей. Сила уходила из ног. Колени подогнулись. Я очень медленно опустился на липкий пол. Боль в боку разгоралась, превращаясь в огненный шар, который выжигал всё внутри. Дыхание стало хриплым, свистящим. Вокруг началась суета. Кто-то кричал об охране, кто-то о скорой. Но всё это было где-то далеко, за толстым слоем ваты. Алёна прорвалась сквозь внезапно образовавшийся круг зевак и упала на колени рядом со мной. Её лицо было залито слезами, глаза огромные, полные того самого, знакомого ужаса, но теперь направленного на меня. Её дрожащие руки потянулись к моему бок, но не коснулись, замерли в воздухе. — Нет, нет, нет... — бормотала она, глядя на кровь, которая уже сочилась сквозь пальцы моей руки, прижатой к ране. — Идиот... Зачем ты... Её голос срывался. Я смотрел на её мокрое от слёз лицо, на прядь волос, прилипшую ко лбу, на её дрожащие губы. Мне нужно было сказать. Пока не стало темно. Пока не поздно. Я с собрал всё, что осталось от воздуха в лёгких. Голос был едва слышен, но я старался выговорить чётко. — Алён... — я начал. Она замерла, уставившись на меня. — Прости... что... опять. В твою жизнь... влез. Это было не то, что я хотел сказать. Хотел сказать «прости за всё». Но вышло только это. Она покачала головой, слёзы брызнули во все стороны. Она что-то говорила, но я уже плохо слышал. Звон в ушах нарастал, сливаясь с её голосом. Тёмные пятна поплыли перед глазами, начиная с краёв и сжимаясь к центру, к её лицу. Последнее, что я увидел, прежде чем тьма накрыла с головой, было её лицо, склонившееся надо мной. И её руки, наконец коснувшиеся моей щеки. И тогда, в самой глубине тонущего сознания, мелькнула странная, абсурдная мысль: «Наконец-то. Наконец-то она коснулась меня.» И это... совсем не так, как я представлял. А потом — только холод пола, далёкий вой сирены и безмолвие.

***

Я медленно, с титаническим усилием, разлепил веки. Свет был приглушённым, матовым — вечерний свет из окна, смягчённый белой больничной шторой. Я лежал на спине, и потолок над головой плыл, медленно обретая чёткость. Белый, с трещинкой, убегающей от люстры в угол. Стандартная больничная коробка. И тогда я повернул голову. Буквально на сантиметр. Шея скрипела, как несмазанная дверь. Алёна сидела на стуле у кровати. Не на краешке, а глубоко усевшись, поджав под себя ноги в других джинсах, не тех, что были в клубе. На ней был простой тёмный свитер, слишком большой для неё, сползающий с одного плеча. Волосы были собраны в небрежный, низкий хвост, от которого на щёку спадала одна упрямая прядь. Она спала. Голова её склонилась набок, уткнувшись щекой в спинку стула. Длинные ресницы лежали на синяках под глазами. Одна рука была подложена под щёку, другая лежала на её коленях, пальцы слегка подрагивали во сне. Она была здесь. В моей палате. Спала. Мозг, ещё вязкий от лекарств и остатков кошмара (в нём мелькали огни стробоскопов, отблеск стали и её крик), отказался это обрабатывать. Это была галлюцинация. Самый изощрённый трюк моего чувства вины — показать мне её такой: уставшей, беззащитной, рядом. Я смотрел на неё, не дыша. Боялся, что даже дыхание спугнёт видение. Смотрел на едва заметное движение горла, когда она сглатывала во сне. На крошечную родинку у мочки левого уха. Боль в боку дала о себе знать тупым, настойчивым гулом, напоминая, что я жив. И что это — не сон. Он был слишком детализированным. Слишком реальным. Я чувствовал запах. Видел пылинки, танцующие в луче света над её головой. Слышал это тихое дыхание. И тогда логика, уступая место чему-то древнему и бессвязному, выдала единственное возможное объяснение. Горло моё было пересохшим, голос сорвался на первом же звуке, превратившись в хриплый, чуть слышный шёпот. Но слова вышли сами, без моего ведома, выкатившись, как гладкие камешки: — Походу... я умер. И попал в рай. Звук моего голоса, даже такого, заставил её проснуться. Её ресницы дрогнули, сомкнулись плотнее, потом медленно, очень медленно поднялись. Алёна смотрела в пространство перед собой секунду, дезориентированная, потом взгляд её, мутный от сна, нашёл меня. Сфокусировался. Сначала в нём была просто усталая пустота пробуждения. Потом — осознание, где она и кто перед ней. И затем пошла сложная, стремительная смена. Смущение, от того, что её застали спящей. Острая, мгновенная тревога — проверяя моё состояние. И что-то ещё, глубокое и неуловимое, что заставило её губы слегка дрогнуть. Алёна не ответила на мою дурацкую реплику. Она выпрямилась на стуле, смахнув ладонью ту прядь с лица. Движение было резким, почти грубым, будто она стряхивала с себя оцепенение. — Ты не умер, — сказала она. Её голос был хриплым от сна. Он звучал плоско, без эмоций, но в нём не было той ледяной стены, что была в кабинете тренера. — Тебе повезло. Нож прошёл рядом, задел мышцу, но ничего серьёзного не повредил. Врачи говорят, ты отделался шоком, кровопотерей и... и идиотизмом. Последнее слово она выдохнула скорее в пространство, чем мне, и тут же отвела взгляд, уставившись куда-то в сторону окна. Её щёки слегка порозовели. От злости? От смущения? Я не мог понять. Я лежал и смотрел на её профиль, на напряжённую линию её шеи, на то, как её пальцы теребят край свитера. — Ты... — я попытался сглотнуть, но во рту была пыль. — Ты здесь... давно? Она пожала плечами, всё так же не глядя на меня. — Алиса с Владом ушла пару часов назад. Они были тут, пока я ходила сменить одежду. Значит, она ушла и... вернулась? Сама? Добровольно? Этот факт не укладывался в голове. Он был абсурднее моей теории о рае. — Зачем? — сорвалось у меня. Голос всё ещё был хриплым, но в нём прозвучала та самая, непрошенная надежда, от которой стало вдруг стыдно. Алёна резко обернулась. И в её глазах вспыхнула неловкость, замешанная на отчаянии и какой-то странной ответственности. — Как «зачем»? — её шёпот стал резче. — Ты... ты истёк кровью у меня на глазах! Ты из-за меня! Я... — она замялась, снова глянула в окно, будто ища там слова. — Я не могла просто уйти, даже если бы хотела. Это было бы... Это было бы неправильно. Долг. Это было похоже на правду. Она была здесь не потому, что простила. А потому, что так надо. Потому что её совесть не позволила бы поступить иначе. От этой мысли стало одновременно больно и... спокойно. Хотя бы эта ясность. Я кивнул, ощущая, как тяжёлая, тёплая волна слабости снова накатывает на меня. Лекарства. Боль. Всё это. — Спасибо, — прошептал я. — За то, что осталась. Алёна ничего не ответила, продолжила сидеть, сжавшись в комок на стуле, и смотрела на свои руки. Я закрыл глаза, потому что веки стали свинцовыми. Но перед тем как снова провалиться в небытие, я уловил краем слуха ещё один звук. Очень тихий. Почти неразличимый. Как будто она, сидя на своём стуле, тихо-тихо выдохнула: — Дурак. В следующий раз я всплывал медленнее, будто поднимался со дна тёплого, густого моря. Сознание возвращалось обрывками. Сначала — монотонный, успокаивающий пик какого-то аппарата. Потом — знакомый, давящий гул боли в боку, уже не острый, а глубокий, пульсирующий, как второй пульс. Я открыл глаза, повернул голову — движение далось легче, но всё равно было похоже на перемещение гири. Стул у кровати был на том же месте. И Алёна была на нём. Но на этот раз не спала. Она сидела, поджав ноги, обхватив колени руками, и смотрела в окно, в ночную черноту. Профиль её был освещён холодным светом луны, пробивавшимся сквозь штору, превращая его в резкое, серебристое гравированное изображение. Она казалась нереальной, отстранённой, как статуя из мрамора, выросшая на этом стуле. Но я видел, как её грудь медленно поднимается и опускается. Она дышала. Она была здесь. Сознательно. Я не шевелился, продолжая смотреть на неё. На этот раз не было шока, не было бредовой идеи о рае. Была только тихая, изматывающая реальность. Она здесь. Почему? Долг? Чувство вины? Мне было страшно пошевелиться, чтобы не разрушить это хрупкое, немыслимое равновесие. Но Алёна почувствовала мой взгляд или уловила изменение в ритме моего дыхания. Она медленно повернула голову. Наши взгляды встретились в полумраке. В её глазах не было сонной мути. Они были ясными. Глубокими. И невероятно усталыми. Секунду мы просто молча смотрели друг на друга. — Ты... — начала она, и её голос был тихим, но чётким. — Ты хочешь пить? Вопрос был таким простым, таким бытовым, что у меня на секунду перехватило дыхание. Потом попытался кивнуть, но голова тяжело откинулась на подушку. Горло было сухим, как после долгой пыльной дороги. — Да, — прохрипел я. Алёна кивнула, как будто мы договорились о чём-то важном, и поднялась со стула. Движения её были плавными, но немного скованными, будто каждое мышечное усилие давалось с трудом. Она налила воды из графина на тумбочке в пластиковый стакан с трубочкой. Потом подошла к кровати. Я попытался приподняться на локте, но резкая, рвущая боль в боку заставила меня ахнуть и опуститься обратно. В глазах потемнело. — Не двигайся. Лежи. Алёна аккуратно, почти невесомо, подсунула одну руку мне под затылок. Её пальцы были прохладными, а прикосновение — таким лёгким, таким осторожным, что по моей спине пробежала волна мурашек, смешанных с болью. Она не тянула, не поднимала грубо, лишь создала опору, мягкий упор, чтобы моя голова не запрокинулась. Потом её другая рука взяла стакан, и она поднесла трубочку к моим губам. — Пей медленно, — прошептала она. Я повиновался. Вода была прохладной, безвкусной, но для пересохшего горла она стала лучшим, что я пробовал в жизни. Я делал маленькие глотки, чувствуя, как влага смывает пыль и боль. И всё это время её рука лежала у меня под головой, недвижимая, но живая точка контакта, которая была одновременно невыносимой и единственной, что удерживало меня в реальности. Когда стакан опустел, Алёна так же аккуратно убрала его. И тут случилось то, чего я никак не ожидал. Она не сразу убрала руку из-под моей головы. Её пальцы на секунду замерли в моих волосах на затылке, потом, едва заметно, почти неслышно, она провела ими. Мягко, почти не касаясь, будто смахивая невидимую пылинку или проверяя, реальны ли они. Это прикосновение было молнией. Оно прошло не по коже, а где-то глубже, всколыхнув всё то, что я так тщательно хоронил последние недели. Всю нежность, весь трепет, что когда-то вызывал во мне её застенчивая улыбка за мольбертом. Оно длилось долю секунды, но в ней поместилась целая вечность. Потом Алёна медленно, очень медленно, убрала руку, позволив моей голове снова опуститься на подушку. Но её ладонь не вернулась к ней на колени. Она осталась висеть в воздухе между нами, будто не зная, куда себя деть. Алёна смотрела не на меня, а куда-то в сторону, в темноту комнаты. Губы её были плотно сжаты. Я видел, как напряглась её челюсть, как сдвинулись брови. Она боролась с чем-то внутри. И когда она наконец заговорила, её голос был таким тихим, что я скорее угадал слова по движению губ, чем услышал: — Спасибо. — Пауза. Она сглотнула. — За то... что спас меня. В этих словах была какая-то странная, сокрушённая хрупкость. Как будто, произнося их, она ломала последнюю внутреннюю перегородку. Я лежал и смотрел на неё. Боль в боку вдруг отступила на второй план, затмеваемая этим новым, оглушительным ощущением. Алёна благодарила меня. Я хотел сказать что-то. «Не за что». «Я должен был». «Мне жаль, что всё так вышло». Но слова застряли комом в горле, которое только что смочила вода. Вместо них из меня вырвался лишь сдавленный, хриплый выдох. Я лежал, глядя в потолок. Мозг, медленно оттаивая от шока и лекарств, начинал задавать глупые, бытовые вопросы. Пытаясь нащупать границы того, что случилось. Слова родились сами, тихие, прорвавшиеся сквозь сухость во рту: — Сколько... я тут? Секунду, другую Алёна молчала. Потом её голос, всё такой же ровный, но без прежней ледяной отстранённости, нарушил тишину: — Десять часов. Примерно. Десять часов. Целая вечность. Целая жизнь прошла с того момента, как я увидел блеск стали и почувствовал жгучую боль. Десять часов, которые стёрли целые пласты прошлого и выстроили это настоящее, где она говорила со мной не как с врагом. Я повернул голову, чтобы снова посмотреть на неё. Алёна сидела, подперев щеку кулаком, и смотрела куда-то в пространство перед собой. В её позе была невероятная усталость, но не сонная. И тогда следующий вопрос вырвался наружу, прежде чем я успел обдумать его. Тихий, почти ребяческий, полный какого-то нелепого, жалостливого любопытства к себе самому: — А ты... сколько сидишь? Она медленно перевела на меня взгляд. В её глазах мелькнуло лёгкое недоумение, смешанное с тем же утомлением. — Столько же, — ответила он, как будто это было само собой разумеющимся. Как будто не могло быть иначе. Меня начинало мутить от этой неопределённости, от желания понять, расшифровать, докопаться. Я открыл рот, чтобы задать следующий, глупейший вопрос. «Почему?» Или «Тебе не надо было». Или что-то ещё такое. Но я не успел. Алёна плавно поднялась со стула и сделала шаг ко мне. Я замер, почувствовав, как сердце пропускает удар. Она наклонилась ровно настолько, чтобы её лицо оказалось в сантиметрах от моего. А потом она подняла руку и мягко, так мягко, что это было скорее ощущение прохладного дуновения, чем прикосновение, положила указательный палец мне на губы. Я онемел. Всё внутри перевернулось и застыло. — Тебе не вопросы задавать надо, — прошептала она. В её голосе была какая-то странная, усталая нежность. — А сил набираться. Её слова, её прикосновение, её близость — всё это смешалось в один сплошной, оглушающий сенсорный удар. Разум отключился. И я, сам не понимая зачем, не в силах сделать иначе, просто кивнул. Небольшое, почти незаметное движение головы на подушке. Согласие. Принятие её воли. Алёна убрала палец с моих губ, но её рука не опустилась. Она медленно, почти невесомо, провела тыльной стороной ладони по моей скуле от виска к подбородку. От этого прикосновения по моей спине пробежала тёплая дрожь, противоречащая боли в боку. Глаза сами собой начали закрываться от всепоглощающего, непонятного покоя, который исходил от неё. — Спи, — сказала она, и её голос теперь звучал как колыбельная, как что-то давно забытое и бесконечно родное. — Просто спи. Я уже почти проваливался в тёмную, мягкую пустоту, когда её голос донёсся до меня снова. Ещё тише, ещё нежнее, будто слова были предназначены не мне, а самой себе, но она всё же решила их произнести вслух: — Когда проснёшься... в следующий раз... я буду рядом.