Глава 16
2 февраля 2026 г., 20:42
Глава 15
[Город Герсин, городская баня] Тело неприятно покалывало, тяжесть ломила кости. Если бы липкий пот не перекрыл мне глаз, я бы наверняка увидела отслаивающиеся от меня куски кожи, которые уплывали в водосток вместе с усталостью этих дней. Я повернула кран, и ледяная вода ушатом вменяемости бахнула на голову. Вменяемость, которая оказалась соленой, ведь недавно зажившая рана на руке засаднила. Рваная, корявая надпись «АС» до сих пор раскрывалась – без предупреждений, чтобы впрыснуть в кровь как можно больше боли. Но еще сильнее саднили воспоминания. Холодный пот покатился по вискам, когда я снова вспомнила ту девушку. Горящие синим огнем глаза, черные волосы и острый клинок, который резал меня, как кусок мяса. Уже которую ночь я просыпаюсь посреди ночи, чувствуя ничего, кроме звенящей боли в груди. Удивительно, как страх и боль оказались гораздо ярче того, что произошло позже. Воспоминания «после» напоминали гашишный бред. Что-то, на что в здравом уме я не была способна. … … … Сырости на «Ринге» не было, но она все равно отпечаталась в ноздрях. Как будто плесень того темного переулка уже заразила меня. Помощница стояла, возвышаясь и безучастно смотря на меня сверху вниз. Я не могла пошевелиться, не могла вздохнуть, ведь даже так боль начинала накаляться – как будто все мои мышцы превратились в струны скрипки, до которых дотрагивается смычок фальшивящего музыканта. Рассеченный висок пульсировал, и я перестала видеть правым глазом. Это было странное чувство. Особенно на фоне всех прочих источников боли. Как будто у меня украли что-то очень ценное, что-то, что вызывает фрустрацию, но не дает подсказок почему. Видеть одним глазом – это все равно видеть, но как будто быть другим человеком. Почему я вообще думала об этом? Я должна думать о чем-то более ценном. О своей жизни или Ноа с Лили. Сэме и маме, ради которых и затеяла это все. Об А-Сю. А-Сю…? «Лотта, – твердый голос, который не сдвинет ни танк, ни лавина, вспыхнул в памяти как сварка перед незащищенными глазами – ослепил и ударил в висок, чтобы я больше никогда не поднялась с земли. Но яркое, клянущееся защитить тепло тут же нежно поцеловало покалеченные глаза. — Я люблю тебя. И буду любить. Неважно, где, неважно, сколько пройдет времени, неважно, что нам придется перенести. Я буду любить тебя, Лотта, так же, как я люблю тебя сейчас. Пожалуйста, помни об этом». Я чувствовала, как по моему лицу бегут слезы, а в животе сворачивается клубок боли. Тепло… это нежное объятие, которое, казалось, тянется сюда из другой реальности, не истончается, сколько бы ни прошло времени. Это тепло живет и хочет защитить меня, даже если меня в моем мире больше нет. Это тепло… нет. А-Сю все еще здесь, а значит, я все еще жива – и я буду жить, пока А-Сю помнит и любит меня. А-Сю… Нет, мне ни в коем случае нельзя сейчас умереть! Я зажмурилась так, что перед глазами запрыгали красные пятна, и обеими руками вцепилась в острие меча. Ладоням тут же стало тепло и мокро – кровь катилась по ним, как гранатовый сок. Было больно. Но боль была тупой, пульсирующей, ревущей. Она постепенно становилась частью моего тела. Скрипя зубами, я приоткрыла левый глаз. В нем давно взорвались капилляры, и даже такой ограниченный, бордово-красный обзор заполняли мушки и близорукие пятна. Пятна? Самое крупное пятно, блестящее, голубое, как огонек, лежало поверх груди девушки, и тоненькие линии расходились от него во все стороны, оплетая ее тело как лозы ползучего винограда. Артерии. Это были артерии той странной кровеносной системы, про которую рассказывал Мэт. И пятном была «халева» – «магическое сердце». И оно... БЫЛО У МЕНЯ ПРЯМО ПЕРЕД ЛИЦОМ! Нечеловеческая сила проснулась во мне, такая, какой я никогда в себе не находила. По моим пальцам, крепко вцепившимся в рукоять меча, бежала кровь. И ее становилось все больше – больше. Больше. Больше крови. Я не могла видеть, но чувствовала, как трескается лицо девушки, как она цепляется за меч, чтобы остановить меня. Я чувствовала, как она глубже проталкивает его в меня, как пинает меня по ногам и животу, как сжимает рукоятку меча обеими руками до треска. Треска моих костей. Треска своего металлического тела. Треска Ринга. Кровь. Голубое пятно. Металлический запах, который жег глаза. Пузырящаяся жидкость, которая лилась рекой. Голубой огонек. Пульсирующий. Горящий. Дергающийся. Как душа. Кровь полилась и из моего глаза тоже, но голубой огонек никуда не делся. Я видела его, я видела только его. Я видела. Видела. Видела. Видела. Видела. Видела. Видела. Я видела его! … … …«Дуэль окончена. Благодарим вас за соблюдение правил. В качестве вознаграждения победитель получает защищенные убеждения и достоинство, а также полное исцеление всех полученных в процессе Дуэли ран. Мы и наши спонсоры К, А, Б, У, Д находим целесообразным размеры подобных вознаграждений в Дуэлях. Мы всегда открыты к предложениям и вашим пожеланиям! Пожалуйста, обращайтесь к Третьей семье!»
«Повторяем: Дуэль окончена. Аметист одержала победу. Третья семья и все наши спонсоры К, А, Б, У, Д поздравляют вас от всего сердца!»
Единственное, что я помнила – это неожиданную пустоту в своей груде. Боль уже вплелась в мои вены, и то, что она стала утихать, казалось неправильным. Холод, сменившийся щекоткой, а потом теплом – все, что я чувствовала.***
У меня не было оснований доверять этой «Дуэли», но и не было причин в ней сомневаться. Все-таки помощница больше не возродилась (по крайней мере, не выбралась из чулана следующим же утром), а груда металлолома осталась лежать в сыром переулке. И, кажется, даже второе условие было выполнено – просто тогда, когда мои мозги раскисали от дефицита крови. Какие-то мыльные звуки действительно плавали в том бульоне, которым было мое сознание в конце сражения. «Дуэль» точно придумал какой-то хитрый ублюдок. Но сейчас меня волновало другое. Сэм, который должен был стать козлом отпущения, и та история, которую рассказал Власть. Насколько она правдива, я не знала, но что-то в ней не давало покоя. Поэтому мне и нужен был Власть живым – чтобы допросить, вызнать то, что не получилось разгадать. Почему он не саботировал расследование? Почему не обговаривал со мной, играющей роль его помощницы, никаких нюансов этой постановки? Боялся ушей? Не доверял ей? Но ведь, по его же словам, он работал с ней не первый год. Почему отдал мне коробку? Да и почему помощница согласилась на Дуэль, в конце концов? Откуда она знала про А-Сю и то, что я умею перерождаться? А ведь была еще и Эбед эль – вроде как живая, знающая все то же самое. Но ее неживой, далекий как какой-то небесный объект взгляд равнодушных звездных глаз убеждал в том, что от мертвого ответ дождется быстрее. А ведь еще появился этот человек. Я заставила себя резко опустить голову под воду в ледяной купели. Мне нельзя расслабляться. Мне нельзя бояться, потому что иначе я проиграю собственным кошмарам. ... ... — Ах! Ох! ... — Вух! Хорошо! Отлично! Ах! ... Странные звуки заставили меня резко распахнуть глаза и вынырнуть из купели. Кто-то только что-то вышел из парной и щедро обливался холодной водой – и с каждым ведром громко ухал. Это напоминало пыхтение паровоза, глотающего дрова в попытках забраться на гору. Я сидела в купели, погрузившись до носа под воду, и небрежно, почти воровато пялилась на человека. Это был парень. Сколько ему лет, его спина – скрюченная полумесяцем с гудящими мышцами под простыней смуглой кожи – мне не говорила. Навскидку я дала бы ему пятнадцать. Но пятнадцать очень накаченных, слишком рельефных для пацана лет. Погодите. Как он здесь очутился? Эти банные комнаты снимались по часам на одного человека и закрывались на ключ изнутри. Парень закончил обливаться и монотонно ворошил волосы банным полотенцем – мышцы его спины продолжали сокращаться, как гармонь. И в какой-то момент я ясно почувствовала, что его спина пристально смотрит на меня. — Ты знаешь, я легко могу убить тебя прямо сейчас, – спокойно, никак не взбалтывая воздуха вокруг, сказал он. Парень повернул ко мне голову. Его мокрые черные волосы напоминали смоль, стекающую по древесине молодой сосны. И только светлая часть волос у шеи обещала оставить меня в живых. — Но ты, видимо, из числа тех недоразвитых, что думают, что могут просто так напасть со спины. Я не успела и пискнуть, как воздух вышибло из легких и всей мыльной комнаты, делая пространство газовой камерой, откуда некуда деться. Жилистая рука сдавила горло, давя на какие-то конкретные точки, так, что я не могла пошевелиться. Я почувствовала себя крысой на вертеле. Взгляд парня был угрожающим, острым и изучающим. Его черные глаза не моргали, заставляя и меня сидеть с глазами нараспашку. Я отсчитывала секунды до своей следующей смерти. Тудум-тудум. Тудум. Тудум. Но он не применил и клочка силы, чтобы раздробить мне шею. Не послышался хруст костей, не растеклись океаном мои внутренности. Было только мое ровное дыхание, бурчание воды и монотонное постукивание деревянного таза для обливания о каменную стену. — У тебя глаза тупые, – вдруг сказал парень, и я почти подавилась воздухом. Он никак не изменился в лице, только интонация стала более надменной. — Типа, знаешь, как у рыбы дохлой, которую держали на рынке недели три. Ало-о-о! Ты умственно отсталый? Он щелкнул пальцами у меня перед глазами. — Да и цвет стремный. Как будто кислотой брызнули. Ужас, что за неудачник. Думал, тебе это как-то на службе поможет? Цвет глаз и смазливая физиономия на поручениях не спасают, ты в курсе? Парень продолжал грубо посмеиваться, пока лапал меня за лицо. — Ты вообще сражаться умеешь? Хотя че я это спрашиваю, ты же хиляк. Да не, даже мой Бобик сильнее будет, он как-то вору ногу отгрыз. Адонай Всезнающий… Кого только нанимают на мою поимку. Какое позорище. Серьезно, они совсем там отчаялись, что такого задохлика послали? В тебе же никакого мяса нету! Я же тебя ушатаю, даже не дотронувшись. Парень казался в хорошем расположении духа, злое веселье выплескивалось вместе с водой из его гривы, которой он по-собачьи встряхнул. Он довольно посмеивался и ерошил мне волосы, вцепившись в мой скальп с такой силой, что луковицы должны были получить огромную мотивацию начать обильно расти. — Ну, давай, скажи что-нибудь смешное, – Его лицо растянулось в оскале, который оголил выступающие вперед клыки. Но, не дождавшись моего ответа, раздраженно подсказал: — Ну, что тебе твой заказчик наплел. Что он вбил в твою пустую голову, а, признавайся? Или ты настолько тю-тю, что даже три слова повторить не можешь? Когда я не ответила, оскал парня стал шире, за которым он еще не умел (или просто не хотел) скрывать раздражение. — Будем молчать? Ну, помолчим, у меня много свободного времени. Свободного от надирания задниц таким шестеркам как ты. Он не спешил объяснять мне мою гипотетическую вину, о которой я должна была быть в курсе, и только продолжал очень недовольно испепелять меня взглядом. Его терпения и «свободного времени» надолго не хватило. — Адонай Светлейший, да открой ты свой гнилой рот уже. Никто из шестерок не был таким вредным и противным. Вот че тебе надо? Так нравится на нервы мне действовать? А-а-у-у! Мне че, чечетку станцевать надо? Я уже раскрыл твои планы, хватит прикидываться, что ты не при делах. Вот реально, в чем твоя проблема? Внимания не хватает? Ты и так уже свою миссию провалил, можешь не стараться, игра окончена. Поэтому переставай строить из себя не пойми что и вякни хоть че-нить. Я же убивать все равно не буду. Наверное. Он снова накинулся на меня и стал растягивать мои щеки, как будто таким образом мог заставить меня выплюнуть слова. Но он начал заигрываться, эмоции бурлили через край так же, как и вода в купели. Брызг. Цунами. Еще одно. Ураган. Брызг. Торнадо. Еще одно цунами. Этого количества природных чрезвычайных ситуаций я перетерпеть не смогла: я потеряла равновесие и полетела под воду. Потеплевшая, но все еще прохладная вода попала мне в нос и уши, и жар ошпарил мои внутренности как яд кобры. — Что ты творишь?! Аргх...! Но карма все-таки существовала, а потому с воплями свалился и парень. Он явно покрыл меня отборными матами, но вода, попавшая ему в горло, смогла его зацензурить. А вот спасти меня от его совсем не легкого тела у воды не получилось. Новая приливная волна обрушилась мне на голову, а на грудь упал тяжеленный груз, который придавил меня ко дну купели. Голова кипела, как кипела и ярость в горле парня: пузырьки воздуха агрессивно ударяли меня по лицу, и я задыхалась. — Аргх, дерьмо! Парень все-таки вынырнул обратно. Он рвано потряс головой, как выбравшаяся на берег собака, грубо ругнулся, а потом вдруг так же резко выдернул наружу уже меня. — Эй, Задохлик, не смей умирать! А ну отстаивать. Эй, ну, харе! – Парень звучал почти встревоженно. Он схватил меня за плечи и грубо встряхнул. Я чувствовала себя отвратительно: голова крутилась и взрывалась фейерверками, да и мне сжимали ключицы так, что я кое-как могла дышать. — С-сука... Я почувствовала, как он потянулся к моему лицу: и страх того, что мне сейчас будут делать искусственное дыхание (а на деле убивать), за ставил меня ожить. Я распахнула глаза и тяжело закашлялась. Отпрянул и парень, и его глаза были бешеными и широкими, как будто он увидел привидение. — Дерьмо... Ч-что... Что ты пугаешь так?! Если ты сдохнешь, знаешь, какой мне штраф влепят?! Даже если я себя продам в рабство навечно, не выплачу! Он действительно испугался: страх заставил его прикусить язык, и сейчас парень срочно пытался откашляться и что-то пробормотать. Несколько раз он ударил себя в грудь, каркнул и встряхнул головой. Что это за ритуальные практики и к какому Богу они взывали, я не имела понятия. «Что за идиот… – думала я, — У него мозгов с половину курицы». — Хей, – резко позвал он и грубо схватил меня за плечо. Я дернулась, но ничего не сказала, и уставилась ему прямо в глаза. Мое терпение постепенно иссякало, оно утекало, как тоненькая струйка песка из часов, которые отмеряют время до следующего приема пищи или конца рабочей смены; медленно, не нарушая законов Вселенной, но крайне настойчиво, с предупреждением. Мое сердце пропустило крайне сильный удар. И боль прошибла левый висок – глаз закипятился, как будто кто-то положил зажигалку внутрь глазного яблока, и странное ощущение тяги прокатывалось по нему, как будто что-то тянет мой глаз изнутри наружу. Тудум. Тудум. Тудум. Парень ничего не говорил и никуда не двигался, став неожиданно тихим. Я видела, как двигались мышцы его лица, как была напряжена его правая часть, как правый глаз из-за редкого моргания стал пульсировать и налился кровью. Странное томление одолело меня, как будто вот-вот что-то произойдет, как что-то важное откроется мне. Он разделял это чувство. Он мог его не понимать, как его не понимала и я, но какая-то сила, вроде той, что соединяет молекулы без нашего ведома, притягивала нас. Я открыла рот, и… — Дерьмо! – Парень дернулся, и вместе с собой потянул и меня. В этот раз боль в висках была обычной мигренью, которую получаешь, если не очень хорошо относиться к своему телу. Парень как раз скрутил меня неясным образом, поднял поперек груди, и вот сейчас я была зажата между его грудью и стенкой купели. Его ладонь грубо накрыла мне лицо, а вторую он прицепил мне на шею, как будто искал шкирку. — Тихо! – шикнул он на меня совсем не тихо и вдавил ладонь сильнее. — Дерьмо. Слишком шумно… Он резко отпустил меня, и я, как болванчик, все-таки устояла на месте. Парень накинул на пояс полотенце и завязал резинкой волосы. Он был как никогда серьезен, что-то, чего я не заметила, взбудоражило его. Я уже была готова праздновать избавление от его компании, как изгнание татар с земли русской, но парень снова повернулся ко мне. На обросшем твердостью лице снова появилась насмешливая улыбка: — Мне надо идти. Я бы разобрался с тобой сейчас, но у меня еще полно дел, так что радуйся, что жив. Передай своему нанимателю, что я не поменял своего решения. И никто не заставит меня его поменять, понял?! Он помедлил и потом через зубы пробормотал: — Поздравь Лавана с днем рождением и скажи ему, что я его терпеть не могу. Не прощаясь, парень в одном полотенце вышел из банной комнаты. Я заметила, что замок был выломлен и валялся в углу. Но с его уходом «шум» и человеческая возня только усилилась, среди них – всполошившаяся администратор: — Ах! Как вы… как вы попали туда, дорогой адоним?! — Сдачи не надо, — грубо ответили ей. Женский голос еще что-то пытался прокричать незваному гостью, но и он постепенно исчез в звоне монет, которые покатились по комнате. Я вздохнула, понимая, что отдых окончен и дальше преть в каплях воды не получится, и стала насухо вытираться. Сегодня мы с Ноа и Лили покидаем Герсин, после стольких дней и отсрочек. Я усмехнулась: а ведь с тем, что я натворила с помощницей, «несколько дней» было бы подарком. Но удача снова оказалась на моей стороне. Вчера вечером адоним Мурель лично съездил в Шедар для отчета. Уезжал он серьезным и напряженным, а вернулся ошеломленным, но не в трауре. — Аметист… В Шедаре не знают о существовании Власти, который проводил у нас расследование. И о его помощнице тоже. То странное выражение лица адонима Мурель я никогда не забуду. Это была смесь облегчения, замешательства, подозрения и какой-то неописуемой твердости. Предчувствие подсказывало – над последним чувством он долго работал по пути назад. — Вы в безопасности, – сказал адоним Мурель напоследок и оставил меня одну.***
На другой стороне улицы тоже шла жизнь. Кафе «Андромеда» ничем разительно не отличалась от группки таких же забегаловок на улице. Кофе здесь варили из тех же зерен, что и в соседнем доме, ведь весь город покупал зерна у одних южан. Но все равно все туристы брели почему-то именно сюда. Возможно, это было удачное расположение или милая хозяйка, которая просыпалась раньше всех и раньше всех открывала ставни, чтобы выставить наружу свежую выпечку. Ноа как раз отдыхал в «Андромеде», а хозяйка носилась вокруг него. Сначала предлагала подливать чаю, но теперь носила ему новые книги и газеты. Колокольчик бряцнул, и в помещение вошел мужчина. — Адоним Акаши, – обратился гость, и Ноа безынтересно поднял голову, — вы не будете против, если я присяду? Парень неопределенно качнул головой, не соглашаясь и не запрещая. Но гость все равно выдвинул стул, повесил пальто на спинку и прощупал свою трехдневную щетину. — Адоним Акаши, – снова позвал гость. Его голос был спокойным, почти доверительным, как будто они были близкими друзьями, но все еще крайне почтительным, – скажите, зачем вам понадобился Кинжал Правосудия адонима Николаса Мурель? На мгновение тишина повисла между двумя людьми. Гость не делал никаких уточнений, а Ноа не спешил отвечать. — Я вижу, сплетни в городе Герсин распространяются очень быстро, – сказал елейно парень и захлопнул книгу. — Вы делитесь всеми секретами друг с другом? Даже тем, кто с кем спит и в каких позах? — Адоним Акаши, – голос гостя стал тверже, но он все равно слегка дернулся, как будто человек не смог проглотить клочок слюны, — мы искренне сожалеем, что допустили нападение на вас в нашем городе. Но изъятие реликвии Светлости без официального постановления недопустимо. Это общественная проблема. Это герсинская проблема. Каждое новое слова у гостя получалось с нажимом, как будто его челюсти смыкались вокруг каждого слога. Эти челюсти хотели показать, что они могут захлопнуться и вокруг чужой шеи, но предпочтут этого не делать без реальной необходимости. Непроницаемое лицо Ноа снова превратилось в зеркало, через которое нельзя было увидеть хоть что-то. Пустота, в которой развлечь может только глухое эхо и кривляющееся отражение. И когда Ноа заговорил, его голос наполнился сталью, а белоснежные зубы из-под тонких губ сверкнули. — Не лезьте не в свое дело, Мэттью. Пространство вокруг стало сужаться, чистый, с примесью воды и кофе, воздух выкачиваться, оставляя их вдвоем на этом оазисе Мертвой зоны. Сила покоряла глаза, и теперь темнота наступала со всех сторон: она предупреждающе стояла позади и наступала с потолка, не давая сдвинуться ни на миллиметр. Пульс Мэта возрос в несколько раз, и стук сердца оставался единственным, что перебивало вопящие в голове мысли. — Живите свою простую жизнь. Продавайте рабов, хотя она вас никогда за это не простит, – Мэт не дернулся, но что-то очень больно кольнуло его сердце. — Живите так, как жили до этого. Ничего ведь не поменяется, если вы продолжите копать. Хотя нет, все-таки поменяется. И седых волос прибавится, и засыпать станет гораздо сложнее. Да и вы не молоды, Мэттью. В этом возрасте любой стресс критичен. Совсем ума не приложу, что же с вами будет, если кто-то из ваших близких пострадает… Да и вы не сумасшедший, как Сэм, которого вам спасли совершенно случайно. Поиграйте в героя, если душа просит, но Аметист под боком у вас больше не будет. А я ведь искренне верил, что хотя бы у вас имеется хоть одно полушарие головного мозга, чтобы не пытаться калечить себе жизнь идиотизмом. Чтобы вы что-то поняли, мне взаправду нужно было бросить Сэммуэля Маккензи в тюрьму? Мэт еще некоторое время сидел молча. Его лицо было бесстрастным, как будто ни одно слова Ноа его не задело. Может быть, так все и было, потому что Мэт улыбнулся. — Да, конечно. Приношу свои извинения за эту неурядицу. Я не хотел подорвать наши с вами отношения, – Все выглядело так, как будто Мэттью собирался уходить, но он добавил. — И насчет наших дел… Прошу прощения, а какой была наша последняя сделка? Я запутался в тех сотнях контрактах, очень уж перегружены мои рабочие будни. Да и память начала подводить. Мне же это необходимо для налоговых счетов. Если вы подскажете хотя бы объект продаж, я обязательно смогу все найти. Ноа наклонил голову набок, и раздражение ясно промелькнуло на его лице. — Скажи, Мэттью. А какое мое дело в том, о чем ты не позаботился? Я не занимаюсь благотворительностью, за тебя твою работу выполнять не буду. Тебе твоих куриных мозгов не хватает понять, что у меня таких, как ты, сотни? — Конечно, адоним Акаши, – кротко ответил Мэт без капли обиды. Он поднялся с места, понимая, что задержался. — Еще раз приношу свои извинения. Я не хотел красть вашего времени. — Тебе стоит поучиться «не хотеть» правильнее. Советую убираться подальше. Мэт ничего не ответил и с дежурной улыбкой покинул его компанию. Хозяйка кафе обеспокоенно засеменила за ним. Она попыталась ему всучить персик, но тот только вежливо отмахнулся. Женщина надулась совсем как девочка, когда Мэт достал из кармана сигарету и начал дымить прямо перед ее сокровищницей. Она поспешно убрала фрукты и принялась толкать его в спину, чтобы он не «занимался антирекламой». Мэт, посмеиваясь, все-таки поспешил убраться подальше. Когда он отошел на некоторое расстояние, мужчина вытащил из-под пиджака конверт. Там было письмо – опрятное, из очень хорошей бумаги и каллиграфическим почерком подписанное: «Добрый день, высокоуважаемый Мэттью Голиц. Я направляю вам ответ на отправленное вами письмо так скоро, как способен на это после его получения, распаковки и прочтения. Заранее приношу свои извинения, если письмо задержится из-за логистических проблем и/или из-за каких-то других непредвиденных обстоятельств. Я полностью осознаю тот уровень ответственности, который лежит на вас как на доверенном лице, а также предпринимателе и спонсоре, а потому не имею права отказать вам в вашей просьбе. Вторым письмом будет приложен весь список наших с вами контрактов на протяжении всего нашего сотрудничества. Прошу передать мое слово благодарности, а также поздравить вашего Светлость Николоса Мурель с наступающим днем рождения от лица всей моей семьи. Конечно, прошу передать мои слова в конкретный особенный день для того, что мой жест не показался грубым или оскорбительным. Вынужден закончить письмо здесь. Всего самого наилучшего, Серафим Акаши». Мэт стиснул в руке письмо и глубоко затянулся. Сигарета сломалась пополам, когда мужчина увидел невысокий силуэт на другой стороне улицы. Это была Аметист. Как всегда, она была погружена в мысли, и ее лицо непроизвольно черствело. За то время, которое она провела в Герсине, она странно вытянулась, набрала веса да и в принципе выглядела старше. Удивительно, как на ребенке сказывается климат, хорошее питание и здоровый сон. Мэт снова почувствовал себя паршиво. — Аметист! – позвал он, и девочка резко подняла голову. Опасение в фиолетовых глазах вспыхнуло как огонь, но тут же потухдл, лицо разгладилось, появилась небольшая улыбка. — Как ты себя чувствуешь? Ох, ты в бане была? — Да, – кивнула она, как всегда невозмутимо. Если бы Мэт не знал ее достаточно, подумал бы со своим герсинским характером, что она его ненавидит. — Вы что-то хотели? — Да, хотел, – Мэт инстинктивно сжал в руке письмо, чувствуя, как иссыхает язык. — Аметист, можешь, пожалуйста, внимательно меня послушать. — Я слушаю. Мэт закрыл глаза и совершенно спокойно, сам удивляясь своей бесстрастности, заговорил: — Серафим Акаши. Тот, который приобрел тебя и с которым ты проводила все это время… вероятно, он не тот, за кого себя выдает. Лицо Аметист никак не изменилось. Она не двинулась, ничего не сказала, только странная тень легла на ее глаза. Блеск исчез, и фиолетовый цвет помутнел, стал похож на корочку гнилой сливы. — Это может как-то сказаться на моей безопасности? – спросила она строго и холодно, и Мэт почувствовал себя неловко. — У меня есть причины переживать? — Я… не уверен. — Тогда спасибо за предупреждение. Я буду иметь его в виду. Это все? — Это все, – совсем тихо сказал Мэт, чувствуя странную неудовлетворенность. Даже униженность, липкий стыд, как будто он наступил в лужу и весь день ходил с грязными ботинками. Он знал, что Аметист слишком хладнокровна даже для взрослого человека, которым она не могла быть, но даже при этом тот холод и деловой интерес в ее словах… Мэт чувствовал себя преданным, как будто Аметист доверяла этому незнакомцу больше него, как будто все, что он ей сказал – несусветная глупость. — Аме! – пронзительный визг рассек воздух, и копна золотых волос грохнулась на Аметист как астероид. Аметист дернулась, но устояла, и гибрид воспользовалась чужим замешательством и крепко-крепко стиснула ее в своих объятиях. — Аме! Аме! Аме! Лили скучать! — Я тоже скучала, Лили, – пробормотала Аметист кое-как. Гибрид не спешила прощаться и еще долго обнюхивала, облизывала и мяла девочку в своих пушистых руках. — Эй, Мэт, че грустный такой? Какой дебил обидел тебя? – донесся позади насмешливый и ленивый голос. Мужчина тут же расслабился. Ну, конечно, это Сэм, кто еще это мог быть? Но все-таки… как давно он не слышал этого беспечного, самодовольного, сквернословящего голоса? Казалось, что домашний арест и расследование потребовали сотни лет, но вот он уже здесь – стоит и зубасто ухмыляется, как будто ничего и не было. А еще на его плечах сидела девочка с копной жестких, очень непослушных каштановых волос и тягала уже редкие волосинки на голове своего отца. Сэм любил оправдывать свои залысины тем, что Олечка ему их понаделала. Девочка хихикала каждый раз, когда папка шипел сквозь зубы, и пинала крошечными ножками его в лицо. — Привет, Сэм, Маша, – кивнул Мэт и пожал сухую ладонь женщины. Это была та самая худенькая, очень бледная женщина с впавшими щеками и потухшими глазами, которая навещала Сэма так же часто, как и Мэт. Она постоянно горбилась, а в последние годы ее совсем замучили мигрени и развивавшаяся аллергия на солнце, что она практически перестала выбираться из дома. А во время ареста мужа напоминала привидение. Но сегодня она выглядела свежо и даже раздраженно: Сэм ходил, как шелковый, и сейчас был увешан не только дочкой, но и тяжеленными сумками. — Папа, вниз! – скомандовала Оля, и Сэм воодушевленно опустил ее. Вздох облегчения, казалось, издали и Сэм, и его шея вместе взятые. — Кошечка! Девочка сорвалась с места и за несколько размашистых прыжков подскочила к Аметист и Лили. Они уже расцепились, и гибрид настороженно, с недовольно шевелящимися ушами, наблюдала за Олей сквозь сузившиеся глаза. — Какая милая! Красавица! Гибрид все еще внимательно наблюдала за ней, и ее хвост двигался как маятник, медленно, но бессменно. Она не шипела. Но и комплиментов не принимала. — Можно погладить? – невинно спросила Олечка со своими большими зелеными, как у отца, глазами. И Сэм, и Мэт ошарашено уставились на нее: Оля и что-то просить? Это были две несовместимые вещи. Оля умела только требовать и канючить, умолять слезами и топотом. Она не просила даже подарков на праздники, а только составляла списки. Но Олечка действительно просила и не лезла на рожон. Мэт отвлеченно подумал, что из нее растет отличный предприниматель. Потому что даже Лили, самый агрессивный и принципиальный гибрид на его памяти, не пыталась вступать с ней в схватку, а только продолжала оценивающе ее оглядывать. Вдруг Аметист наклонилась к уху Лили и что-то ей прошептала. Уши гибрида заходили ходуном, хвост завертелся, как у развеселившейся собаки, и даже лапки стали перебираться с одной на другую. — Ты, я, играть. Победить. Желание, – сказала Лили непонятно, но все равно твердо, не оставляя места дискуссии. Олечка обрадовалась чужому предложение, и она запрыгала от нетерпения. Остальные ребятишки, которые выглянули из Дома (они перешептывались и с энтузиазмом поглядывали на Сэммуэля все это время) тоже стали выползать, прибиваться к ним и делиться на команды. Лили с Олей стали лидерами. Аметист отошла подальше, с интересом наблюдая. Игра началась, и постепенно, с веселыми криками и визгами, она превратилась в настоящую войну в миниатюре: дети не разобрались, во что конкретно играют, а потому даже дезертирство и предательства здесь были изображены. — Давно у нас такого не было, – сказал спокойный, слегка размякший голос. Адоним Мурель вез коляску, в которой сидела его жена, а сзади шла улыбающаяся работница приюта. — Да и погода подстать. Так тепло никогда осенью не было, – сказала Дэдэй и подставила лицо молодящим лучам солнца. — Дети постоянно на улицу просятся, домой до победного не идут. Голодные, но все равно не идут, только дай погулять. — Вы их кормите обязательно! – заволновалась небезразличная гвирти Мурель. — Это же как важно! Как важно! Приемы пищи – вот точки отсчета жизни человека! Так в газетах пишут! Компания беззлобно засмеялась. Адоним Мурель улыбнулся и наклонился, чтобы поцеловать жену в висок. Женщина зарделась, но все равно чмокнула мужа в нос. Из какого-то ларька со сладостями выглянули Вася с Айратом. Они по очереди лизали яблоко в карамели и все пытались заставить один другого брезговать, поэтому яблоко было излизано со всех сторон. Они толкались, ругались, но держались за яблоко как за Священный Грааль. И, когда один мальчишка пронесся мимо, сшиб их с ног и уронил яблоко, показалось, что вместе с яблочным пюре растоптали и их мечты. Айрат свалился на колени, начал собирать последние крошки, а Вася разрыдался в три ручья. Компания снова не смогла сдержать смеха. Только вот Сэм смеялся как оголодавшая гиена, Мэт – себе в рукав, адоним Мурель с Дэдэй только легонько улыбались, а гвирти Мурель непонимающе мотала головой. Посмеивалась и Аметист, и этот смех был так прохладен, как морские волны, так редок, как радуга, что компания поспешно замолчала и уставилась на нее во все глаза. — Амети-и-и-и-ист!!! – заверещал первым Вася. Но его снова опередил Айрат и сбил Аметист с ног, как кегль для боулинга. За твердым ударом о землю последовал тоненький удар чего-то мягкого о что-то мягкое – это Вася поскользнулся и повалился на друзей. Они лежали, как неаккуратно собранный бутерброд. Этот шум и бедлам заставили Лили остановиться как вкопанной. Но большинство ребят из ее команды не обладали такой же силой ног, а потому не успели вовремя затормозить и влетели в нее следом. Лили издала возмущенный визг, а каждый последующий ребенок кричал уже от страха, что же будет, когда их командир оклемается. Остракизм или нечеловеческая порука, как китайскому автомобилисту, – было неясно. ДТП набирало обороты, и теперь посреди улицы валялись две стайки перевернутых «машин». В конце концов, Лили, как неубиваемый японский кроссовер, выскользнула из-под груды тел и за несколько шагов добралась до Аметист, выдернула ее двумя цепкими руками и теперь ревностно жалась к девочке. Хвост Лили нервно вилял, а уши предупредительно вытянулись, как две острые рапиры. Оля же стояла позади: ее команда тоже не двигалась и любопытно наблюдала за происходящим. Но вдруг Оля сорвалась с места, очень быстро сократила дистанцию и грациозно, с подчеркнутым триумфом положила ладонь на спину Лили. — Я победила! В тишину снова погрузились вся округа, даже канючащий Вася заткнулся. Выражение лица Лили нельзя было перепутать ни с чем: смесь возмущения, шока и стыда перекатывалась через ее мышцы. Она точно ненавидела проигрывать, особенно так позорно, практически не по своей вине. Но Мэта снова взяла гордость, ведь Оля не упивалась победой, не унижала ее, хотя каждому избалованному ребенку недостает эмпатии и понимания, что другие дети бывают крайне злопамятны. Нет, Оля вела себя как стратег: она убрала ладонь и села перед девочкой на корточках с протянутой рукой. Лили, все еще красная от стыда, все-таки осторожно приняла рукопожатие. — Можно я потрогаю? – вежливо попросила Оля, как будто у нее и не было легитимного права победителя. Лили, закусив губу, сжалась под чужим взглядом и очень резко кивнула. Она отпустила Аметист и прикрыла глаза, как будто готовясь к расстрелу. Ее тело было так напряжено, что ее немного потряхивало. — Милашка... – пробормотала Оля снова и аккуратно положила свою ладошку под чужое ухо. Ее пальцы очень нежно, чего никогда не мог почувствовать Сэм, перебирали коротенькие золотые волосы и гладили мягкое, пушистое ушко. Оно шевелилось, как листочек на ветру. Лили жмурилась и перебирала пальцами по земле. — М-мяу! Вдруг по округе пробежал тихий, жалобный скулеж. Олечка так и ахнула: уши Лили нервно дрожали, а хвост она пережала коленками, чтобы тот больше не вилял, как кнут над блеющими овцами. Ее лицо было томатно-красным, а глаза косили в сторону. — Милашка, – снова пробормотала Оля, и все согласились с этим. Девочка солнечно улыбнулась и вдруг стиснула гибрида в крепких объятиях: Лили снова оторопела, она перепугано, как никогда с ней не было, смотрела на чужую макушку и не знала, куда деть руки. — Очаровашка! То, что Лили не разорвала ей глотку, было хорошим знаком, и оба Сэм с Мэтом очень громко, облегченно выдохнули. Это было какое-то обязательное событие в жизни отца и дяди – увидеть, как дочка и племянница вырастает и перепрыгивает обе их головы. А Олечка обязательно сможет перепрыгнуть Эверест, потому что Лили неожиданно расслабилась и очень неловко положила свои лапы на чужие плечи. Шокированный выдох застрял в горле каждого, кто это видел. — Ох-хо-хо, что за телячьи нежности здесь. Ну, или кошачьи, – Со спины к компании взрослых подошел мужчина в расстегнутой рубашке. Это был сын хозяйки «Андромеды», но еще и тот, кто как-то кинул Аметист яблоко. Мальчишку с фиолетовыми глазами он тоже узнал и с улыбкой до ушей уронил свою ручищу на плечо Аметист. — Ого! Кого я вижу? Пацан, ты еще тут? А почему с другими не играешь? И ты подрос что ли? Ну, молодец, значит, ешь хорошо. А есть хорошо это правильно! Ты же помнишь ту каргу старую? Она тебя больше не донимала, да? Ты если че говори мне, я ей обязательно задам и... А! (Мужчина взвизгнул совсем не как тот, кому можно было поручить защищать свою честь. Он не заметил, что тут помимо Аметист были и другие люди.) О! Адоним Мурель! И вы тут! — Здравствуй, Ринат. Про какую «старую каргу» ты говорил? — Эм... Ну... – Мужчина засуетился, но никакого оправдания придумать не смог. — Да ни про кого! Просто, ну, мысли вслух. — Я понял, – кивнул Светлость Мурель и повернулся к Мэту. — Мэттью, вы все подготовили? — Да, все готово. — Отлично. Аметист, подойди сюда, пожалуйста, – попросил адоним Мурель, на его крепком лице появилась мягкая полуулыбка. Мэттью шепнул что-то на ухо Сэммуэлю, тот усмехнулся и попытался передать слова через сломанный телефон уже своей жене, но Маша и так знала, что делать, и просто подошла ближе. Оля и Лили подняли головы и все-таки расцепились: Оля неловко улыбнулась и протянула гибриду руку, но та ее не взяла и тут же прибилась к Аметист. Из кафе выглянул Ноа, который только внимательно следил за происходящим со стороны. — Итак, – адоним Мурель прочистил горло, — Аметист. Мы знаем, что ты покидаешь Герсин сегодня. Мы... Мы не хотим, что твой последний день здесь ассоциировался у тебя с грустью, но мы все равно не можем не сказать, что ты принесла в жизни всех нас очень многое. Да, мы с тобой не смогли пообщаться так много, как хотелось бы, но каждая секунда нашего общения была очень ценной. Ты помогла каждому из нас, даже если никто тебя об этом не просил. И... (Мужчина остановился, чтобы перевести дух и скрыть легкое смущение из-за расчувстовавшейся жены – гвирти Мурель тихонько плакала, прикрывая рот платком.) И мы все решили сделать подарок, который будет для тебя напоминанием о том времени, которое мы провели вместе. — Это идея Сэма, – невинно заметил Мэт, и крупный мужчина с залысинами и пивным животом очень ярко покраснел. — Это наша общая идея! Она у всех в головах была, я ее просто озвучил. — Отнекивайся сколько хочешь. — Я не отнекиваюсь, я правду говорю! Шум и гам снова наполнили улицу, и тихий смех стал тем самым тонким, незаметным слоем клея, который сцепляет миры воедино. Улыбалась и Аметист, и адоним Мурель, как человек, который в силу профессии вынужден все замечать, понял, что это хороший знак. — Итак, Мэттью, передай, пожалуйста. Мужчина взял из чужих рук предмет и протянул его Аметист на раскрытой ладони. Это был браслет. Маленькая веревочка из джута, на которой висело несколько шармов: явно дорогая и редкая бусина из слоновой кости, куриный бог (за ним точно устроили охоту на берегу реки), кусочек засохшей смолы, большой фиолетовый камушек, похожий на рыбий агат, – такие гвирти Мурель любовно пришивала к куклам, – потертая юбилейная монетка и сплетенная из железной проволоки розочка. Удивительно, как ловко для своих габаритов Айрат справлялся со своими пальцами. Он был очень нежным, но только некоторые это знали. Глаза Аметист распахнулись, и она осторожно повесила браслет на запястье. Он был чуть больше, чем ее худенькая рука, но инженерной частью занимался Мэт, а потому ускользнуть браслет не мог. Лили все еще жалась к Аметист, но уже и любопытно обнюхивала безделушку с десятками запахов. — Ах! Дорогой! А как насчет очаровательной Лилички? Как мы могли забыть? – встревожилась гвирти Мурель. — Мы ничего не забыли, дорогая, – улыбнулся ее муж и поцеловал жену в лоб, затем вытащил из кожаной сумки две вязаные куклы. Миниатюрные копии Аметист и Лили. — Держи. Гибрид принюхалась сначала к руке, потом к куклам, и только тогда осторожно приняла их. Но вдруг девочка сжала их крепко-крепко, и ее хвост снова превратился в лопасть пропеллера. Никто не смог сдержать тихого звука умиления. Никто не смог сдержать и испуганного аха, когда Лили вдруг подошла к Оле, которая все еще скромно стояла в стороне. Девочка так и не смогла ничего сказать, когда Лили твердо пихнула ей в грудь золотоволосую игрушку. — Брать! – сказала Лили, как отрезала, и убрала руку. И игрушка точно бы упала на землю, если бы Оля не среагировала вовремя. — Подарок. — Спасибо, – улыбнулась Оля и прижала игрушку к груди. Лили ничего не ответила и так же быстро вернулась к Аметист. Та в свою очередь не могла налюбоваться подарком, осматривала его со всех сторон, трогала каждый камушек. Вася только-только поднялся с земли и, потирая задницу, подошел к компании. — Х-хах? Погоди… ты… ты что плачешь?! – закричал он и вдруг сам разрыдался. — Не плачь, Аметист! Не пла-а-а-ачь! Я же тоже теперь плачу! Мальчишка вцепился в Аметист всеми руками и повис на ней. К нему в мгновение ока подключалась и заревновавшая Лили, и оклемавшийся Айрат. Потом – Ринат, который мало что понимал, но был за любой кипиш, Сэм и Мэт с минимальным отрывом по времени. Где-то сзади к толпе прицепилась и Олечка. Гвирти Мурель только по-доброму посмеивалась, и ее муж с тонкой улыбкой на лице переплел вместе их пальцы и положил одну большую сцепленную ладонь на макушку Аметист. Переговаривались герсинцы, оторвавшиеся от зарабатывания денег и обменивавшиеся гордыми улыбками. Один ребенок, который не успел на игры, врезался в кого-то и начал испуганно, часто-часто извиняться. Он был очень неуклюжим, и другие дети часто избегали его и недоговаривали, где и во что будут играть. Но старая горбатая женщина ничего не сказала: только протянула мальчику парочку абрикосов и сахарного петушка и поковыляла обратно домой на окраину города. И только Ноа стоял позади, наблюдая за происходящим с пустым выражением лица. Что было у него на уме не мог знать никто, кроме, может быть, Аметист.***
Город Герсин постепенно выбирался из анабиоза. Благоговейный страх перед запертым с ними в городе Серафимом, а потом и суеверный страх перед судом начал таять. Конечно, это «страхотаяние» было полуслепым, люди лишь неохотно выглядывали в окна, но все еще ложились вечером и закрывали двери на три замка. Сумерки уже опустились на город, спасая людей и тех, кому было выгодно походить на человека. Человек с пушистыми белыми волосами, вокруг которого и разворачивался весь спектакль последних дней, не оставляя после себя ни шлейфа духов, ни звуков обуви, парил по городу. Удивительно, но даже самый поздний и бесстрашный прохожий не смог бы вспомнить и пересказать своей семье, куда он направлялся. Молодой парень завернул за угол и забрел в сырой темный переулок. Здесь не было ничего, кроме груды металлолома. Если бы внимательный и тревожный человек пригляделся, он бы мог заметить слабое грязно-голубое свечение – как будто мусор был радиоактивным. И только такой человек, как Серафим Акаши, мог разглядеть в самой глубине скукожившийся человеческий палец. — Все-таки ты права, Лотти… – вдруг пробормотал парень и поднял руку. — Нас ожидает очень неприятная шахматная партия. Золотой свет искрился, освещал весь мир и даже этот пропащий переулок. Поднялись в воздух и груды мусора – грязно-голубое свечение сгорело в солнечном свете, выплюнув вместе с клочком жизни и посмертный рваный визг. Раз. Два. Три. — Аргх… – Серафим Акаши раздосадовано вздохнул, когда груда металла взорвалась, не оставив после себя и следа. Он еще некоторое время смотрел на руку, как будто не мог поверить в то, что она принадлежит ему. И только спящие на подушке из мусора крысы разбежались во все стороны, боящиеся того, что произойдет с миром в ближайшее время.
