Глава 15
2 февраля 2026 г., 20:42
Глава 15
Публика стала переговариваться. Кто-то тихонько, кто-то громче, и все это были смущенные, иногда насмешливые разговоры: «Что происходит?» – «Она же вроде за обвинение отвечает» – «Ты хоть знаешь, что такое “обвинение”?» – «Ну-у-у…» – «Тихо! Дайте послушать!» – «Подождите, а Аметист разве не…?». И только те, кто знали, молчали. Среди них – адоним Мурель, который смотрел на меня с лицом, которое напоминало погребальную маску. Его волосы шевелились, а вены на шее вздулись, и какая-то страшная эмоция, названия которой не придумать, была вплетена в его кожу как нитки. — Аметист… – повторил мужчина сухим голосом так, что у меня самой запершило в горле. Я видела, как он незаметно сглотнул, – продолжайте. — Конечно, адоним Мурель. Я не украду вашего времени. Я всего лишь хотела сказать, что расследование, которое проводил Власть города Шедар, нелегитимно. Оно было сфальсифицировано с целью обвинения невиновного Сэммуэля Маккензи в совершении преступления. Публика вздрогнула, кто-то упал на колени, кто-то уронил вещи, а кто-то пробормотал тревожно «Я так и думал». И только Мэт смотрел на меня так, как будто увидел призрака, и Маша придерживала его за предплечье, хотя сама была голова потерять сознание. Но отреагировал тот, кого я не ожидала. Сэм озверел. Он сорвался с места и подошел ко мне за пару шагов, схватил за грудки и поднял в воздух. — Что ты творишь, Аметист?! Ты понимаешь, что сейчас подставляешь всех?! И себя тоже! Я не знаю, как ты здесь очутилась, но уходи сейчас же! — Я знаю, – с нажимом, очень громко сказала я так, чтобы перекричать и заткнуть Сэма. Мои глаза пристально смотрели ему в глаза, – что адоним Власть встречался с адонимом Маккензи до обвинения. Они общались, как и полагается следователю и главному подозреваемому. Но также я знаю, что адоним Власть морально давил на адонима Маккензи, чтобы тот отказался от полноценного судебного процесса. Я прикрыла глаза, чтобы вспомнить то, что увидела несколько дней назад. Эти воспоминания я увидела во время беседы с Сэмом тет-а-тет, и именно они тогда так меня насторожили.***
Красивый высокий мужчина в белой мантии вошел в не по размерам подобранную комнату с безобидной, даже дружелюбной улыбкой на лице. Он спросил разрешение, чтобы присесть, и даже поинтересовался, удобно ли ему сейчас говорить. Сэм, подозрительный по природе, прищурился и демонстративно раскусил табак зубами. Его у него изъяли для безопасности, но Мэт ловко протащил. — Допрос с пристрастиями устроишь, адони Власть? – нагло спросил Сэм, меряя человека сверху вниз. Власть покачал головой и посмотрел на скромненькие деревянные чашечки с чаем на столе. Ни фарфора, ни керамики ему тоже не полагалось, но Сэм всегда думал, что дерево куда опаснее – занозы в пальцах бывают страшнее тесака. — Не угостите чаем? Во рту совсем пересохло. — Не угощу, – едко и твердо оборвал Сэм. Он все еще не понимал, почему этот человек, высокомерный и наглый, сейчас вел себя так любезно. — У тебя свободу не отбирали, в коморку не запирали. Ты можешь выпить чаю когда угодно. А у меня это – на вес золота. — Вы к нему даже не прикоснулись. — А вот сейчас прикоснусь, – выплюнул Сэм и демонстративно выпил одним глотком обе кружки чая. Его кулак упал на стол, как молот на наковальню. — Что тебе надо? — Скажите… – заговорил Власть, как ни в чем небывало, – вы планируете играть в суд? — Конечно, – хмуро отрезал Сэм и демонстративно размял шею. — Я столько раз в своей жизни судился, что я такой и цифры-то не знаю. Мой адвокат столько дерьма повидал, что я ему скоро доплачивать за возраст и проверенную годами верность буду. Он мне выигрывал и такие случаи, которые, веришь или нет, только Адонай простить мог, и то, только если с меня кожу снимут и скормят свиньям. А это… пф-ф-ф-ф… ерунда. Потому что все твои доводы – дерьмо из-под коня. Никого я не травил. До сих пор не понимаю, почему ты на меня всех собак спустил. Тебе еду у нас недосолили или что?! — Понятно. Тогда скажите, адоним Маккензи… у вас есть вторая жизнь? Ну, или у ваших родственников и друзей? У гвирти Марии или Ольги? У адонима Голица, может быть? — Что ты сейчас вякнул? – голос Сэма напомнил рев. Хриплый, поднимающийся из груди рев. Его глаза холодно следили за мужчиной перед собой, а он сам распрямил спину и грузно наклонился вперед. Даже так он нависал над Властью, и эта поза могла испугать кого угодно. — Ты мне угрожаешь? Слушай меня сюда, костлявая ты скумбрия, я сейчас тебя пополам сложу и не подумаю, что ты, шедарская шавка, кому-то важному зад лижешь. Не вынуждай на грех, по-хорошему тебе говорю. — Конечно, нет, адоним Маккензи, я не преследую цель вас запугать, – Кого угодно, но не этого человека. Голос Власти никак не изменился – такой же спокойный, с поставленной дикцией и интонацией, чтобы каждое слово имело стопроцентный эффект. — Вы очень хитрый человек. Вы многое понимаете интуитивно. На самом деле… Я знаю, что это не вы отравили Серафим Акаши. — Что? – Сэм искривился в лице. Он немного успокоился, но недостаточно, чтобы облокотиться о стул обратно. — Тогда на кой черт ты меня судить хочешь?! Ты совсем идиот? — Нет-нет, конечно, я не идиот. По крайней мере, я себя таким не вижу, – Власть усмехнулся и вдруг достал из внутреннего кармана мантии сигару. Сэм с подозрением взял ее и зажег; он ничего не понимал, но чувствовал – что-то определенно было не так. — Понимаете ли, адоним Маккензи. Вы правильно сказали. Я «спустил на вас всех собак». Потому что к нам, в Шедар, пришел такой приказ. Ну, сверху, понимаете. — Приказ сверху? – Сэм снова недоверчиво насупился, но в этот раз более готовый идти на контакт. — Приказ меня в тюрьму кинуть? — Не совсем, но почти. Понимаете ли, недавно на черном рынке появился заказ по отравлению Серафима Акаши. Его перехватили наши специальные службы. Они уже долгое время ищут тех, кто оставляет эти заказы, и все никак не могут поймать их след. Они постоянно исчезают. — И ваши люди боялись, что след снова исчезнет, если Серафим Акаши не будет отравлен, хотя заказ уже давно снят, верно? — Вы очень хорошо понимаете эту паутину. Да, все верно. Я не уверен на сто процентов, но пока что след еще свеж. — Очень рад за вас, – совсем безрадостно, равнодушно плюнул Сэм и положил щеку на ладонь. — Каким боком я в этом замешан и почему должен отдуваться за вашу работу? Власть вздохнул и отвел взгляд, выражение его лица было почти сожалеющим. — Вы здесь замешаны, как и любой человек в политической жизни, адоним Маккензи. Случайно. И не очень справедливо. Понимаете ли, чтобы план прошел успешно, нам нужно, чтобы по-настоящему обвинили какого-то человека. Желательно, связанного с криминалом. Вы подходите на эту роль идеально! – Власть понял, что показал слишком много энтузиазма, и прочистил горло. — То есть… ну… да. Через какое-то время с вашей семьей должны будут связаться, передать деньги. На удивление, те люди, которых мы пытаемся поймать, очень принципиальны. Они всегда передают деньги: спустя неделю, месяц или даже годы. — Отлично, – Сэм снова закатил глаза. — Все эти задушевные истории твоей рабочей жизни до сих пор не дают мне ни единой причины жертвовать своей свободой. — Я знал, что вы так скажете. Поэтому так долго оттягивал самое важное… Понимаете ли, и с нашей стороны работают люди очень высокого положения. Очень высокого. Вся эта борьба с черным рынком – это борьба людей с космическими ресурсами, связями и властью. И, увы, простые люди в играх – пешки, разменные фигуры. Я сам не имею ни малейшего желания заниматься этим, но… иначе моя жизнь закончилась бы давным-давно. И ваша может так же, если вы попытаетесь сопротивляться. И не только ваша, адоним Маккензи. Ваша семья, друзья, даже весь Герсин окажется под угрозой. Потому что те люди… они очень несдержанны, когда что-то идет в разрез с их хотелками. В этот раз Сэм ничего не ответил. Он крутил между пальцами сигару и смотрел себе под ноги. С такой же позой, с такой же спиной, не сдвинувшись ни на миллиметр, но что-то все-таки в нем поменялось. — Итак… — Не волнуйтесь, с вашими родственниками и друзьями все будет в порядке. Я лично поручаюсь за их безопасность. Все-таки никто из них не нужен… в нашем плане. Да и мне самому претит идея так нагло и беспринципно пользоваться вашей добротой и пониманием. — Я это делаю не для тебя, олух, – грубо отрезал Сэм и отвернулся. — Если все, то вали. — Конечно. Спасибо за понимание. Вам принести что-нибудь? Не стесняйтесь, я искренне хочу подсластить ваше пребывание здесь.***
Публика нервно переговаривалась и переглядывалась. Кто-то смотрел на меня со скепсисом, кто-то – с абсолютной уверенностью в моих словах, а кто-то наоборот закатывал глаза и бормотал, что я несу чушь. — Да какая разница вообще?! – взревел Сэм и снова встряхнул меня так, что мозги закатались по черепной коробке. — Поговорили мы или не поговорили! Это только наше собачье дело. Слышите?! На что этот вообще разговор влияет, если я – преступник. Это чистосердечное признание, так что мы тянем?! Давайте уже судить меня! Что вам еще нужно? Сторона защиты не имеет претензий! — Аметист, – тяжелый голос адонима Мурель оказался громче визгов Сэма. Его глаза очень внимательно смотрели на меня, — продолжайте, пожалуйста. Суд будет расценивать поведение адонима Маккензи как проявление безумия, которое часто свойственно неподкованным людям на суде. — «Неподкованным»?! Да вы что смеетесь?! Я всю жизнь по судам мотаюсь! — Конечно, адоним Мурель, – как ни в чем не бывало, я оторвала себя от лап Сэма и поправила одежду. Тем не менее, у меня не получилось сцедить всю уязвимость, когда я тихо прошептала: — Выпейте воды, Сэммуэль. И разотрите влажным полотенцем ключицы, шею и подмышечные впадины. В этот раз Сэм не сопротивлялся. Может быть, он заметил на коже зуд, а во рту – горький привкус и почерневшую слюну, или решил мне довериться. Неважно – главное, чтобы он больше не смог саботировать мою партию. — Сначала мне нужно объясниться, как я оказалась здесь. Воспринимайте меня как частного детектива. «Частного детектива? – пробормотал кто-то в толпе и хохотнул. — Ребенка, которому не больше четырнадцати лет? Это что вообще за спектакль?» «Тише ты! Вдруг это… ну… карлик. Нельзя же вслух такое говорить». «Какой-то цирк, по-моему. Куда вообще катится наш город?!» «Да тихо ты, дай послушать». Пока этот спор еще был камерным и мог существовать без моих оправданий, я подошла к Ноа. Он не переставал скалиться, и сам Бог беспокоился за толпу невинных душ, которые точно бы сошли с ума, увидев дьявольский отпечаток на лице Ноа, а потому сидел он к присяжным спиной. — Не вмешивайся, если что-то пойдет не так. И, когда гам стали разбавлять тихие предложения вернуться к суду, я снова заговорила. Мой голос был тверд и громок, чтобы каждый смог услышать и не смог уронить меня о подножку «слишком тихо мямлила». Конфронтации с публикой обязательно будут, но я всегда делаю так, чтобы выдумыванию претензий выделили время. — В процессе работы вместе с адонимом Властью я проводила собственное расследование, находясь все это время под прикрытием. У меня на руках присутствуют стенограммы всех лиц, которых я и адоним Власть допрашивали несколько дней назад. Среди них есть несколько любопытных личностей, про которых не было сказано ни слова, – Я достала из кармана блокнот и, переворачивая страницы, стала быстро пробегаться по ним глазами. Несколько людей в толпе, до этого самые говорливые, начали прятаться за своими соседями и отводить глаза. — Но волнует меня другое. Это «другое», которое, я верю, стоит вашего внимания. Я сделала паузу, обвела взглядом публику, не останавливаясь ни на ком, но жестко пригвождая к месту неизвестностью – ведь и ты, именно ты мог оказаться преступником. — Запрос об отравлении Серафима Акаши действительно существовал. И нам известен реальный заказчик. Во избежание проблем с сохранением конфиденциальности информации, я передам эту информацию только адониму Мурель, – Я вырвала из блокнота пару листков и передала их в руки судье. Пока он медленно, сосредоточенно читал, я добавила: — К тому же я уверена, что конфликты с такими людьми нам ни в коем случае не нужны. У кого-то может язык и вовсе не повернуться назвать их людьми. — Тогда зачем адониму Власти это скрывать?! – закричал кто-то из толпы. — Я тоже не имею понятия, почему высокоуважаемый адоним Власть решил припрятать этот факт, – Я припудрила свое лицо задумчивостью, но случайный смешок все-таки вырвался из-за моих губ. — Хотя… все-таки знаю. Потому что адоним Власть был именно тем, кто отравил Серафима Акаши. А для того, чтобы грамотно воспользоваться своим положением и разыграть театральную постановку, подобные детали были бы ненужным мусором. Ложь хороша, если она плывет по сцене, если все логически вытекает друг из друга. Постановка – это идеально расставленные фигуры на шахматной доске, а реальное преступление – это много неточностей, разрозненных показаний, неопределенностей и глупостей. Это первое правило адвоката. Если на нашем столе лежит отрепетированный сценарий, идеальная до маслянистых пятен картина – значит, нам на уши повесили лапшу. И я с радостью расскажу и покажу, как именно. Публика замерла. Она боялась не только вымолвить хоть слово, но и пошевелиться. — Довольно! Рассвирепевший голос рявкнул, как могла бы взлетающая ракета. Но тот холод, который я почувствовала, ракета источать не могла. Испещренное яростью лицо Власти напоминало огромную горящую звезду, а лезвие ножа в его руке – блеск звезд. Я услышала свист металла, я услышала визг воздуха, который он разорвал, сорвавшись с места. Я увидела нож, его острый нос, который смотрел мне в глаза – который я не должна была больше видеть через мгновение. — Аргх…! Мне показалось, что я слышу свой рваный крик как будто со стороны, как будто мою душу вытолкнули из тела, и теперь никакая боль, никакие крики не исходят из глубин моего тела. Но нет. Я стояла на том же месте, не двигаясь и не издавая звуков. Я стояла, как будто меня превратили в статую, и только мое сердце бешено билось о ребра. — А-а-а-а… Аргх… А-А-А-А-А! Я поняла это не сразу. Этот страшный, болезненный крик принадлежал Власти. Он стоял прямо передо мной и держался одной рукой с корявыми, как ветки, пальцами за свою грудную клетку. Вторая рука была так плотно сжата в кулак, что по нему, копируя движение вен, катилась ярко-красная кровь. Его глаза больше не смотрели на меня, но на свою грудь: они вибрировали, как будто вот-вот лопнут. — АРГХ! БУДЬТЕ ПРОКЛЯТЫ! – Его голос заглушился бульканьем крови, которая потекла по его подбородку, но он вдруг закричал, как загнанное в угол животное. Кровь прыснула изо рта, как плевок яда, и горячие капли попали мне на лицо. Мои глаза заслезились от этого отвратительного металлического запаха, который стал только хуже, когда что-то, что протыкало его грудь, резко опустилось и распороло его туловище. Запах стал еще хуже, ведь запахло горелым мясом. Его тело, бьющееся в конвульсиях и плюющееся кровью, сгорело в золотом огне за несколько мгновений. Его кожа сгорала, как бумага, и я не могла заставить себя понять, что находилось под ней. Последнее, что я видела: змеиные голубые глаза, которые пульсировали, как готовящиеся взорваться звезды. Я почувствовала, как ноги еле держат меня. Все, что осталось от Власти, – это пятно крови и горсть металлических запчастей. Они были похожи на те, что остались после помощницы и вывались из телохранителя адони Имоса. — Все в порядке, – сказал спокойный, не встревоженный ни капли голос. Он не спрашивал, а утверждал. И поэтому я проглотила тяжелый ком в горле и кивнула. — Да, спасибо. Ноа. Ноа стоял передо мной. Его рука еще не опустилась, но неподвижно висела в воздухе, позволяя мне увидеть то интимное потухание золотого света с его пальцев. Он стоял неподвижно, и даже одежда на нем не шевелилась. Одежда, на которой не было ни капли крови, хотя он стоял вплотную к рванувшему из трупа фонтану. Я видела, как крошечные облака пара поднимаются с мантии: кровь сгорала с нее, как крылья бабочек на открытом огне. — Черт, Ноа… – я застонала и от досады пнула кучу металлолома. — Я же просила не вмешиваться! Мне он нужен был живым… Аргх! Как я теперь узнаю, зачем он мне дал ту коробку?! — Ну, уж прости, Лотти, – Ноа закатил глаза и ссутулился, явно обиженный. — В следующий раз твою задницу спасать не буду! Буду спокойно пить кофе и за поножовщиной наблюдать! — Ладно, не тарахти. Но публика молча смотрела на нас. Страх, ужас, неуверенность, желание сбежать куда-либо, где о них не вспомнят. Все это мелькало в глазах людей. Никто не знал, куда себя деть. Один смелый человек осторожно спросил: «Это… убийство?» – «Кажется, это самозащита» – «Да какая разница? Если это сделал Серафим…» И только адоним Мурель, стоя перед трибуной с тяжелым, но непроницаемым лицом, все еще смотрел на листки блокнота, которые я ему дала. Его глаза лишь на несколько мгновений взглянули на гору мусора, прежде чем мужчина снова поднял голову. — Я вижу, что сторона обвинения потеряла свое представительное лицо вследствие определенных обстоятельств. С моей стороны было бы целесообразно прервать заседание. Но все это зависит только от потерпевшей стороны. Серафим Акаши, скажите, у вас есть какие-либо претензии к гвирти Аметист? Вы готовы продолжить заседание? — Никаких претензий не имею, – Ноа качнул головой и сел обратно на стул. — Также мне нечего добавить о Сэммуэле Маккензи. — Хорошо. Гвирти Аметист? Сэммуэль Маккензи? — Ничего, высокоуважаемый Светлость Мурель, – покачала я головой за нас двоих. Сэм до сих пор не пришел в себя и бешеными глазами смотрел на мокрое место, которое осталось от Власти. — Хорошо, тогда, полагаю, это время вынести приговор. Несмотря на страх, люди начали распрямляться, вытягивать головы к сцене, нервно задерживать дыхание. Я видела, как возобновилось движение, как напряглись люди, как кто-то начал тихонько молиться. Собрался и потерянный Мэт, подняв подбородок, поправила выбившиеся из пучка волосы Маша, и даже Оля прекратила кривляться. Адоним Мурель обвел взглядом замершую толпу и вдруг протянул руку к футляру на трибуне. Кинжал снова блеснул золотом, как будто прося дотронуться. Свет никуда не делся, даже когда крупная рука мужчины аккуратно вытянула его наружу, он продолжал просачиваться наружу. Странное чувство одолело меня. Ликование или нетерпение – чего-то, чего я не знала. Но мне и не нужно было знать причину. Воодушевление всех людей вокруг заражало, оно было ценнее любых денег, любых богатств. Адоним Мурель протянул вторую руку к груди и снял с нее пышное жабо: позади на бледной коже показался глубокий, звездообразный шрам. Он заполнял всю переднюю часть шеи, как будто это была какая-то странная, чудна́я татуировка. — Адонай подарил нам возможность знать правду, потому что правда – основа здорового государства. Подарок Адоная не позволит ни единому слову лжи просочиться в реальный мир, – адоним Мурель заговорил, и его голос звучал, как разливающиеся посреди спящих гор мантры тибетских монахов. — А потому я воспользуюсь этим благим подарком с безграничным почтением. Благодарю тебя, Адонай наш. — Благодарю тебя, Адонай наш, – вторила толпа. И так, прикрыв глаза, адоним Мурель опустил кинжал внутрь своей шеи, прямо в широкий золотой шрам. Изящный кинжал заискрился, золотой свет заполонил всю округу, и мне начало казаться, что я ослепну, если продолжу смотреть. Но это был мягкий свет, который крал любую темноту и любые ненужные декорации: чтобы можно было видеть только адонима Мурель с кинжалом внутри своей шеи. Мужчина осторожно открыл глаза, и этот взгляд, который был соединен с каждым человеком здесь, который был доверителен и нежен, как будто он смотрел в глаза каждому одновременно, выбил воздух из моих легких. Адоним Мурель приоткрыл рот. — Сэммуэль Маккензи не виновен.
