Я Читаю По Губам (Ты Говоришь На Моём Языке)

Февраль, 2015 г. Монреаль, Квебек — Не могу поверить, что ты до сих пор не познакомил меня с Ильёй как следует, — громко заявила Юна ближе к концу их обеда. Это утверждение было не к месту. Они говорили о плей-офф, и «Беарз» были вероятными претендентами, но никто не упоминал Илью конкретно. — Ну, мам, — осторожно начал Шейн, — он живёт в другом городе. В другой стране. Мы обычно общаемся до или после игр, и в это время мы оба довольно заняты. Шейн увидел взгляд, которым обменялись его мама и папа, и уставился на свою тарелку. — Да, это правда, — сказала Юна. — Но, не знаю, прошло ведь уже много времени, Шейн, а я никогда с ним не встречалась, кроме как мельком. — Даже не припомню, когда у тебя была бы такая возможность. Кроме «Вояджерс», ты вроде с другими игроками особо не виделась? — С некоторыми виделась, — сказала она. — Я познакомилась с другими твоими друзьями. Например, с Хейденом. — Хейден из «Вояджерс», мам. Он живёт в Монреале. — Тогда тебе стоит пригласить Илью в Монреаль, — ответила она, как будто это так просто. — Или в коттедж. Мы были бы рады с ним познакомиться, Шейн, — она взяла отца за руку и переплела их пальцы на столе. Шейн смотрел на их лёгкое полуобъятье, на то, как они держали друг друга, и почувствовал что-то ужасное в животе. — Должна признать, мне немного любопытно… Я знаю, что вы оба говорите по-русски, и я уверена, что это много для него значит, но кроме этого, вы двое такие… разные. — Он просто играет на публику, — сказал Шейн. — Так он справляется со славой. — Я это понимаю. Но мне всё равно любопытно. Нам обоим, — добавила она, но Шейн прекрасно понимал, что его отец мало что говорит. Он не хотел поворачиваться к ним лицом. — Но вы ведь правда проводите много времени вместе, да? Учитывая, что вы не в одной команде. Люди об этом говорят, знаешь ли, а я твоя мама, поэтому решила, что должна знать чуть больше них. — Юна, — тихо сказал Дэвид. — Люди говорят о… чём? — спросил Шейн, быстро моргая и чувствуя, как внутри все леденеет. Юна вздохнула. — Ты же… не знаю, Шейн, не могу поверить, что ты это пропустил. Люди любят распускать слухи. Глупости. — Слухи? — Юна, — повторил Дэвид. Его мама откинулась на спинку кресла. — О, неважно, — сказала она, стараясь говорить легко. — Это пустяки. Шейн, ты знаешь, мы тебя любим, — подчеркнула она, — и хотим быть частью твоей жизни. — Вот и всё, — быстро добавил Дэвид. — На всякий случай, если тебе нужно это услышать, сынок. Шейн затолкал в рот вилку с бурым рисом и ушёл с ужина пораньше.

***

Июнь, 2015 г. Монреаль и Бостон Шейн ответил на звонок, уже улыбаясь. — Я вылетел из плей-офф, — заныл Илья. — С днём рождения меня. — С днём рождения, — сказал Шейн. — А через неделю мне придётся смотреть за твоей победой, хотя победить должен был я, — он вздохнул. Шейн представил, как Илья драматично плюхается на свой дорогой диван. — А потом тебе придётся твитнуть мне какую-нибудь поздравительную фразу, которую напишет твой агент, — поддразнил Шейн, прижимая руку с телефоном крепче к уху. — Может, ты даже получишь в этом году награду «За спортивное поведение» — Слишком много дрался, — вздохнул Илья. — Шейн. — Илья. — Приезжай в Бостон. — Илья, сейчас середина плей-офф! Я буквально только что сошёл со льда, и у меня через три дня ещё одна игра… — Приезжай в Бостон завтра. Останься на ночь. Утром улетишь. Ты будешь в Монреале до следующей тренировки. — Ну, в теории, только если рейсы совпадут… Илья разразился смехом. — Уже! Я уже тебя уговорил? С тобой легко, Холландер! — Со мной нелегко, и ты меня не уговорил! Я просто имею в виду… — Приезжай в Бостон, — перебил Илья. — У меня день рождения. Я иду гулять с друзьями, которые все сейчас ходят грустные, как жалкие лузеры, потому что мы не выиграем Кубок Стэнли в этом году. Представь, как было бы смешнее с тобой. — Они могут на меня напасть. — Я тебя защищу, — сказал Илья. — Шейн. Пожалуйста. Приезжай в Бостон. Отпразднуй мой день рождения. Ты ещё никогда не праздновал со мной день рождения. — У тебя ещё не день рождения… — Очень скоро. Шейн включил громкую связь и открыл страницу с билетами.

***

Шейну не нравились ночные клубы. И уж точно не нравились клубы, забитые унылыми хоккеистами. Особенно когда эти унылые хоккеисты должны были быть его соперниками и тратили все своими силы, косясь на него со всех уголков танцпола. Но Илья был прекрасен. Такую его сторону Шейн видел редко. Обычно он видел Илью голым и властным на гостиничных простынях, или свирепым и агрессивным на льду, а иногда, когда Шейну везло — мягким и скучающим по утрам. Но Шейн редко видел его купающимся в мерцающих разноцветных огнях, танцующим с волосами, прилипшими ко лбу от пота, с широкой пьяной улыбкой, обнажавшей все зубы. Илья не выглядел так, будто оплакивал вылет из плей-офф. Он выглядел счастливым. — Он всё время на тебя смотрит, — поддразнила его Света по-русски, проводя пальцами по его руке. Ей не нужно было шептать, потому что музыка была оглушительной, и было странно слышать, как кто-то кричит о нём и об Илье прилюдно. — Не может оторвать от тебя глаз. — Ну, — сказал Шейн. Он чувствовал себя неловко, что для него было нормально, но атмосфера клуба лишь усиливала дискомфорт. Он не был пьян, и уж точно не собирался напиваться так близко к финалу. Илья сунул ему в руку имбирный эль, как только он приехал сюда прямо из аэропорта. Шейн всё ещё потягивал его, словно это было пиво, которое он старался растянуть. Он сделал глоток. — Это… мило. Света рассмеялась над ним и упорхнула, утащив за собой на танцпол русскоязычного новичка «Беарз», а Шейн остался у барной стойки. Вскоре Шейн завёл разговор с одним из левых нападающих второго звена, Бенуа Сен-Симоном, французским игроком, который жаждал поболтать на своём родном языке. Это было весело, хотя Шейн и волновался, что на следующий день у него сядет голос от всех этих криков. Илья вырвался из массы тел и приземлился рядом с ним, хлопнув обеими руками по плечам Шейна. — Холландер! — закричал он. — Ебучий Холландер! На моём дне рождения! Да ну нахуй, давай с нами! За Ильёй последовали Клифф Марлоу и несколько других членов «Беарз». — Нагло с твоей стороны показываться в Бостоне, — сказал Клифф, наклоняясь к стойке, чтобы заказать ещё шоты для своей команды. — Этот парень меня упрашивал, — сказал Шейн, хватая Илью за бицепсы и толкая, пытаясь незаметно отодвинуть его чуть подальше. — Он умолял, как сумасшедший. Пришлось уступить. — Ты всегда уступаешь мне, — сказал Илья по-русски, упираясь в руку Шейна, словно хотел придвинуться ближе. Но они и так были достаточно близко. — Не здесь, ты, болван, — сказал Шейн, стараясь успокоить сердце и унять дрожь в голосе. Мерцающий свет и пульсирующий ритм музыки не способствовали спокойному настроению. Илья слегка отстранился. — Нет, конечно нет, успокойся, — он принял пиво, которое передал ему Клифф. — Я не собирался… — Можем мы провести один сраный вечер без того, чтобы вы двое всё время болтали по-русски? — со стоном спросил Варков, один из защитников Ильи. С ним была симпатичная девушка, обнимавшая за его талию, но она выглядела скучающей. — Клянусь богом, я вот-вот его выучу, просто слушая вас. — Вали отсюда нахуй, если не нравится! — закричал Илья, перекрикивая музыку. — Мне приходится слушать твой уёбищный английский целый год! Звучишь как свинья, хрюкающая в… в… — Корыто, — услужливо подсказал Шейн. — В чёртово корыто, да! — Илья залпом выпил пиво. — Сегодня мой день рождения! И я пропустил вечеринку Шейна, так что, знаешь ли, это и его день рождения тоже! Мы празднуем, как хотим. Он может говорить по-французски, если хочет, и мы все будем подыгрывать — Сен-Симон будет нам переводить. — Нет, не буду, капитан! — заявил Сен-Симон. — Я не смогу! Когда моя мама приезжала, я пытался переводить для неё, это был кошмар! Точно нет, пожалуйста. Лучше пусть ‘Олландер для меня переводит! — Боже, я забыл, что ты ещё и по-французски говоришь, — сказал Клифф, качая головой и осушая половину пива за один глоток, видимо, пытаясь не отставать от Ильи. — Как у тебя в голове хватает места на столько слов, чёрт возьми? — Самый высокий, блять, IQ в хоккее, да? — мрачно спросил Варков, хлопая Шейна по плечу с большей силой, чем нужно, но недостаточно, чтобы оставить синяк. — Комментаторы никогда не затыкаются о том, какой ты сообразительный, Холландер. — Я не контролирую, что они говорят, — сказал Шейн, наблюдая, как глаза Ильи темнеют от злости. — Ты знаешь только английский, поэтому не можешь понять, — ответил Илья Варкову. — Шейн ахуенно говорит на четырёх языках, и я не знаю, почему ты думаешь, что мы не должны впечатляться. — На четырёх? — спросил Клифф, вероятно, пытаясь разрядить нарастающее напряжение. — На трёх, — поправил Шейн, взглянув на Илью. — Я говорю на трёх языках. Английском, французском и русском. — И японском, — сказал Илья, глядя на Варкова, а не на Шейна. — На четырёх. Я тоже умею считать, Холландер. — Я не говорю по-японски, — сказал Шейн. — Я знаю от силы несколько десятков фраз. — Больше, чем несколько, — сказал Илья, взглянув на него. — Вообще нет. — Ну, в любом случае, — протянул Варков, — почему бы тебе не похвастаться? Скажи что-нибудь по-японски для нас, а? Илья злобно рявкнул, взглянув на Шейна с нахмуренными бровями. — Заткни свою пиздец какую болтливую пасть, пока я тебе рот не сломаю, Варков. Шейн ответил более сдержанно. — Нет. Пошёл ты. — Почему? — спросил Варков. Клифф толкнул его в плечо, но не мог сделать больше, пока на нём висела девушка. — Нет, почему? Давай, Холландер, устрой нам шоу! Скажи что-нибудь по-японски! Как будет: «Я говорю на четырёх языках и знаю, что лучше всех здесь?» — он усмехнулся. — Или это слишком сложно для тебя? Шейн был на пороге выигрыша своего первого Кубка Стэнли. Он не собирался терпеть это дерьмо. Он встал и ушёл. Илья последовал за ним. — Он просто мудазвон, — проворчал он. — Хочешь, я ему морду набью для тебя? Сезон окончен, я сделаю это. Уложу его в больницу, никто не будет против. — Нет, мне это нахуй не всралось, — резко ответил Шейн, и Илья отпрянул, удивлённый. Шейн воспользовался возможностью, чтобы протиснуться сквозь толпу, ища задний выход, который он заметил ранее. — Шейн, — позвал Илья, достаточно громко, чтобы несколько человек на танцполе обернулись, пока они протискивались сквозь толпу. — Какого хрена? Почему ты уходишь? — по-русски он сказал: — Это же просто тупой Варков! — Дело не в Варкове, — отрезал Шейн, наконец дойдя до двери и выйдя наружу. Тёплый летний воздух не принёс такого облегчения, на которое он надеялся. Илья ухватился за дверь, прежде чем Шейн успел захлопнуть её, и они оба вывалились в тусклый переулок, пахнущий мусором и мочой, но, к счастью, пустой. — Ты расстроен, — сказал Илья. — Я не понимаю. Он сраный мудак, и мне жаль, но… Шейна прорвало. — Я не умею, сука, говорить по-японски, Илья! Я едва могу поддержать разговор с учеником средней школы, и у меня ужасный акцент, и я всё время запинаюсь… — Да какая разница? — перебил Илья. — Они и по-японски не говорят! Они его не знают! Все, даже Варков, знают, что ты самый умный в лиге, поэтому он и ведёт себя как мелкий уёбок… Шейн прервал его, внезапная ярость закипела в груди и выплеснулась наружу, как пар, вырывающийся из носика чайника. — Ты себя вообще слышишь? — закричал он, размахивая руками. — Роз, люди думают, что это мило, когда у тебя плохая грамматика. Они думают, что это смешно, и да, иногда они — мудаки, и они думают, что ты тупой, потому что английский — не твой родной язык, и я понимаю это, окей? Я понимаю, насколько это несправедливо. Я правда это понимаю, и ты, блять, знаешь, что я понимаю тебя лучше всех. Но это не было бы мило или смешно, если бы я не мог идеально говорить по-английски, понятно? И это не было бы сексуально! Ты это понимаешь? И люди не хотят слышать мой уёбищный ломаный японский, потому что это не сделает меня сексуальным или… или экзотичным. Не так, как для тебя. Боже, да скажи ты хоть, блять, что-нибудь, Илья! Руки Ильи были засунуты в карманы. Голова была опущена, подбородок почти касался груди. Летний воздух был тёплым, но влажным от городского смога, и его рубашка была расстёгнута, открывая крестик и волосы на груди, и слегка влажную кожу. — Прости. Шейн тяжело дышал. Он закрыл рот и сглотнул. — Хорошо. Спасибо. Я… прощаю тебя. Илья склонил голову, не поднимая глаз. — Вот так просто? Шейн кивнул. Он облизал губы, которые потрескались и пахли имбирным элем. — Да, то есть… Я просто… Мне нужно было это сказать, понимаешь? Варков вёл себя как мудак, но ты не хотел ничего плохого. Всё в порядке. — Не в порядке, — сказал Илья, поднимая взгляд. — Как долго ты думал об этом, ничего не говоря? — Думал о чём? — Думал о том, что я долбоёб, который, сука… Я не могу, блять, думать рядом с тобой, Холландер, — сказал Илья, внезапно резко поднимая голову. Его губы скривились в нечто похожее на оскал, и Шейн был шокирован его гневом, который пришёл так поздно, но теперь пылал жарко. — Я не могу, сука, думать. Ты забираешь все мои слова, заставляешь меня вести себя как идиот… — Эй, — резко сказал Шейн. — Я тебя никак не заставляю… — Нет! Нет, я не это имел в виду! Видишь? Я не могу… Я никак нахуй не могу объяснить свои мысли. Шейн пожал плечами, раздражённый и обиженный, его плечи сгорбились, будто он ждал удара. От всего мира, а не от Ильи. — Тогда скажи это по-русски. Илья зарычал, разочарование так и витало в воздухе, пока не стало будто осязаемым. — Мне не надо по-русски, — сказал он, в его словах сквозила злость. — Ты же знаешь, я обхожусь без тебя большую часть года, да? Я играю в игры, я говорю речи команде, даю интервью, и я снимаюсь в ебучих рекламах за безумные деньги — я могу говорить по-английски, Холландер. Шейн моргнул. — Я знаю это, конечно, я это знаю. — Но рядом с тобой иногда кажется, что я не могу говорить, — сказал Илья. — Я пиздец теряюсь. Потому что ты поймёшь меня, несмотря ни на что. А если ты скажешь это, я буду как тупой. Ты заставляешь меня чувствовать себя глупым. — Прости меня… — Нет, заткнись нахуй! — закричал Илья. — Не смей извиняться! Шейн огляделся, не в силах справиться с тревогой, что их могут услышать, но переулок был по-прежнему пустым. Пустым и тёмным. — Извини, — сказал Илья. — Извини. Я кричу на тебя и срываюсь, а ты же нихуя плохого не сделал, — Шейн хотел сказать, что всё в порядке, но удержал язык. — Прости за то, что было там, — сказал Илья, кивнув головой на дверь. — Ты прав, это было ужасно. Ты не обезьянка в цирке, выполняющая трюки. Я просто… ты такой замечательный, а люди ведут себя так, будто нихуя подобного. Я хочу, чтобы они знали. — Я не хочу, чтобы меня называли замечательным, Илья, — сказал Шейн, на него накатила волна усталости. Он хотел домой, но он был в Бостоне. В грязном переулке в Бостоне, стоя в шести футах от Ильи Розанова. — Я это тоже знаю. Мне следовало быть лучше сегодня. Прости, Шейн, мне очень жаль. Я… когда я с тобой, и я могу говорить на каком угодно языке, и я знаю, что ты поймёшь, мой мозг словно перестаёт работать. Это эгоистично. Я не подумал о тебе, там внутри. — Не подумал, — пробормотал Шейн, — но… всё в порядке. Я понимаю. Я действительно понимаю, Илья. Извини, что накричал на тебя. — Кричи сколько хочешь, — сказал Илья. — Я большая сильная груда мышц. Я выдержу, — он ударил кулаком себя в грудь, и на его лицо вернулась небольшая усмешка. Она была почти застенчивой, словно он тихо просил разрешения перейти от их внезапной ссоры. Шейн с трудом сглотнул. — Честно говоря, я не думал, что ты заметишь, — медленно сказал он. — Но иногда люди относятся ко мне… по-другому. Потому что я азиат, очевидно. Не всегда плохо, но по-другому. И поэтому… когда тебя просят покрасоваться этим перед такой компанией, это… это неприятно. Я знаю, что ты совсем не это имел в виду, ни в коем случае, но всё равно это не приятно. Ладно? — Хорошо, — серьёзно кивнул Илья. — Мне следовало это знать. Теперь я это знаю. Больше не повторится. — Спасибо, — сказал Шейн, и он почувствовал такое облегчение, что сделал шаг вперёд, и Илья повторил его шаг за шагом, их руки протянулись в воздухе между ними, пока пальцы не соприкоснулись. — Спасибо. — Да ничего, — выдохнул Илья, притягивая Шейна к себе. Они были на публике, и руки Ильи, крепко обхватившие его талию, руки Шейна, обхватившие его шею сзади, не походили на приемлемое братское объятие между двумя профессиональными спортсменами, но они были одни. И было темно. Илья упёрся носом в ухо Шейна. — Видишь, какой у меня теперь хороший английский? Шейн усмехнулся, вдыхая близкий запах кожи Ильи. — Невероятный, — признал он. — Мне приходится выкручиваться, когда тебя нет рядом, — сказал Илья. — Тупая лига не даёт ахуенных переводчиков. Ты меня видел? Я начал переводить для новичка на интервью. Это пиздец тяжело, Холландер. Я не осознавал, насколько. Прости и за это тоже. Шейн слабо улыбнулся. — Но оно того стоит, да? Ради твоего новичка? Тяжело, но чувствуешь себя хорошо. — Да, — пробормотал Илья. — Останешься на ночь? Шейн прижался к нему, слегка покачиваясь. — Могу остаться на ночь, — пробормотал он. — Но мой рейс в шесть. — Я отвезу тебя в аэропорт, — прошептал Илья. — Нас могут сфотографировать. «Шейн Холландер тусуется в Бостоне во время плей-офф и без бороды» — вот такой заголовок. — Заткнись, — сказал Шейн, вжимаясь и вжимаясь, словно хотел пролезть сквозь расстёгнутую рубашку Ильи прямо в его сердце. — Тебе нравится, — поддразнил Илья. — Пошли. Отвезу тебя домой, чтобы я мог тебе отсосать, прежде чем ты продрыхнешь свои семь часов. Домой, подумал Шейн. Почти. Он отстранился ровно настолько, чтобы поцеловать Илью. — Ладно, хорошо, — пробормотал он ему в губы. — Только потому что мне нужно выиграть Кубок Стэнли. — Знаю, — сказал Илья, прижимаясь лбом к его лбу и сжимая руки Шейна. — Они даже не поймут, что их ждёт, когда встретятся с Шейном Холландером на льду. Они никогда это, блять, не поймут.

***

Июнь, 2015 г. Монреаль, Квебек Он выиграл ебучий Кубок Стэнли. И всё, чего он хотел — это рассказать Илье, хотя и знал, что тот наверняка смотрел игру. Он поцеловал его. Поднял над головой. Проехал круг по льду с кубком, поднятым высоко, и смотрел, как семьи его товарищей по команде и его собственные родители выходят на лёд, и думал: «Бля, как жаль, что его здесь нет». Год спустя, когда он завоевал самый большой трофей во всём хоккее во второй раз, он подумал ту же самую мысль и затем немедленно: «Мне конец».

***

Октябрь, 2016 г. Бостон, Массачусетс Илья пригласил Шейна к себе домой. Они занялись страстным сексом на его новой кровати, на мягких на ощупь новых простынях. Они вздремнули вместе, обнявшись. Шейн пробормотал что-то о необходимости вернуться в свой гостиничный номер, и Илья сказал: — Или ты мог бы остаться. Они уже делали это раньше. Оставались на ночь. Первый раз был в Лас-Вегасе, подумал Шейн, когда Илье пришлось уезжать рано, чтобы успеть на рейс в Россию. — Ладно, — сказал он. Илья приготовил им сэндвичи с тунцом. Даже в его новом доме в холодильнике уже остывали имбирные эли, и Шейн подозревал, что Илья ходил за покупками тем утром, потому что они были ещё не совсем холодные, но он соврал, когда Илья спросил. Между ними было всё так легко. Так просто. Сколько лет они уже этим занимались, и при этом было сказано так мало слов? Как что-то, потенциально способное разрушить жизни, могло казаться таким лёгким? Шейн старался не думать об этом. Это ещё не разрушило их жизни. Не разрушит и сегодня. Они могли бы провести вместе весь день, подумал Шейн. Он может остаться на ночь. Они могут быть друзьями, или чем-то большим, и это не должно ничего разрушать. Не казалось, что это должно быть разрушительным. Телевизор был включён, но игра была ужасной, поэтому они в основном разговаривали. Илья рассказывал Шейну о недавних похождениях Светы, а Шейн пытался не любоваться его глазами слишком явно. — Итак, она встречалась с этим лошком, типа, две недели, а я всё говорю: порви с ним, он лузер, но она говорит, что порвёт, но секс хороший, так что не сейчас. Я сказал ей, что хороший секс есть везде, понимаешь? — О, — сказал Шейн. — Конечно. Илья усмехнулся ему. — Что? Не согласен? — Ну… в одних местах секс лучше, чем… в других. Илья самодовольно ухмыльнулся, но кивнул. — Довольно точно. Хотя в некоторых городах, я думаю, девушки горячее, чем в других. — Да, конечно. Илья наклонился вперёд. — А они тебе нравятся? — спросил он. В его тоне была любопытство, но Шейн не думал, что он насмехается. — Девушки, тебе нравятся девушки? Шейн поковырял еду, не чувствуя особого голода. — Не знаю, — сказал он через мгновение. У него в животе было то же самое чувство, что и в тот неловкий день два года назад, за столом с родителями. На этот раз он чувствовал, как оно ползёт вверх по горлу, пытаясь прорваться в рот. Илья сделал паузу. — Но… ты же был с ними, нет? Ты говорил, что не был девственником, когда мы встретились… — Господи, нет, я не был девственником, ты, придурок, — сказал Шейн, протягивая руку через диван, чтобы толкнуть его. Илья драматично откинулся назад, подпрыгивая на подушках, и Шейн рассмеялся. — Да, у меня был секс с девушками, понятно? Илья убрал подушку с лица. — Но тебе не понравилось? Шейн посмотрел на крошки еды на своей тарелке и вдруг почувствовал, что наелся. — Нет, — признался он, уставившись на свои руки. Он уже вытер их салфеткой, но чувствовал, что на кончиках пальцев всё ещё остался жир. — Не совсем. Нет. Не понравилось. Никогда не нравилось. Если быть честным с собой (или, точнее, честным с Ильёй, которому он никогда по-настоящему не лгал), Шейн не думал, что когда-либо понравится. — О, — сказал Илья. — А мне нравятся. — Да, я знаю, — сказал Шейн, заставляя себя рассмеяться. — Но ты мне нравишься больше. — О. — Да ладно, Холландер, не стоит спать с людьми, которые тебе не нравятся. Это, типа, правило номер один, — Илья снова сел и положил руку ему на плечо, притянув к себе. Шейн кивнул. — Да. Конечно. Тебе легко говорить. — Хм. Между ними повисло неловкое молчание, вскоре прерванное звонком телефона Ильи. — Блять, — пробормотал он, доставая его. — Это отец, нужно ответить… всё в порядке? — Да, давай, без проблем, — сказал Шейн. Он прибавил громкость на телевизоре, стараясь не подслушивать, как голос Ильи в соседней комнате то повышается, то понижается от раздражения. Он всё равно уловил несколько слов, не в силах полностью отстраниться от разговора. Он услышал, как Илья спрашивает, где его отец, и звонит Алексею, и его желудок скрутило от сочувствия. Он не мог представить, что бы чувствовал на месте Ильи, с больными и беспомощными родителями на другом конце света, не имея возможности им помочь. Хотя у Ильи были гораздо более сложные отношения с отцом, чем у Шейна. Он знал это. Знал это даже слишком хорошо. В конце концов Илья замолчал. Ему потребовалась минута, чтобы собраться, прежде чем вернуться, сесть рядом с Шейном и положить руку ему на колено. — Прости, — сказал он, слегка сжимая бедро. — Не извиняйся, — пробормотал Шейн. — Я, э-э, уловил пару слов. Как твоя семья? Я не хотел подслушивать… — Знаю, что не хотел. Всё в порядке, — ещё одно сжатие. Шейн опустил голову на плечо Ильи. — Моя семья… в полной пизде, как обычно. Не знаю, где шляется мой брат, сраный козёл, — он издал звук, будто собирался плюнуть, но, к счастью, не сделал этого. — Мой отец напуган и одинок, и я не могу помочь. Если мой брат не отнесётся к этому серьёзнее, мне придётся найти ему сиделку, и это никому не понравится. Сиделке — меньше всех. — Мне жаль, — пробормотал Шейн, — мне жаль, что тебе приходится с этим разбираться. — Нет, — вздохнул Илья. Он положил голову на голову Шейна. — Это семья. Иногда приходится. Я понимаю. — Ты хороший сын, — прошептал Шейн. — Хороший парень, знаешь. Даже когда ведёшь себя как засранец, — он наклонил голову, чтобы поцеловать Илью. Илья надавил на поцелуй сильно. — Я не хочу говорить о своей семье, — сказал он. Шейн кивнул. — Хорошо. — Я хочу послушать о твоей, — сказал Илья, отодвигаясь на подушках и притягивая голову Шейна к своей груди. Они прижались друг к другу, будто старались заполнить пустоту своих тел. — Расскажи мне о своём дедушке. Мне любопытно. Я хочу знать о человеке, который научил тебя русскому. — Не думаю, что тут много чего рассказывать, — признался Шейн. — Он и моя бабушка умерли, когда мне было двенадцать. Мы все тяжело это пережили, но это было давно. — Нет, — сказал Илья, взял его за руку руку и поцеловал пальцы. — Расскажи мне о нём — о них до того, как они умерли. Шейн моргнул, безучастно уставившись в телевизор. — Он был иммигрантом, — сказал он, — они оба. Они приехали в Канаду, когда моя мама была малышкой, потому что здесь могли получить лучшую работу. Он был инженером, а она преподавала русский в колледже в Оттаве. Они любили Канаду. И пиздец как любили хоккей, серьёзно, если ты думаешь, что моя мама сумасшедшая, тебе стоило встретить их. Они смотрели каждую игру, которую могли — иногда они тащили дополнительный телевизор в гостиную, чтобы смотреть два матча одновременно. Мой папа отлично вписался в их компанию: он играл за свой колледж, и когда моя мама начала встречаться с хоккеистом, все говорят, они были в восторге. — Очаровательно, — пробормотал Илья. — Ты из династии. — Да, — согласился Шейн. — В некотором роде, да. Они заботились обо мне, когда я был маленьким, и оба моих родителя работали. Они были в возрасте, поэтому уже на пенсии, и я проводил большую часть времени в их доме. Он был маленьким, очень китчевым, полным вещей из Монголии, Японии и России — это был странный дом. Моя мама продала большую часть вещей, когда они умерли. Ей было слишком грустно всё это перебирать. — Мои все бабушки и дедушки умерли ещё до моего рождения или когда я был грудничком, — сказал Илья. — Я их не помню. — Это ужасно, — сказал Шейн, — потому что… они были потрясающими. Я их любил. И для них было очень важно, чтобы я выучил русский — я никогда по-настоящему не понимал почему. Потому что им было не так важно научить меня японскому или монгольскому, я имею в виду, мой дедушка никогда не говорил по-монгольски. Вообще. Я помню несколько раз, когда он говорил людям, что мы все японцы. Он говорил, что так проще, но… не знаю. Жаль, что у меня не было возможности поговорить с ним об этом, — он слегка покачал головой. — Их смерть была настоящим шоком. Мы с мамой решили вместе брать уроки русского, раз это было так важно для них и их брака. Для нас это тоже был хороший момент сближения. Это было единственное, что мы с ней когда-либо делали вне хоккея. Это было… важно. — Да, — сказал Илья. — Звучит важно, — он круговыми движениями расчесывал Шейна, вероятно, путая их, но Шейн позволил. — А другие твои бабушка с дедушкой? Французы? Ты их не упоминаешь, они… — О, они живы. Они тоже живут в Онтарио, но в сельской местности. Около Тимминса? Это далеко. Они на пенсии. Илья склонил голову, перебирая пальцами волосы Шейна. — Ты их редко видишь? Шейн помедлил. Он никогда никому не рассказывал о родителях своего отца, но никто никогда и не спрашивал. Он покачал головой. — Им никогда не нравилась моя мама, — признался он. — Я не… Не думаю, что они когда-либо говорили ей что-то плохое? По крайней мере, ничего прям ужасного, но они никогда не любили её. И они не были… супер ласковы со мной. Когда я стал старше, где-то в подростковом возрасте, мы все как бы молча договорились идти своими путями — просто тихое, взаимное понимание. Мы до сих пор отправляем рождественские открытки. Поздравляем с днём рождения в фейсбуке. Вот и всё. Я знаю, что иногда это огорчает моего отца, но если они не готовы измениться в одночасье и извиниться после, типа, тридцати лет, он просто ничего не может сделать. — Какие же они ебливые придурки, — мрачно сказал Илья. — Конченные. Весь сраный мир такой тупой. Ебучий Шейн Холландер их внук, и им просто похуй? Просто долбоёбы, — закончил он с яростью. Шейн устало ухмыльнулся. — Знаю. Они на самом деле поздравили меня после драфта, и когда я выиграл Кубки Стэнли. Это единственные разы, когда мы разговаривали за много лет, и это были короткие звонки, но да, я имею в виду — они же канадцы, им всё ещё не плевать на хоккей. — Нахуй их, — сказал Илья, и Шейн понял, насколько глубоко он переживает за это, и как у него нет слов или жизненного опыта, чтобы выразить всё словами. — Всё в порядке, — успокоил он. — Они мне не нужны. Я не хочу их. У меня одни из лучших родителей в мире, и у меня были поистине замечательные бабушка и дедушка, — он попытался ухмыльнуться. — У всех нас есть проблемы, понимаешь? Что там Толстой говорил про несчастливые семьи? — Ненавижу эту сраную цитату, — пробормотал Илья, и Шейн рассмеялся. Илья повернулся и лёг на диван, положив голову на бедро Шейна. Шейн слегка подвинулся, чтобы скрестить ноги и уложить голову и шею Ильи к себе на колени. Медленно он провёл пальцами по его кудрям. Шейн почувствовал потребность прошептать, словно если он повысит голос, мир вокруг них может разбиться. — Это странно? — спросил он. — Что? — сказал Илья. — Не знаю, — пробормотал он. — Сидеть здесь. Разговаривать так. Мы… нечасто так делаем. — Мне нравится слушать, как ты говоришь, — сказал Илья. Шейн почувствовал, как у него горят глаза, и отвел взгляд. — Мне тоже нравится, но ты понимаешь, о чём я. — Правда? Шейн фыркнул. — Илья, мы говорим на двух языках, и мы обсудили почти всё, что можно, но мы… у нас никогда не было ни одного разговора о нас. Понимаешь? — В России, когда мне нужно было поговорить, ты дал мне выговориться, — возразил Илья. — В мой день рождения, два года назад, тебе нужно было накричать на меня, и ты сделал это. Сейчас нам это не нужно, поэтому, может, чувствуется иначе, потому что мы не на грани срыва, нет, но… мы всё равно можем разговаривать. Мне нравится разговаривать с тобой. Мне нравится твой голос. — Мне тоже нравится твой голос, — признался Шейн. Взгляд Ильи был устремлён на него, и он был очень знакомы; эти глаза наблюдали за ним девять сраных лет. Как Шейн мог вообще отвести взгляд? — Я мог бы слушать тебя часами. О чём угодно. Даже если бы я не понимал слов. Это было так близко к признанию. Словно свесить ногу над стометровым обрывом, не зная, есть ли у тебя парашют. — Я бы слушал, как ты говоришь по-французски, если хочешь, — сказал Илья, прикрывая глаза, словно он задремал. — Мне всё равно, что ты говоришь. Ты мог бы зачитать мне свой список покупок. Я бы слушал. Шейн тоже хотел закрыть глаза, но не мог оторвать их от лица Ильи. — Ты этого хочешь? — спросил он по-французски. Губы Ильи дрогнули в улыбке. Он ответил, как будто понял. — Да. — Хорошо, — пробормотал Шейн. Он провёл пальцами по драгоценному черепу Ильи и смотрел на лицо, которое он обожал так сильно, что ему было больно глубоко в животе и в груди. Он хотел его, яростно и отчаянно, и хотел этого — сэндвичей с тунцом, имбирного эля и разговоров, раскинувшихся на трёх языках или больше. Он глубоко вдохнул. Нет парашюта, подумал он. — Мне очень хочется рассказать тебе, что я на самом деле чувствую, но я думаю, ты бы узнал слова, если бы я признался, и подозреваю, что ты подслушиваешь, пытаясь их услышать. Может, это просто бредовая надежда. Но да. Именно так. Я надеюсь, что ты слушаешь меня с закрытыми глазами и молишься, чтобы ты услышал единственные французские слова, которые знают все. Сколько слов ты узнаёшь, Илья? — Шейн увидел, как его ресницы задрожали, но он не открыл глаза. — Узнал бы ты слово «oui»? «Non»? Или, не знаю, «je m'appelle… Shane»? Ладно, а как насчёт «baguette»? Илья рассмеялся, плечи затряслись на коленях Шейна. — Что ты говоришь? — пробормотал он, нахмурив брови, и Шейн беспомощно улыбнулся, радуясь, что угадал правильно. — Я так и знал, подслушиватель, — сказал он, слегка потянув за кудри Ильи. — Кажется, я знаю, что ты хочешь услышать. Mon ami? Не совсем. Mon chéri? Уже ближе. В Канаде, может, я бы назвал тебя mon chum, но мне это никогда не нравилось. Ma blonde? Нет, но это тебе подходит. Я знаю, что ты хочешь услышать, Илья, — он наклонился, его тело склонилось над Ильёй, словно он мог защитить его от мира, в котором они жили, и от решения, которое они собирались принять. — Mon amour. Илья открыл глаза. Шейн ухмыльнулся. — Je t’aime, — прошептал он. — Aishiteru, — он сглотнул. — I love you. Ya lyublyu tyebya, — он закрыл глаза и сосредоточился, и не думал о том, идеально ли его произношение или о том, что люди скажут о нём, его семье или его дедушке, когда сказал: — Bi chamd khairtai, — он слегка улыбнулся, и слёзы, навернувшиеся на глаза, пролились. Одна упала на щёку Ильи, и он моргнул. — Но ты уже это знал. Илья медленно протянул руку. Кончики его пальцев коснулись щёк Шейна лёгкими, как паутинка, прикосновениями, затем скользнули по его лицу, вверх и назад, пока не погрузились в шелковистые пряди его волос. Большие пальцы легли на уголки его рта. — Je t’aime, — неуклюже сказал он. — A-Ay-eesh-i-ter-oo? — Шейн кивнул, ярко улыбаясь. Илья притянул его к себе и поцеловал. — I love you. Ya lyublyu tyebya, — английский и русский соскочили с его языка быстро, оба свободно. — Научи меня, как сказать последнее, — отчаянно пробормотал Илья. — Bi chamd… — Bi chamd… — Khair-tai. — Khair-tai. Bi chamd khairtai. Bi chamd khairtai, Шейн. — Это были единственные слова по-монгольски, которые знала моя бабушка, — признался Шейн. Илья снова поцеловал его. — Я выучу больше, — пообещал он.

***

Декабрь, 2016 г. Монреаль, Квебек — Кто нахуй такая Роуз Лэндри? — спросил Илья. Шейн рассмеялся, увеличив скорость на беговой дорожке на несколько делений. — Я знаю, что ты знаешь, кто она, — поддразнил он. — Нет. Не-а. Ни черта о ней не слышал. — Правда? — Нихуя. И тебе не стоит с ней больше видеться. Ты слишком знаменит, чтобы тусоваться с никем. Шейн снова рассмеялся, громко и радостно, и ухмыльнулся своему отражению в зеркале. Я люблю его, подумал он, глядя на отражение. Он любил Илью Розанова, и Илья Розанов любил его. — Она моя подруг, Илья. Я собирался написать тебе о фотографиях, но ты успел раньше. Ты же знаешь этих папарацци. Они что угодно скажут ради сенсации. — Хм, — Илья пробормотал что-то, не похожее на связный английский или русский. Шейн услышал жужжание блендера. — Она симпатичная. — Ну да, естественно, — его отражение всё ещё ухмылялось. — Она тебе нравится? Шейн положил руку на монитор беговой дорожки и закрыл глаза. — Она мне нравится как подруга. Илья… — Можно мне поревновать? Это тебя возбудит? Во рту у Шейна пересохло, и это было никак не связано с упражнениями. — Может быть… — Нам стоит сходить куда-нибудь, когда в следующий раз будем в одном городе, — сказал Илья. — Я хочу больше фотографий с тобой, ладно? Хочу утереть им носы. Идиоты, нихуя не понимающие. Шейн почувствовал, как сжалась грудь. — Я тоже хочу чего-то подобного, — тихо признался он, и на мгновение его дыхание было единственным звуком на линии. — Я скучаю по тебе, — сказал Илья. — Я не думал, что могу скучать по тебе больше, чем уже скучал. — Я скучаю по тебе, — повторил Шейн по-русски. — Скоро, хорошо? Скоро.

***

Февраль, 2017 г. Тампа-Бэй, Флорида Они впервые сыграли вместе на льду. Как молния. В тот момент, когда Илья держал шлем Шейна и целовал его в щёку перед стадионом, ревущим от восторга, Шейн почти задумался, не умер ли он. — Хороший бросок, — сказал Илья по-английски. — Хорошая передача, — ответил Шейн по-русски. Это было всё, и это было ужасающе ярким напоминанием о том, что им всё ещё приходится скрываться. Позже, когда все разъехались по домам, Шейн услышал новость, что Илья не улетел в Нэшвилл со своей командой, но все его звонки сразу переходили на голосовую почту.

***

Илья перезвонил ему через несколько дней после этого. — Мой отец… — О, Боже, Илья. Мне жаль. Мне так жаль. — Это даже не самое худшее, — сказал он, и Шейн слышал характерную прерывистую хрипоту в его голосе. — Это мой брат, это моя племянница, это вся моя сраная семья, которая рушится у меня на глазах, но при этом ожидающая, что я буду держать их на плаву… Блять, я не могу, у меня даже нет слов. — Тогда скажи это по-русски, — сказал Шейн. Он прижался спиной к металлическим перилам за собой и положил руку на шероховатые бетонные ступени. — Я буду слушать. Ты знаешь, что буду. Илья вздохнул, его голос щёлкнул по звонку. — Даже по-русски… Мне нечего сказать. Я уже рассказал тебе всё. — Скажи ещё раз, — прошептал Шейн. — Я просто хочу послушать тебя. Илья вздохнул. Шейн слышал напряжение в его дыхании и слёзы. — Хорошо.

***

Май, 2017 г. Монреаль, Квебек «Монреаль» играл жёстко, яростнее, чем когда-либо. Сегодня вечером был их последний шанс на уайлд-кард в плей-офф, и Шейн не ожидал в начале сезона, что они сделают хет-трик (ему даже концептуально не нравилась идея хет-трика в любом виде спорта), но после двух Кубков Стэнли все хотели пробиться в плей-офф. Во время рекламной паузы он думал о том, насколько отличается игра против Ильи от игры в одной команде. Были, конечно, очевидные вещи. Их синергия, когда они играли вместе, была несравненной в лиге и превращалась в электрический конфликт, когда они встречались в вбрасывании, клюшки стучали по льду. Но, в некотором смысле, это ощущалось похоже. Осознание того, что его самый серьёзный соперник, конькобежец, который мог соперничать с ним во всех категориях, находится всего в нескольких футах. Осознание того, что они скрывают, тоже ощущалось схоже. Когда они играли друг против друга, болельщики кричали. Никто не хотел, чтобы они щадили друг друга, и они никогда бы этого не сделали. Много лет назад, во время съёмок для CCM, они называли их отношения «дружеским соперничеством». Было странно, что Шейн думал, что называть их отношения соперничеством точнее, чем называть их друзьями. Когда они играли вместе, люди кричали, чтобы они были ближе. Комментаторы говорили об их общем языке и ранней связи на молодёжном чемпионате, иногда вытаскивая историю о том, как Шейн помог сборной России найти жильё на ночь, которая за годы превратилась в эпос о борьбе человека с природой и дружбе, побеждающей холодные канадские зимы. Люди любили их на льду. Любили за пределами льда. Любили Розанова и Холландера в любой комбинации. (- Ты же… не знаю, Шейн, не могу поверить, что ты это пропустил. Люди любят распускать слухи. Глупости.) Это было странно и, возможно, до боли жестоко, что ему и Илье позволялось стоять бок о бок, обнявшись перед всем миром, и им всё ещё не разрешалось произнести вслух о своих чувствах. Вбрасывание. Шейн был сосредоточен. Илья тоже. Они всё равно нашли момент улыбнуться друг другу, и не важно, поймают ли камеры их нежные взгляды или нет. Все знали, что они лучшие друзья, в конце концов. Илья выиграл вбрасывание. Он помчался по льду, широко скользя, уворачиваясь от своих же товарищей по команде, пока не нашёл открытый путь поперёк льда. Шейн преследовал его по пятам, не отрывая взгляда от сверкающих лезвиях на его коньках, шайбе, петляющей перед его ногами. Илья уже начал разворачиваться, усмехаясь через плечо, и глаза Шейна только что оторвались от шайбы, когда синяя вспышка врезалась в Илью всего в нескольких футах перед Шейном. Шейн не увидел столкновения, потому что сам оказался его частью, запутавшись в клубке конечностей. Он врезался в два огромных тела, перевернулся через голову и чуть не приземлился на неё, вращаясь по льду, его клюшка вылетела из рук. Он не знал, сколько времени пролежал, хотя был уверен, что не потерял сознания. Это был просто момент шока, удивления, скручивающего живот ощущения неожиданного отрыва от земли до того, как гравитация снова врезалась в него. Он сел раньше, чем к нему подбежал первый медик, и сквозь ревущий тоннель услышал рев болельщиков «Монреаля» на их арене. — Я в порядке, я в порядке, — сказал он. Шлем слетел, визор перекосился, загораживая обзор. Он сорвал его с головы, глаза искали, глаза нашли… Илью, лежащего на льду в неестественной позе, его руки закрывали лицо. Совершенно неподвижного. — Илья! — закричал Шейн. Он упёрся одной рукой в лёд и попытался встать. Медик грубо усадил его обратно. — Это было жёсткое падение, Холландер, даже если Вы чувствуете себя нормально, Вам нужно оставаться на месте минутку… — Илья! — закричал Шейн, пытаясь столкнуть медика. В ушах звенело. Он чувствовал что-то на лице — не слёзы, с облегчением понял он, потому что что-то капало со лба. — Илья! Я в порядке, я пиздец как в порядке, почему Вы… Илья в порядке? — Это я решу, в порядке ли Вы, — сказал медик, прижимая марлю ко лбу Шейна. — У Розанова свои люди. Можете посмотреть мне в глаза, Холландер? Шейн увидел кровь на марле, но ему было всё равно. Илью перевернули на спину. Шейн увидел, как кто-то бежит с шейным фиксатором. — Илья, — выдохнул он и снова попытался встать. Он увидел, как веки Ильи задрожали, и подумал, что его сердце, наверное, остановилось в груди. — Эй, смотрите на меня, Двадцать-четвёртый! — закричал медик. — С Вашим дружком работает другая команда, дайте мне убедиться, что с Вами всё в порядке. Следите за моим пальцем. Шейн попытался подчиниться, но не мог долго отводить взгляд от Ильи. Он видел, как двигаются его губы, дёргается челюсть, затем услышал громкий, протяжный стон, который прозвучал как солнечный свет. — Илья, — снова сказал он, не сумев сказать что-либо ещё. — Вам нужно пройти обследование на сотрясение, — сказал медик. — И этот порез нужно зашить. Вы выбываете из игры. Шейн рассеянно кивнул, ему было почти всё равно. Он смутно осознавал, что их товарищи по команде окружили место столкновения, что драку между Марлоу и Варковым, Джей-Джеем и Хейденом разнимали судьи. Он увидел, как дёргаются пальцы Ильи, с которых сняли перчатки. Затем Марлоу подъехал к нему, игнорируя судью, и наклонился над группой медиков. — Мы увозим Вас со льда, — сказал медик, наконец позволив Шейну подняться на ноги после того, как заклеил свежей марлей порез, сочившийся кровью по лбу. — Можно я… могу я проверить, как он? — спросил Шейн, голос так дрожал, что ему было бы стыдно, если бы он мог думать прямо, но как он мог? Это был Илья. Лежащий на льду. Как долго он был неподвижен? — Не сейчас. Позже. Вы сможете навестить друг друга в больничных палатах… — Холландер! — это был Марлоу, и Шейн рванул к нему, вырвавшись из хватки медика, как только его позвали. — Он говорит только по-русски, — сказал Марлоу, хватая Шейна за плечо, чтобы тот не врезался в группу медиков. — Этот парень может переводить, — сказал он врачам. — Может он…? — Он говорит, — сказал Шейн, опускаясь на колени рядом с Ильёй с облегчением. Глаза Ильи были открыты, но не фокусировались, блуждая по потолку и всем телам, стоящим на коленях вокруг него. — Ты меня до смерти напугал, ты, сраный придурок, — сказал он. Он надеялся, что дрожь в его голосе не так слышна по-русски. Прекрасные глаза Илья уставились на него. — О, хорошо, что ты здесь, — прохрипел он. — Я ждал. — Я здесь, — согласился Шейн. — Возврат к родному языку не редкость после удара по голове, — сказал врач. — Шейн, можете задать ему несколько вопросов для нас? — Да, конечно, всё, что угодно, чтобы помочь. Он пробежался по ним как можно быстрее, спотыкаясь на словах в спешке. Илья ответил только на половину его вопросов, но всё же отвечал. Это значило всё. — Что за хуйню ты несёшь? — невнятно проговорил Илья, когда каталку выкатили на лёд. — Почему твоё лицо всё красное? Ты теперь врач? — Пусть говорит, лучше всего, если он будет в сознании, — прошептал один из медиков. — Прямо сейчас да, я как врач, — быстро сказал Шейн. — Я, э-э, я голос доктора. Илья? — Нет, ты — голос ангела, — сказал Илья, затем громче: — Голос ангела! — Илья, — сказал Шейн, сердце колотилось. Он огляделся, но знал, что единственная причина, по которой он здесь — это то, что ни один из медиков не говорил по-русски. Камеры отошли, давая Илье уединение и уступая дорогу медикам, но всё же. — Илья, мы всё ещё на льду. Ты меня понимаешь? — Конечно, я понимаю тебя, — сказал Илья. Его лицо уже синело и опухало, но он слегка моргнул, и Шейн увидел узкую полоску его светлых радужек. — Ты говоришь по-русски. Как я могу не понимать тебя? — Шейн, он говорит связно? Он говорит осмысленно, понимает Ваш разговор? — спросил врач «Беарз». — Холландеру тоже нужно в больницу, — прошептал медик Шейна. — Да, — сказал Шейн, затем покачал головой. — Да, извините, да. Его слова… Он немного невнятно говорит, но произносит полные предложения и отвечает. Илья резко вытянул руку и схватил Шейна за запястье. — Почему? — прохрипел он, дёргая его с удивительно обнадёживающей силой. — Почему ты говоришь по-английски? Моя голова пиздец болит, Холландер. — Он говорит, что у него болит голова, — сказал Шейн, голос дрожал. Кто-то отцепил руку Ильи, а затем они стали уводить Шейна назад, чтобы поднять Илью на спинальную доску. — Хорошо, мистер Розанов, три, два, один… — Шейн! — закричал Илья. Даже болельщики, притихшие на трибунах, наблюдая за травмированными игроками, вероятно, слышали его. — Шейн! Куда ты нахуй делся? Его снова впустили в круг, он катился рядом, пока Илью эвакуировали. Шейн взглянул вверх, встретившись глазами со своим тренером, который о чём-то говорил с одним из парамедиков. Тренер Шейна взглянул на него, на Илью, затем на табло. Шейн стиснул зубы. Его тренер снова посмотрел на Шейна и кивнул. — Я здесь, Илья, — сказал Шейн, позволив Илье снова схватить его за запястье. — Я поеду с тобой в больницу, ладно? — Холландер! — это был тренер Ильи, тоже подбегающий к ним. — Слушай, номер и имя, которые у нас есть в базе, это были данные его отца, — Шейн кивнул. — Но, э-э, ты тоже указан как контакт для экстренных случаев? Шейн чуть не замер. Какая-то высшая часть его мозга, работающая на инстинктах и самосохранении, заставила его кивнуть. — У него здесь нет семьи — я его ближайший друг, который говорит по-русски, это важно для него. Очень важно. В больнице. Блять, Илья. Его тренер кивнул. Шейн не мог понять его выражения лица. — Есть ещё кто-то, кому я могу позвонить? — Да, я пришлю Вам номер из скорой — Светлана Ветрова, — сказал он. — Он хотел бы, чтобы она была в больнице. Хотя она живёт в Бостоне… — Света? — простонал Илья, пока их втаскивали в тоннель, и свет внезапно погас. — О, Боже, Холландер, Света смотрела, я знаю, она смотрела. — Твой тренер позвонит ей, ладно, Илья? — сказал Шейн. Они добрались до машины скорой. — Сэр, Вы не можете быть в коньках. — Бля, — сказал Шейн, наклонившись. Кто-то уже развязывал шнурки на его левом коньке. — Спасибо, спасибо. — Дай мне тот номер, я позвоню его девушке, — сказал тренер Ильи, стоически кивая. Шейн замер, затем сорвал коньки. — Отлично. Я… я им нужен как переводчик. — Ага, понял. И… спасибо, Холландер. Повезло, что ты был здесь. Удачи с этим порезом. — Да, спасибо, — сказал Шейн, босой запрыгивая в скорую помощь как раз в тот момент, когда Илья снова начал звать его. — Я здесь, я здесь. Ты не спишь? Хорошо, это очень хорошо, Илья. Не засыпай. — Почему ты всё время уходишь? — заныл Илья. Шейн моргнул, отгоняя слёзы. — Но я всегда возвращаюсь, разве нет? Глаза Ильи открылись немного шире, хотя его лицо было более опухшим. — Кто меня ударил? Это был уёбок Буазо? Мы всё равно выиграли? — Пока никто не выиграл. Игра ещё не закончилась, — ему не нужно было упоминать, что «Монреаль» был впереди на одно очко. Илья моргнул. Он напрягся, чтобы посмотреть на лицо Шейна, лёжа плашмя на спине в шейном фиксаторе. Двери скорой захлопнулись, и они тронулись. — Тогда почему ты здесь? — Ты нуждался во мне. Пальцы Ильи задрожали, затем сжались на запястье Шейна так сильно, что он почувствовал, как кости щёлкнули. — Всегда, — сказал Илья. — Moya lyubov. Шейн ахнул. Он посмотрел вверх, в панике. В задней части скорой помощи вместе с ними находились два парамедика. Один прилежно смотрел на медицинское оборудование, которое присоединял к каталке Ильи, но другая замерла, уставившись на руку Ильи на запястье Шейна. Она знает русский? Шейну хотелось схватить её и потрясти, требуя ответа. — Moya lyubov? — повторил Илья. — Куда ты делся? Шейн вздохнул. — Никуда, — сказал он, и парамедик почтительно отвела взгляд. — Никуда, lyubimyy. Я здесь.