Я Читаю По Губам (Ты Говоришь На Моём Языке)

Май, 2017 г. Монреаль, Квебек Шейн сполз в кресле рядом с кроватью Ильи. Ноги вытянуты, колени согнуты, руки онемели. Телефон безвольно лежал на груди; Шейн листал ленту, не особо вчитываясь в слова. Слухи. Слухи, слухи, слухи.

ХОЛЛАНДЕР И РОЗАНОВ ВМЕСТЕ ПОКИДАЮТ ЛЁД ПОСЛЕ СТОЛКНОВЕНИЯ: ОБЩАЯ СКОРАЯ ДО ГОСПИТАЛЯ МОНРЕАЛЯ

ХОЛЛАНДЕР И ИЛЬЯ РОЗАНОВ ИЗ БОСТОНА ТРАВМИРОВАНЫ

Броманс десятилетия из наших грёз обернулся кровью!

Читаем по губам: что сказали друг другу Холландер и Розанов после силового приёма

РОЗАНОВ В КРИТИЧЕСКОМ СОСТОЯНИИ? ЧТО НАМ ИЗВЕСТНО НА ДАННЫЙ МОМЕНТ

Почему Шейн Холландер уехал с катка вместе с Ильей Розановым: дружба или нечто большее?

СРОЧНАЯ НОВОСТЬ: Шейн Холландер указан как доверенное лицо Ильи Розанова на случай ЧС

Они всё поняли. Они были в трендах Твиттера. Ну ещё бы. И это была их собственная, сука, вина. Ну, у Ильи было сотрясение, его нельзя винить в этом бардаке. У Шейна такой отговорки не было. Он пролистывал видео и комментарии, виня себя за идиотизм. Две дюжины ракурсов того, как он падает на колени рядом с Розановым, инстинктивно тянется к его голове, а потом замирает, так и не коснувшись. Звук на телефоне был выключен, но он и так мог прочитать своё имя на губах Ильи — тот отчаянно звал его через весь лед. Люди говорили. Очень много людей. И это была вина Шейна. Боже, и он ведь знал это. В этом и была часть проблемы. Его добровольному неведению было почти десять лет, ведь о них всегда ходили слухи, верно? Дерьмовые, беспочвенные слухи в большинстве случаев, но люди всегда судачили. Что-то было унизительной раздевалочной чушью, из разряда тех гомофобных шуток, которыми всегда швыряются в мире спорта, когда двое мужчин осмеливаются признать, что симпатизируют друг другу. Когда их плечи соприкасаются. Когда они садятся слишком близко. Что-то было фанатскими теориями, и Шейн понимал, что не всё в них было пропитано ненавистью — он знал, что часть, а может и большая часть, исходила от квир-фанатов хоккея, которые никогда не видели своего отражения в любимом спорте и потому вглядывались в их личную жизнь в поисках подсказок, доказательств собственного существования. Шейн мог это понять, и от этого должно было быть менее больно, это должно было казаться менее навязчивым, но, возможно, он был эгоистом и трусом, потому что он это ненавидел. Там было столько фотографий. Столько видео. Долгие рукопожатия на льду. Улыбки, которые, возможно, были слишком дружелюбными для обмена во время вбрасываний. Искренний смех в ответ на подколы, которые были слишком личными, слишком детальными. Записи на камеры телефонов и дрожащие папарацци-снимки его и Ильи по всему Бостону и Монреалю: в кофейнях, барах и клубах; слухи о том, что они ездят в одном такси и ночуют друг у друга. В другой вселенной это могло бы быть нормой. Шейн знал, что не был сумасшедшим, полагая, что в мире есть мужчины, столь же близкие, как он и Илья, без какого-либо подтекста, кроме платонического. Объективно, на бумаге, всё это могло быть признаками глубокой и верной дружбы. Даже любви, на самом деле. Мужчины могут любить друг друга. Шейн логически понимал, пусть и не до конца верил, что любовь к другому мужчине не делает тебя геем. Шейн отложил телефон. Илья спал на больничной койке перед ним. Всё утро он был в прострации от обезболивающих. Сотрясение было лёгким, учитывая, как сильно он приложился об лёд, но он пробыл без сознания и не реагировал на внешние раздражители меньше двух минут. При падении он выронил перчатки и сломал два пальца. Сейчас они, в шинах, лежали на приподнятой подушке у него на животе. Его прекрасные пальцы были изувечены. Его идеальное лицо было в синяках. Его череп был едва не расколот пополам. Боже. Шейн закрыл глаза руками. Дверь открылась, и он судорожно вскинул голову, уже пытаясь придать лицу нормальное выражение, чтобы поговорить с очередным врачом или медсестрой, но нет. Юна и Дэвид вошли в палату; Шейн поднялся им навстречу, широко раскинув руки, чтобы заключить обоих в крепкие объятия. — Я в порядке, я в порядке, — прошептал он, потому что они уже созванивались и переписывались, и он знал, что его родители, в отличие от него самого, не переживают за Илью Розанова. Во время матча они были в Мексике и прервали поездку на два дня раньше, чтобы вернуться. Шейн знал: они забронировали билеты в ту же секунду, как увидели, что он упал на лёд. — Просто швы, даже сотрясения нет. — О господи, мой мальчик, — сказала Юна, крепко сжимая его, и они опустились в кресла, расставленные вокруг кровати Ильи. Их оставили здесь игроки «Беарз», которые по очереди набивались в палату и смеялись над накачанным лекарствами Ильёй, пока Шейн нервно мерил шагами коридор. — Мой малыш, Шейн, ты… — Я в порядке, — повторил Шейн. — Просто удар по голове. Ничего серьёзного, — он дёрнул подбородком, а затем отвёл взгляд. — Илье досталось сильнее. — Да, — ответила Юна, — да. Дэвид крепко сжимал предплечье Шейна. Было почти больно, но Шейн не собирался стряхивать руку отца. Не сейчас. — Ну, — Юна издала тяжёлый вздох облегчения. — О Господи, Шейн. — Я знаю, — сказал он. — Сынок, — пробормотал отец. Шейн позволил им держаться за него так крепко, как они хотели. Теперь он знал, каково это видеть, как кто-то, кого ты любишь, падает и не встаёт сразу. — Ну, — сказала Юна мгновение спустя, явно пытаясь успокоиться. Она осмотрела Розанова, переводя взгляд вверх и вниз по его неподвижному телу. Шейн часто слышал, как люди говорят, что их близкие в больничных койках кажутся меньше, слабее, но с Ильей всё было иначе. Наоборот, узкая кровать заставляла его широкоплечую фигуру казаться ещё массивнее, будто он в неё не помещался. Даже во сне он казался слишком большим для этой комнаты. На фоне пастельных стен и белых простыней его розоватая кожа словно светилась, а волосы, хоть и слипшиеся от пота, отливали золотом. — Как… как Илья? В последних сводках говорили, что прогноз положительный. — Очень положительный, — подтвердил Шейн, не в силах скрыть облегчение в голосе. Ему пришлось отвернуться. Он медленно высвободил руку из хватки отца. — Да, эм, я теперь его контактное лицо на случай ЧС, так что всё сложилось. Я получаю все новости. Ну, вы знаете. Его отец умер. — Да, я слышала, — мягко сказала Юна. — Последние пару недель выдались для него тяжелыми, — она помолчала. — Это хорошо. Хорошо, что ты здесь, с ним. Шейн кашлянул, затем попытался понизить голос, хотя казалось, что Илья в глубокой отключке. — Да. Да, конечно. Я имею в виду, он мой лучший друг, — его голос сорвался. Боже, что с ним не так? — Какой прогноз? — настаивала мать. — Лёгкое сотрясение: он пропустит плей-офф, — отчеканил Шейн. — Несколько недель на восстановление. Ничего серьёзного. Сломанные пальцы. Это всё. Никаких необратимых повреждений, просто, просто встряхнуло хорошенько. Могло быть хуже. Могло быть намного хуже. — Хорошо, — пробормотала Юна. — Это хорошо. Его товарищи по команде заходили или…? — Они были здесь раньше, Клифф Марлоу и ещё несколько ребят, — быстро кивнул Шейн, проводя ладонями по джинсам, которые принес ему Хейден вместе со спортивной сумкой после игры, когда Шейн решил остаться на ночь, пытаясь уснуть в этом неудобном кресле. — Я выходил примерно на час. Илья тогда проснулся. Их обратный рейс в Бостон был в полдень. Один из медиков «Беарз» остался — он где-то здесь — но остальным пришлось вернуться. У них следующая игра, так что… — Как долго Илья пробудет в Монреале? — осторожно спросила мама. — Хм, — Шейн моргнул, — ему не обязательно лежать в больнице дольше нескольких дней. Сказали, точно сорок восемь часов, а потом они решат: оставить его под наблюдением ещё или выписать. Скорее всего, он будет в состоянии путешествовать, но, знаете, летать с сотрясением то еще удовольствие, так что… возможно, он останется подольше. — Останется, — медленно произнесла Юна, — у тебя. Шейн потёр ладонями грубую ткань на коленях. — Да. Да, наверное. Ему всегда рады. — Потому что ты его доверенное лицо. — Угу. — Хорошо, — Юна и Дэвид переглянулись, но Шейн всё равно чувствовал на себе тяжесть их взглядов. — С ним сейчас всё в порядке, да? Ничего, что он спит? — Да, врачи сказали, что ему можно спать. Что это даже полезно, потому что он очень устал и плохо соображает. Сказали, он, скорее всего, проспит долго. — Хорошо, — Юна положила руки на бёдра ладонями вверх. Открыто. — Шейн. Можем мы поговорить? Мы с отцом очень хотели бы поговорить с тобой. Честно. Шейн сглотнул. В горле пересохло. Глаза защипало. Боже, как же болела голова. — Да, — выдавил он, но не мог придумать ни слова. Юна потянулась к нему. — Мы любим тебя, — сказала она серьёзно, и Шейн зажмурился, чувствуя, как слёзы покатились по щекам. — Ох, родной, — пробормотал отец, протягивая руку и мягко обхватывая его лицо. Большой палец провёл под глазом, и Шейн шмыгнул носом, чувствуя себя глупо и униженно, но не мог не прильнуть к этой ладони. — Мы так сильно тебя любим. Как ты мог подумать, что что-то может это изменить? Шейн беспомощно пожал плечами. — Ты и Илья, — медленно проговорила мама. Шейн сумел кивнуть. — Мы вместе, — выдавил он. — Э-э… мы вместе… уже давно. — И ты… — Я гей, мам, — Шейн закрыл глаза. Отец продолжал гладить его по щеке. — Я гей. — И мы любим тебя, — сказал Дэвид. — И нам жаль, что ты чувствовал, будто не можешь нам рассказать. И что с Ильёй должно было случиться что-то плохое, и если ты чувствуешь, что у тебя сейчас просто не осталось выбора… — Дело не в этом, — хныкнул Шейн, его голос стал глухим. Он немного отстранился, и отец позволил ему это, опустив руку на колено сына. — Я хотел… конечно, я хотел вам сказать. Я думал… я знаю, что вы хорошие люди. Я думал, что всё будет нормально, но… знаете. Это… это слишком. — Да, — сказал Дэвид. — Мы можем себе представить. Шейн резко мотнул головой. — Не можете, — сказал он отцу и посмотрел на мать. — Это просто… это просто охренеть какое давление, понимаете? — Понимаю, — прошептала она, быстро наклоняясь вперед и беря его за руку. — Понимаю, малыш. Мне жаль, что часть этого давления исходила от меня. Мне жаль. — Нет, я не пытаюсь сказать… вы никогда не делали ничего плохого… — Ну, это радостно слышать, — пробормотал Дэвид. — Но мы бы хотели быть рядом, когда тебе было трудно, — сказала Юна. — Шейн, честно говоря, мы оба подозревали об этом уже какое-то время. Мы не знали, что лучше: заговорить самим или подождать, пока ты придёшь к нам. Это сложно, конечно. Очень сложно вести такой разговор, и я бы хотела, чтобы обстоятельства были другими. Но мы задавались этим вопросом давно, и это ни на йоту не изменило нашего отношения к тебе. Мы так, так гордимся тобой и всем, что ты делаешь. Только это имеет значение. Ты единственный, кто имеет значение. Хорошо? — Хорошо, — прохлюпал Шейн. Он сжал пальцы матери и крепко прижал другую руку ко рту, стараясь не разрыдаться. Он не хотел будить Илью. — И, — добавила Юна, обменявшись взглядом с Дэвидом, — даже если мы, возможно, не до конца это понимаем, мы очень благодарны, что рядом с тобой кто-то был. Что ты не был одинок всё это время. Шейну не хотелось рассказывать им о тех моментах, когда он чувствовал себя одиноким. И с Ильёй, и без него. — Да. — Ты расскажешь нам о нём немного? — спросила она. — О ваших отношениях? То, чего мы не знаем? Шейн, мы хотим знать о тебе всё. — Наверное, всё же не всё, — признался Шейн, пытаясь изобразить улыбку. Его отец театрально вздрогнул. — Да, пожалуй, не всё. Но серьёзно, сынок, расскажи нам. Расскажи, как всё началось. Как долго это… длится? С самого начала? — Нет, не с самого начала. Но… долго, — он переглянулся с ними. — Эм, вообще-то ещё до нашего сезона новичков, — он наблюдал, как меняются их выражения лиц; разочарование и боль мелькнули в глазах, когда они переглянулись. — Простите, — беспомощно сказал Шейн. — Просто… долгое время между нами всё было несерьезно. Мы не были… верны друг другу. Мы виделись не так уж часто. Серьёзно всё стало только недавно. — И всё действительно серьезно? — спросила Юна. Шейн помедлил. Кивнул. — Я, блять, люблю его, — признался он. — Я люблю его так сильно, чёрт возьми. Простите, что врал… — О, малыш, — сказала Юна, наконец вставая с кресла и притягивая Шейна к себе. Поскольку он сидел, это было как в детстве: он мог обхватить её за талию и уткнуться лицом в живот. В его руках она казалась такой маленькой, и было трудно принять тот факт, что это просто он вырос. — Ты не врал. Не в том смысле, который имеет значение. — Как долго вы подозревали? Она провела пальцами по его волосам. — У меня… закралось подозрение, когда он произносил ту речь как «Самый ценный игрок», много лет назад. Чтобы позволить кому-то говорить за тебя вот так, нужна особая связь, определённая степень доверия. А ты, малыш, ты был так сосредоточен, так осторожен с каждым словом, стараясь перевести всё абсолютно точно — я никогда не слышала, чтобы ты так переводил, Шейн. Это было невероятно. Я думала, что вы, возможно, просто очень хорошие друзья, но если это и была дружба, то очень глубокая и значимая. Тот факт, что ты не хотел нас знакомить, заставил меня заподозрить нечто большее. — Я так очевиден рядом с ним, — признался Шейн. — Я не могу скрыть, как сильно я… я люблю его. Весь интернет об этом трубит. Годами уже. Я знаю, вы видели. — Просто глупые слухи, — сказала она, поглаживая его по плечам. — Нет, — прошептал Шейн. — Не совсем. — Рассказывай, — сказала она, отстраняясь, чтобы сесть. Она взяла его за левую руку, а отец — за правую. — Расскажи нам об Илье. Расскажи нам о вас. Шейн взглянул на Илью. Его лицо было в синяках, на здоровом пальце правой руки был закреплен датчик пульса, но он выглядел расслабленным. Он просто спит, — напомнил себе Шейн. Он просто устал. С ним всё будет хорошо. — Мы чуть не подрались в первый раз, когда встретились, — признался он и попытался рассказать свою историю, их историю. Он рассказывал её тысячу раз раньше в интервью и на пресс-конференциях. Но на этот раз он должен был рассказать её по-новому. Прошло почти десять лет с тех пор, как он встретил Илью рядом с табличкой «Не курить». Шейн подумал о своей зажигалке, которая сначала забарахлила, а потом вспыхнула в ту секунду, когда Шейн представился. Он помнил, как изменилось лицо Ильи, когда Шейн начал материть его по-русски, и свой мандраж от того, что его окружила сборная России. Боже, он ведь ненавидел Илью в тот момент, правда? Этого самоуверенного говнюка, который вечно устраивал сцены и всегда ставил Шейна в их центр? Что изменилось? Ничего, на самом деле. Шейну просто выпал шанс узнать настоящего Илью. И после этого всё произошло мгновенно. В жизни Шейна было столько изоляции. Была изоляция, вызванная тем, что он был лучше всех остальных, как бы самоуверенно это ни звучало. Но Шейн начал в НХЛ как самый молодой и лучший игрок в команде ветеранов, когда СМИ и фанаты жаждали его внимания, и это никогда не приносило ему друзей. Быть азиатом в таком положении, на вершине игры, где люди, похожие на него, и вообще все, кто не был белым, всё еще находились в подавляющем меньшинстве — это тоже приносило изоляцию. Тебя не замечают. Твоей репрезентации нет. Всё это дополнялось сокрушительным одиночеством от осознания, что он гей, разумеется, а затем ненавистью к себе и отчаянным желанием быть кем угодно, только не собой. Но Шейн больше не чувствовал последнюю часть так остро. Он не хотел быть другим, потому что тогда у него не было бы Ильи. Ему было трудно рассказывать родителям хоть что-то из этого, по-настоящему трудно, потому что всё казалось таким личным. Таким интимным. Не только потому, что Шейн привык хранить это в секрете, хотя и это тоже. Но и потому, что он и Илья всегда оставались закрытыми, даже на людях. Это было так же просто, как… говорить на другом языке. Стоило переключиться, и внезапно в любой компании они оказывались в полной приватности. Только они. Просто. Почему это было так просто и так сложно одновременно? Он всё равно заставил себя рассказать родителям отредактированную хронологию их отношений, их дружбы, соперничества и романа. — Я хотел рассказать вам, — произнёс Шейн после того, как признался, что они с Ильей окончательно объяснились друг другу в чувствах шесть месяцев назад за сэндвичами с тунцом и имбирным элем. — Но всё было так… Неопределённо. Из-за команд, из-за семьи Ильи, из-за того, что он проводит лето в России… Я не знал, как вам рассказать. Теперь я, конечно, жалею, что не сделал этого раньше, потому что что угодно было бы лучше этого кошмара. — Ну, не знаю, — тихо и шутливо сказал отец. — Всё не так уж плохо. Если подумать, это даже романтично. — Больницы могут быть очень романтичными, — согласилась Юна. — Но только потому, Шейн, что с Ильей всё будет в порядке. Ты сам так сказал. Шейн медленно кивнул. — Да, но… что дальше? — спросил он. — Вы же… вы же видели, да? Все о нас говорят. Губы Юны слегка сжались, на лице появилось знакомое выражение «мамы-менеджера». — Говорят, и кто-то грубо высказывается, а кто-то искренен, но на самом деле всё это лишь домыслы, Шейн. Легко зациклиться на плохих сторонах этих догадок. Скажу тебе честно: если смотреть на общую картину того, что пишут, об отношениях говорят крайне мало. Есть шумное меньшинство, но людей, которых это действительно волнует — в положительном или отрицательном смысле — раз-два и обчёлся. Да, люди знают, что ты его доверенное лицо, но мало кто связывает эти факты воедино. Тебе кажется, что этого больше, потому что ты знаешь правду. Но Шейн, они не знают. Никто не узнает, пока ты сам не скажешь. Честно говоря — и это, пожалуй, прозвучит немного неправильно — но нам «на руку», что у Ильи недавно умер отец. Люди понимают, что у него почти не осталось семьи, а вы двое дружите так давно, — она похлопала его по руке. — Всё гораздо лучше, чем ты думаешь, обещаю. Это немного успокоило Шейна, хотя от одной мысли о том, что незнакомцы строят догадки о его жизни и попадают в точку, его всё еще подташнивало. — Врачи… там был парамедик… — Они не имеют права ничего говорить, Шейн, — успокоила она. — И не скажут. — Ладно, — слабо ответил он, потому что сказать было больше нечего. — И тебе не нужно ничего никому говорить, — добавила Юна. — Но если хочешь, я могу набросать текст — короткий, скорее всего — для твоего Инстаграма о том, что Илья для тебя как член семьи, или о том, как важна ваша дружба, или… — она взглянула на Дэвида. — Или что угодно ещё, что ты захочешь сказать. Что бы ты ни решил, мы поддержим тебя на сто процентов. Его пальцы судорожно сжали её руку. — Я не хочу совершать каминг-аут, — сказал он. — Я не… я не готов. — Хорошо, — мягко ответила она. — Ты не обязан. Ты никому ничего не должен. Ты должен только самому себе стараться быть счастливым, и Илье — быть хорошим партнером. Это единственное, что ты обязан делать. Хорошо, малыш? — Хорошо, мам, — выдавил он. — А что если… что если он захочет совершить каминг-аут? Все уже… все и так судачат. — Я не эксперт, — сказала она, — но думаю, это то, что тебе нужно спросить у него. Но сейчас не нужно ничего решать. Хочешь, я подготовлю для тебя заявление? — Да, — ответил он, чувствуя очередной прилив облегчения. — Да, пожалуйста, мам. — Договорились, — к ней вернулось её рабочее состояние. Она последний раз похлопала его по руке и встала, доставая телефон из кармана. Шейн слабо улыбнулся. Она всегда мерила комнату шагами, когда работала. — Боже, сынок, ну и гадкий порез, — сказал отец, пододвигая стул ближе к Шейну. — Да, удар был тупой, — ответил Шейн. — Кожу рассекло. Швов двадцать с чем-то, кажется. Отец неодобрительно хмыкнул. — Я за тебя испугался, знаешь ли. Мы смотрели игру. — Прости, пап… — Был момент, когда ты упал на лёд и не поднялся, и я подумал: «Всё кончено», — он снова положил руку на щеку Шейна. — Это худшее, что я когда-либо чувствовал. Отпускать своего ребенка в мир, позволять ему заниматься чем-то опасным и видеть, как он падает и не встает. Я подумал: «Если этот парень не поднимется, это конец. Всему конец». Новая волна слёз подступила к глазам, которые и так ломило от того, сколько он плакал. — Прости. — Это я должен перед тобой извиниться, — сказал Дэвид. — Ты вырос в семье хоккейных фанатиков, никаких кузенов, только поколения ожиданий. Я знаю, ты чувствовал это давление от всех нас. — Я люблю хоккей, — сказал Шейн. — Я люблю в нём всё. — Да, и ты родился для этого, — отец коротко кивнул. — Мои родители звонили мне, спрашивали, всё ли с тобой в порядке. — О, — удивился Шейн. — И ты… — Я повесил трубку, — сказал отец, поворачиваясь к кровати Ильи. — Трудно отпускать детей в мир. Трудно знать, что они могут не вернуться. Но если ты не дашь им понять, что они всегда, всегда могут вернуться домой? Ты не заслуживаешь быть родителем. Я никогда не понимал этого яснее, чем в тот момент. — Прости, пап, — прошептал Шейн, наклоняясь вперед. Он положил голову на плечо отца и снова почувствовал себя маленьким ребёнком. — Я люблю тебя. Отец положил руку Шейну на спину. Шейн шмыгнул носом. Его мать ходила по комнате, что-то бормоча под нос и сосредоточенно печатая в телефоне. Шейн закрыл глаза.

***

Он проснулся, скрючившись в неудобной позе. Шея болела почти так же сильно, как лоб, потому что во сне он сполз вперед, уткнувшись макушкой в бок Ильи, лицом к кровати, так что швы оказались сверху. Одна рука была вытянута по простыне Ильи, а другая неловко свисала между коленями; кончики пальцев слегка покалывало от неудачного положения. Кто-то нежно перебирал его волосы. — Ты похож на марионетку, которой перерезали ниточки посреди танца, — произнёс Илья низким, спокойным голосом. Шейн моргнул. Он с кряхтением выпрямился, украдкой проверяя, не оставил ли он слюней на простыне. Илья поднял руку вместе с ним, не позволяя пальцам соскользнуть до последнего момента. Он глупо улыбнулся Шейну. Шейн не мог не улыбнуться в ответ, но оглядел пустую комнату. — Твои родители вышли за нормальной едой на обед, — сказал Илья. — Я всегда забываю, что твоя мама тоже говорит по-русски — вау, у неё отличный русский. Я думал, у тебя идеальный акцент, но нет, ни фига, она звучит в точности как моя мама, — радостно сообщил он, и Шейн внутренне растаял. — Они спросили, нужно ли тебя будить, а я сказал, что нет, я знаю, ты не спал всю ночь, — Илья снова поднял руку, словно хотел коснуться синяков под глазами Шейна. Шейн поймал его за запястье. Он придержал дрожащую руку Ильи (координация у того всё еще была нарушена) и прижал ладонь к своей щеке. У Ильи были такие большие руки. Шейн закрыл глаза и вздохнул. — Я рад, что ты в порядке. Врач заходил? — Медсестра, — ответил тот и хихикнул. — Она тоже подумала, что ты выглядишь очень забавно, но я сказал ей не смеяться слишком громко, а то ты проснешься. Но я сказал это по-русски, и она ничего не поняла, и я почти уверен, что твоя мама перевела это более вежливо, чем я сказал. Да пофиг. Ей не стоило тебя будить. Тебе нужно ещё поспать. Шейн почувствовал, как напряжение — на этот раз не от неудобной позы — поползло по позвоночнику. Он переживал из-за того, как очевидно они с Ильей себя ведут. Он переживал из-за того парамедика, которая пялилась на их руки и могла узнать русские ласковые слова, которыми они обменивались — если не по словарному значению, то хотя бы по тону. — Moya lyubov. — Lyubimyy. Всё пиздец очевидно. — Эй, — Шейн опустил взгляд и встретился с глазами Ильи. Зрачки были расширены от лекарств, но оба одинакового размера, не разной величины. Лицо было в синяках, но без царапин. Пальцы в шинах, но заживут. С ним всё было в порядке. — Мой красавчик, — сказал Илья, проводя большим пальцем по губам Шейна. Его указательный палец коснулся виска Шейна. — Как ты себя чувствуешь? Тебе не дали хороших таблеток, я думаю. Шейн улыбнулся. — Нет, не дали. Илья хмыкнул, нахмурившись. — Грубо. Я бы поделился, если б мог. Видишь, какой я неэгоистичный? — Совсем не эгоистичный, — согласился Шейн. — Эй, — снова позвал Илья. — Ты в порядке? Что-то не так? Шейну очень не хотелось снова плакать. — Я рассказал родителям. Не спросив тебя. Илья пожал плечами. Это было широкое, тяжелое движение его мощных плеч, после которого он глубоко погрузился в подушки. — Я так и понял. Всё нормально. Думаю, ты бы всё равно скоро им рассказал. — Я хотел, — признался Шейн. — Ну вот, момент был подходящий, — сказал он, — учитывая, что ты рыдал у моей больничной койки и всё такое. — Я не рыдал… — Да, ты плакса, это нормально. Я люблю твои слёзы. Я люблю тебя всего. Поплачь обо мне ещё, и я всё равно буду тебя любить. — Боже, ну ты и засранец, — сказал Шейн, искренне борясь со слезами. Он зажал переносицу и выдохнул. — Ты в порядке? — спросил он по-английски, пытаясь развеять последние тревоги. — Ты же всё еще… ты всё еще понимаешь меня, так? — потому что если нет, то дело дрянь. Илья драматично застонал. — Да, блять, да, ты прямо как врачи и моя сраная команда, все мечтают услышать, как я говорю на вашем уродском языке, на, получай — я Илья Розанов, я в Монреале, нет, я не знаю, кто тут, нахрен, премьер-министр, зачем мне это, но сейчас две тысячи семнадцатый год, и да, голова болит, да, акцент у меня всегда был такой сильный, но разве он не сексуальный? Думаешь, мой парень поиграет со мной в медсестру? Я бы прикупил ему миленькое платьице… — Заткнись, — прошипел Шейн. Он глянул на дверь, но палата Ильи была большой и просторной. Дверь была далеко, а больничная суета и гудение аппаратуры заглушали почти любой разговор. — Боже, Илья. Не здесь. Мы и так уже достаточно спалились. Илья нахмурил брови. — Мы можем говорить по-русски? — спросил он слегка жалобно. — Пожалуйста? Я не хочу говорить по-английски. — Da, konechno, — ответил Шейн. Ему хотелось схватить его за руку и сжать. Он боялся, что зайдёт медсестра. Он снова глянул на дверь. — Эй, — сказал Илья. Шейн посмотрел на него, в его тёплые, мягкие глаза. — Всё нормально. Им запрещено что-либо говорить. Они не скажут. У нас тут полная приватность, какую только захотим. Я богатая знаменитость, так что мне дали огромную палату с классными окнами, на которых есть жалюзи, видишь? — он слегка махнул рукой, к которой была подведена капельница. Шейн положил руку ему на запястье и прижал к простыне. — Они не знают, Шейн, — сказал Илья. — Они не узнают, пока мы сами не скажем. Боже, он не собирался, блять, снова плакать. Не собирался. — Прости меня. — За что? — Я хочу… я хочу любить тебя на глазах у всего мира, — признался Шейн. — И я не хочу вести себя так… будто я тебя стыжусь или будто ты должен быть секретом. Я этого не хочу. — Всё гораздо сложнее, чем кажется, — сказал Илья. — Ты же знаешь, я тоже не готов. Я… ох, ладно, я… — Стой, нет, — Шейн покачал головой и закрыл глаза. — Я не заставлю тебя вести этот разговор сейчас. Ты ранен… — Мы оба ранены… — И ты под кайфом. Но тебе нужно знать, что ходят… слухи. Все знают, что я твой экстренный контакт. И мы… мы оба как бы сорвались там, на льду. Так что… ходят слухи. — Если ходят слухи, — сказал Илья, — пускай ходят. Если наши товарищи по команде будут шутить про геев, ладно, плевать, я выбью им зубы к чертям, а ты можешь засадить им шайбой под визор — я знаю, у тебя хватит меткости, можешь сломать им челюсти, если они тебя выбесят. Мне плевать на слухи, Шейн. Просто плевать. — Даже если они правдивы? — Тем более, — ответил Илья. — Я не могу сказать всему миру, что люблю тебя, но если они сами догадаются? — он пожал плечами с полным безразличием, и Шейн очень надеялся, что это не просто действие лекарств. — Хорошо. Я хочу, чтобы они знали. Я говорил тебе раньше: я очень, очень ревнивый человек. Шейн улыбнулся, чувствуя робкое счастье. — Поехали ко мне в коттедж на лето, как только тебя выпишут, — прошептал он. — Не возвращайся в Бостон. Не возвращайся в Россию. — Хорошо, — согласился Илья, улыбаясь как сумасшедший. Дверь медленно открылась. Юна и Дэвид заглянули внутрь, то ли опасаясь прервать интимный момент, то ли боясь разбудить Шейна. Увидев, что оба выглядят пристойно, а Шейн уже сидит, они вошли, неся пакеты с едой на вынос. — Илья, мы поговорили с медсестрой, она сказала, что суп тебе подойдёт, — произнесла Юна, подходя ближе. — Шейн, я взяла твоё обычное меню, но решила, что тебе не стоит так сильно переживать о диете, так что взяла газировку и имбирный эль, что предпочтёшь… Илья хищно ухмыльнулся, поворачивая голову к Шейну. — Точно! — ликующе воскликнул он. — «Беарз» победили! Выкуси, Холландер! Бостон — для победителей, детка! — Это было уже после того, как мы оба ушли со льда, и по очкам я был впереди тебя, — сказал Шейн, принимая еду и напитки из рук матери. В животе громко заурчало, и он покраснел. — Простите. Илья сказал: — Тебе надо пожрать, идиот, — одновременно с тем, как Юна произнесла: — Тебе не следует пропускать приёмы пищи, Шейн. Все трое рассмеялись. Дэвид вздохнул, усаживаясь в кресло в ногах кровати Ильи. — Похоже, мне всё-таки придётся выучить русский, — сказал он. — Нас и так было в меньшинстве, но теперь ситуация становится неуправляемой. — Я научу тебя лучшим ругательствам, — пообещал Илья, с удовольствием принимаясь за еду. — И молодёжному сленгу. Шейн говорит как старик, понимаешь. Акцент у него хороший, но в постели это не так уж горячо. — Илья! — рявкнул Шейн, а Юна рассмеялась так сильно, что хрюкнула и была вынуждена прикрыть рот рукой. — Это расплата за все те долгие годы, когда ты никого не приводил домой, — сухо заметил Дэвид. Он похлопал Илью по щиколотке через одеяло. Шейн заметил вспышку эмоций в глазах Ильи, отставил банку эля и мягко коснулся его локтя. — Добро пожаловать в семью, парень, — тихо сказал Дэвид. — Любой, кто делает Шейна счастливым, всегда желанный гость в нашем доме, — мягко добавила Юна. Шейн сжал руку Ильи. Илья улыбнулся. — Spasibo. Дэвид щёлкнул пальцами. — О, это слово я знаю!

***

Июнь, 2017 г. Восточный Квебек К коттеджу они поехали на джипе Шейна. Илья презрительно фыркнул, запрыгивая на пассажирское сиденье и усаживаясь аккуратно, словно боялся подхватить заразу от искусственной кожи. — Ненавижу эту грёбаную тачку. Шейн закатил глаза и захлопнул за ним дверь. Илья тут же опустил стекло, как будто не хотел томиться взаперти. — Она зато по снегу хорошо ходит! — Ты миллионер, — парировал Илья. — Ты можешь держать это уродское, тупое корыто для зимы и гноить его в гараже всё лето, а сам возить свою задницу на чем-нибудь сексуальном с открытым верхом. Это твоё право как профессионального атлета. — У этой машины показатели расхода топлива и выбросов лучше, чем у любой из твоих спорткаров, — ответил Шейн, забираясь на водительское место. Он пристегнулся и выразительно смотрел на Илью, пока тот не сделал то же самое, демонстративно закатив глаза — как будто их лица и так не были покрыты синяками и швами. Оба выглядели изрядно помятыми. Потрёпанными. Даже немного жалкими, хотя Илья не удержался и надел солнечные очки, чтобы казаться крутым. Мама Шейна сфотографировала их в больничной палате: Илья полулежит на кровати с глуповатой ухмылкой, а Шейн прислонился к стене, показывая в камеру большой палец. Непринуждённо. Да уж, — подумал Шейн, — охренеть как непринуждённо. «Этот парень — мой лучший друг», — гласила подпись, составленная Юной, выстраданная Шейном и в итоге одобренная Ильей. — «Мы играем друг против друга десять лет, и каждый раз, выходя на лед, мы осознаём риски. Трудно описать словами ту связь, которая возникает с человеком, с которым ты прошёл через столько испытаний. Сегодня нам обоим повезло уйти на своих двоих. Спасибо за ваше беспокойство, за все теплые слова и поддержку. Также спасибо за уважение к нашей частной жизни и благодарность медикам, которые действовали оперативно. Мы также хотим привлечь внимание к движению #dobetterNHL: игрокам, для которых английский не является родным, необходим доступ к переводчикам и медицинским ассистентам в кризисные моменты. Нам с @rozanov81 грустно заканчивать сезон вот так, но мы бесконечно благодарны за наше здоровье и обещаем вернуться в сезоне 2017–2018 сильнее, чем когда-либо.» Шейну казалось, что это всё равно слишком очевидно. Юна мягко напомнила, что все и так знают об их близости, и если они не хотят полностью перекраивать свои жизни, ему придется с этим смириться. Илья закатил глаза так сильно, что у него разболелась голова, и Шейн наконец замолчал, позволив ей опубликовать пост. — Готов? — спросил Шейн по-русски. Илья откинул козырек, разглядывая себя в зеркале. Затем повернул его к Шейну. Шейн осмотрел ярко-фиолетовые синяки вокруг швов на лбу. За последние дни он научился не слишком активно двигать бровями, чтобы не было больно, но надеялся, что взгляд, который он бросил на Илью, был достаточно выразительным. — Что? — спросил он с каменным лицом. — Да так, просто хотел тебе показать, — Илья пожал плечами, — что мы всё ещё горячие штучки. Шейн закрыл глаза. — Ya tebya lyublyu. — Bi chamd khairtai, — легко отозвался тот. Они поехали.

***

Этот коттедж был для Шейна настолько сокровенным местом, что он почти нервничал, показывая его Илье. Но в то же время он хотел, чтобы Илья был здесь, больше всего на свете. — Не думаю, что это коттедж, — сказал Илья, выходя из машины. — Слишком большой, слишком много стекла, — он нахмурился. — Cottage — это же английское слово для русской «дачи», да? Ну, есть вроде ещё kottedzh. Звучит одинаково. Или я путаю с каким-то другим словом? Шейн рассмеялся, немного смутившись. — Нет, я бы перевёл именно так. Наверное, это не совсем точное название, но я его так окрестил, потому что мы всегда называли родительский дом у озера «коттеджем», и это вроде как моя версия. — Хм-м, — громко хмыкнул Илья. Он скрестил руки на груди и окинул дом взглядом. Шейн старался не переминаться с ноги на ногу. Илья кивнул. — Это… это сойдет. Выглядит как дом миллионера, Шейн, хорошая работа! Ты наконец-то тратишь деньги на интересные вещи, я так тобой горжусь! Шейн не ожидал, что Илья внезапно развернётся, обхватит его за бёдра и вскинет в воздух, закружив, словно невесту, которую вносят в новый дом. — Илья! — в ужасе закричал Шейн, когда Илью качнуло на асфальте. — Уф, — выдохнул Илья, резко опуская Шейна на землю. Шейн тут же схватил его за плечи, удерживая в равновесии. — Не надо было кружиться. Я только что это осознал. Кружиться — очень плохо, — он надулся. — Я думал, это тебя рассмешит. Очень романтично, нет? — Ты грёбаный идиот, — сказал Шейн, хлопая его по плечу. — Ты же сам себя убьёшь! — Я ранен, а он меня бьёт! — закричал Илья, уворачиваясь и пускаясь наутёк, всё ещё немного пошатываясь. Шейн бросился за ним — на данный момент преимущество в скорости и координации было на его стороне. — А-а, он меня поймал! Он ударил меня по голове и уволок в свою секс-хижину, чтобы овладеть мной! — вопил Илья. — Илья! — шикнул Шейн, обхватив его за талию и пытаясь удержать на месте. — У меня… Блять, у меня тут соседи! — Плевать, — громко отозвался Илья. — Что они сделают, копов вызовут? Я им скажу: «Не парьтесь, это шутки, я не секс-раб, бай-бай», и они уйдут. Бум. — «Бум», — недоверчиво повторил Шейн. — Бум, — Илья обернулся и снисходительно похлопал его по щеке. — Ты так и будешь держать меня на солнцепёке с моей головной болью, или я всё-таки увижу, что внутри? — Ненавижу тебя, — сказал Шейн, но смех наконец прорвался наружу, и от него задрожали руки. Они были на улице. В солнечном свете, на подъездной дорожке Шейна. Он обнимал Илью за талию, и они смеялись. — Нет, — сказал Илья. — Это ложь. Я знаю это. Ты меня любишь, — он растягивал слова. Шейну даже не нужно было думать. Он поцеловал его. — Я люблю тебя. Всегда. Везде. — На всех языках? — спросил Илья, его улыбка медленно расплывалась, а руки скользнули на талию Шейна. Он откинул голову, подставляя лицо солнцу, словно думал о том же самом. — Это и так очевидно, — сказал Шейн, приподнимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать Илью в подбородок. — Это не требует слов. Он затащил Илью внутрь, провел по всем комнатам, нервничая, ликуя и отчаянно желая угодить. Илья не был так экспрессивен, как мог бы, не будь он травмирован, но Шейн понимал, что экскурсия по дому это хорошее отвлечение, возможность заняться чем-то, кроме экранов гаджетов. В гараже у Ильи расширились глаза. — Гидроциклы, Холландер, — выдохнул он. Шейн рассмеялся. — Когда тебе полностью разрешат нагрузки, Илья, ладно? — Гидроциклы! — повторил он. — Вот это поведение миллионера! Они забрались в постель Шейна, которую он никогда ни с кем не делил. Илья прижался к нему всем телом, губы приоткрыты. Шейн обожал его губы. Его рот. Язык. Зубы. Горло. Все остальные части тела тоже, конечно, но… у Шейна были фавориты. Имел право. — Никакого секса неделю, — объявил Шейн. — Чего? Врач такого, сука, не говорил! — Врач сказал: «Соблюдайте покой», а мы на это физически неспособны. Илья замолчал. — Ладно, возможно, справедливо, — он ухватил Шейна за задницу и прижал его бедра к своим. — Но, может, мы сможем научиться? Шейн обхватил голову Ильи руками, удерживая его крепко, но максимально бережно. — Мои родители приедут на ужин, — сказал он. — А потом они уедут, и у нас будут две недели только для нас двоих. Ты и я. Мне придется придумывать, чем тебя занять, раз тебе нельзя ни читать, ни смотреть телевизор. — У меня есть пара идей, — сказал Илья, утыкаясь носом в шею Шейна и прикусывая кожу в районе кадыка. Шейн не опускал голову, даже когда судорожно вздохнул. — Позже. — Позже — это нормально, — промурлыкал Илья прямо в его связки. — Позже — это хорошо. Позже — это блестяще. Но некоторые вещи не могут ждать. Нужно, — он причмокнул губами, — расставить приоритеты. Шейну казалось, что Илья просто дразнит его или подкалывает, но он мог только улыбаться. Прижимать Илью к себе и улыбаться. — Невероятно, как сильно я тебя люблю, — прошептал он. Илья лишь качнул головой. — Да, — прошептал он в ответ. — Я в это верю. Ты всегда выводишь меня из шторма, Шейн Холландер. Всегда приводишь меня в тепло. — Всегда, — и оба знали, что это обещание.

***

В той дурацкой телепередаче, которую мама заставила Шейна записать, его коттедж назвали «крепостью одиночества». Долгое время так оно и было. Но Шейн больше этого не хотел. Он не хотел, чтобы люди представляли его эдаким суперменом, пришельцем из другого мира — могущественным, но одиноким в холоде. Впрочем, одиночество не всегда казалось чем-то плохим. Может ли оно вмещать двоих? Или даже больше? Когда уже Шейн признается себе — или просто осознает — что он больше не один? Света осталась у них на неделю. В каком-то смысле она справлялась с развлечением Ильи лучше, чем Шейн, потому что большинство методов Шейна (спорт, плавание, походы и атлетический секс) были Илье сейчас недоступны в полной мере. Зато Света умела сплетничать так, что Илья слушал, не отрываясь, истории о её богатых клиентах и неадекватных коллегах. Они вместе готовили русскую еду, от которой Илья улыбался как ребёнок, а Шейн героически забросил диету и старался не сильно по этому поводу унывать. К тому же, она знала о хоккее всё, но с другой перспективы, как фанатка и член семьи. Она мастерски описывала Илье ход матчей, когда ему нельзя было долго смотреть в экран, и её комментарии были настолько колкими и остроумными, что он не скучал. Шейн сам удивлялся, как мало его беспокоила их общая близость. Даже когда они втроём валялись на диване — Света в своих коротких шортах, вытянув длинные ноги, Илья головой у неё на коленях — Шейна пронизывало чувство… лёгкости. Доверия, наверное. Всё всегда сводилось к доверию. Пока Света занимала Илью, Шейн следил за новостями. Их травмы всё еще обсуждали спустя пару недель, но уже не только из-за драматизма на льду. В основном люди вернулись к обычным хоккейным делам. Сотрясение Ильи закончило его сезон, а комментаторы объясняли поражение Монреаля в плей-офф отсутствием Шейна во второй половине той злополучной игры. Разговоры снова пошли о том, какими феноменальными игроками они были. Их сравнивали с другими культовыми дуэтами, соперниками и друзьями, и фанатизм вокруг «тайного смысла» поутих. Люди всё ещё вспоминали, как они выкрикивали имена друг друга, но фокус сместился с их личной связи обратно на то, что всегда было важнее всего на льду: их неоспоримое мастерство. Это было именно то, чего Шейн всегда хотел. Это было… приятно. Скотт Хантер отметил их в твите, посвящённом проблеме языковой политики в НХЛ, и, поскольку он уверенно шёл к Кубку Стэнли, пост взорвался. Шейн пересказывал Илье и Свете сложные дискуссии о нехватке переводчиков для легионеров. Когда Илья получил официальное письмо от генменеджера «Бостон Беарз», Шейн прочитал его вслух. Руководство «Беарз» извинялось за отсутствие переводчиков после травмы Ильи и обещало, что отныне на каждой игре будут присутствовать сертифицированные французские и русские переводчики, способные ассистировать медикам. От этого стало ещё лучше. — Это только начало, — сказал Илья, но было видно, что он доволен. — Это пока только обещание «Беарз», а не изменения во всей лиге, но старт хороший. Пойдёт. Может, в этом и был ответ для них самих. Маленькие шаги вперед. Обещания, данные и сдержанные. В день отъезда Шейн обнял Свету на прощание, удивившись тому, как сильно ему хочется её не отпускать. Она была прежде всего подругой Ильи, но он знал её уже много лет. И она знала их секрет. Она была одной из трёх людей в мире, кто знал правду (не считая подозрительно догадливых врачей и той фельдшерки, но о ней Шейн старался не думать). И Шейн знал: она никогда не расскажет. — У тебя чудесный дом, — сказала она, обнимая его в ответ, — но Илья прав. Это точно не коттедж. — Я уже не могу сменить название, — фыркнул он. Наверное, с ней было так спокойно, потому что они с Ильёй были очень похожи. — Спасибо, что приехала. Что побыла с ним. — Нам всем нужны друзья, — просто ответила она, отстраняясь. Она коснулась его плеча, затем лба. Швы уже сняли, синяки почти сошли, но след от пореза был всё ещё заметен. Останется шрам или нет, время покажет. — Тебе тоже нужны друзья. Не забывай об этом, ладно? — Ладно, — прошептал он. — Пока, Джейн, — промурлыкала Светлана, и Шейн лишь слегка покраснел.

***

По телевизору шёл финал плей-офф. Голове Ильи стало лучше, он мог смотреть в экран без проблем, но всё равно лежал на диване, устроив голову на бедре Шейна. Он заявлял, что это на случай, если яркость начнёт его раздражать — тогда он сможет просто уткнуться лицом в живот Шейна. Шейн перебирал пальцами кудри Ильи. Это стало одним из его любимых занятий. После той травмы он стал немного одержим желанием касаться головы Ильи. Просто чувствовать его. Знать, что он в порядке. — Как думаешь, — тихо спросил Шейн, — что было бы, если бы я… Признался? Только своей команде. Друзьям. Не всему миру, и не про нас. А просто… сказал бы людям, некоторым людям, что я… гей. — Честно, — ответил Илья, тщательно подбирая слова на русском, — я думаю… всё было бы нормально. Шейн взглянул на него. — Правда? — Да. Я не думаю, что кто-то станет тебя сдавать. Наверное, найдутся засранцы, многим будет неловко рядом с тобой без причины, а кто-то из команды решит «поддержать» так сильно, что перегнёт палку. Кто-то будет просто добр. А кому-то будет всё равно. Шейн задумался. Кивнул. — Хорошо. — Ты с этим справишься? — спросил Илья. Ни один из них особо не следил за игрой. Честно говоря, матч был не самым интересным. «Адмиралс» вырвались вперёд в первом периоде, и разрыв только рос. Это было похоже на ожидание неизбежного. — Тебе же не нравились слухи в сети. — Ну, я бы не стал говорить, что мы с тобой вместе, — сказал Шейн. Он помолчал. — Как думаешь… все и так поймут? Я тебя этим не подставлю? — Думаю, некоторые догадаются, — Илья выглядел совершенно спокойным. — Но мне плевать. К тому же, я европеец, мне простят гораздо больше эпатажа, чем бедному забитому канадцу. — Это верно, — пробормотал Шейн, наклоняясь, чтобы поцеловать его. Илья обхватил его лицо своими бледными пальцами, с которых недавно сняли шины, и было так приятно снова чувствовать его кожу. — Я тебя ревную. — Да неужели? — Страшно ревную, — поддразнил Шейн. — Значит, может быть, ты откроешься… — Точно Хейдену, что неизбежно означает и Джеки тоже. Думаю, Роуз и так знает. Она всё пытается свести меня со своим другом, Майлзом? — О, теперь моя очередь ревновать, — шутливо зарычал Илья. Шейн проигнорировал его. — И если всё пройдет гладко… может, и команде, — он сжал плечи Ильи. — Когда почувствую… что готов. — Хорошо, — Илья глянул на экран. — Мой контракт с Бостоном истекает после следующего сезона. Шейн моргнул. — Ты же не… ты же не собираешься на пенсию… — Нет, в жопу это, — отрезал Илья. — Я лучший игрок в лиге! — Второй после лучшего. — Нельзя оставлять игру на попечение дедулек вроде Скотта Хантера. — Он такой старый, — хихикнул Шейн. — Но он вообще-то сейчас выиграет Кубок Стэнли, так что… — Я выиграю его в следующем году, — заявил Илья. — Уйду на высокой ноте. Стану свободным агентом. Поищу команду… может, канадскую… желательно в Западной конференции? Будем реже играть друг против друга, зато меньше внимания прессы. Меньше этой истории с соперничеством. Сможем быть… — Просто друзьями? — предложил Шейн. — Намного больше, чем просто друзьями. — И ещё, — прошептал Шейн, — может быть, на лето… я думал о создании благотворительного фонда. Хоккейный лагерь или что-то в этом роде. Выручка могла бы идти, я думал, в фонды профилактики суицидов. Что-то такое, — Илья уставился на него. Телевизор на фоне был забыт, хотя там как раз забили финальный гол. — Может, это то, что мы могли бы сделать вместе. Илья повернул голову и поцеловал запястье Шейна. — Может быть. Я люблю тебя. — Я так сильно тебя люблю. — Это мы сейчас планируем наше совместное будущее? — спросил Илья. — Так это делается? — Ты — моё прошлое, — сказал Шейн по-английски. — Ты — моё настоящее, — добавил он по-французски, уверенный, что Илья поймет. — Ты… хочешь быть моим будущим? — спросил он, конечно же, на русском. На языке, который впервые связал их десять чёртовых лет назад. Он не мог представить себе мир, где Ильи не было бы рядом ещё через десять лет, чем бы они ни занимались и где бы ни находились. — Почему ты захотел признаться именно сейчас? — спросил Илья. — Из-за слухов? — Нет, если уж на то пошло, из-за слухов хочется закрыться ещё сильнее, но… — он выдохнул. Шейн хотел сказать это очень осторожно. Между ними было сказано столько слов, и он хотел, чтобы эти были правильными. — Отчасти потому что… нам с тобой долгое время не нужно было давать определения тому, что между нами происходит. Всё не казалось таким уж сложным. Мы всегда были друзьями. Иногда спали вместе. Нам приходилось хранить это в секрете, но нам не нужно было прятаться — только секс. И… чувства, по крайней мере, с моей стороны. — С твоей стороны? Ты хочешь сказать, что у меня к тебе нет чувств? — Нет, идиот, не хочу. Я к тому, что… я не хочу гадать, как долго ты их испытываешь. Потому что для меня… — Всё это время. Шейн сглотнул. — Да, — признался он. — Нет, — Илья покачал головой. — Я отвечаю на твой вопрос. Для меня — всё это время. — Ох, — выдохнул Шейн, а затем расплылся в беспомощной и слезливой улыбке. — Взаимно. — Я знаю, — сказал Илья. — Ты был очень очевиден. А в меня очень легко влюбиться. — Любить тебя было самой легкой частью всего этого, — согласился Шейн, чувствуя, как Илья ещё больше расслабляется в его объятиях. — Но я не всегда понимал, на чём мы стоим. Или чего мы хотим. Теперь понимаю, и… наверное, это делает меня жадным? Мне хочется большего. Я не хочу стыдиться, или быть одиноким, или прятаться. Я не хочу лгать. Точнее, я хочу лгать как можно меньше, живя при этом той жизнью, которую люблю. Я люблю свою жизнь с тобой. И я хочу посмотреть, насколько масштабной я смогу её сделать. — Ты поэт, Шейн Холландер, — сказал Илья. Они поцеловались, и в этот момент динамики телевизора взорвались неистовым ликованием. — Что за… — Шейн отстранился. На льду Скотт Хантер целовал мужчину. Он обнимал его на глазах у всего мира, целовал и сиял от счастья, потому что он только что выиграл Кубок Стэнли, и теперь он обнимал мужчину и целовал его, а весь мир ликовал. — Хм, — негромко произнёс Илья. Шейн не мог оторвать взгляда от экрана. — Ну что ж. Полагаю, именно так выглядит будущее? Хорошее предзнаменование, я считаю. Шейн обернулся к нему с открытым ртом. Оба их телефона на кофейном столике начали разрываться от вибрации — посыпались сообщения, звонки и уведомления, но они их проигнорировали. Илья медленно, восторженно улыбнулся. — Думаю, оно выглядит ярким. Шейн, чувствуя онемение от шока и лёгкую дрожь, положил ладонь на лицо Ильи. Провёл большим пальцем по его губам. — Самым ярким.