О Схожестях и Различиях

Уилл и Оди были похожи внешне – Майк стал это замечать ещё в Калифорнии. И Уилл, и Оди ходили в клетчатых рубашках, ярких, светлых, будто кляксы краски на листе. У них были русые слегка вьющиеся волосы – благо Уилл перестал стричь их в этот уродский горшок, и красота его волос стала открыта миру. Они одинаково звонко смеялись, щурились от солнца, хмурили брови. Майк наблюдал за ними, и вписывал в выдуманную таблицу эти схожие черты. Туда же однажды попали и округлые ягодицы, одинаково мягкие, приятно ощущающиеся в ладонях. И то, как зрачок расширяется при возбуждении, затапливая ореховый цвет глаз. Они очень похоже вздрагивают, если коснуться лопаток мягким, невесомым жестом, и похоже закатывают глаза, стоит Майку прошептать какие-нибудь глупые пошлости. Названные брат и сестра, так крепко любящие друг друга, готовые на всё во имя семьи, но давно предавшие все свои идеалы. Майку до болезненного восторга нравилось понимать, что спокойствие дома Байерсов в его руках, что тишина в комнатах брата и сестры – его заслуга. Но в основном они были разными. Это Майк понял ещё раньше, до того, как Оди отдалась ему на простынях в закрытой спальне, до того, как он взял Уилла в наглухо закрытом подвале, где они провели всё своё детство, пока остальная компания была слишком занята спасением грёбанного мира. Вообще, Майк и сделал это только потому, что был уверен, что им не выжить, и не попробовать Уилла, который сам лез в руки, было бы просто преступлением. А потом мир спасли, и Майк остался в не самой приятной ситуации. Благо, он нашёл из неё выход. Не без помощи горячо любимых им брата и сестры, конечно. Ведь Оди было легче игнорировать голодные тоскливые взгляды Уилла, легче было молча провожать Майка в очередную поездку в Нью-Йорк, где он, конечно же, просто будет презентовать свою книгу. Ведь Уиллу было легче молчать перед сестрой, улыбаясь с её шуток и играя в поддерживающего брата, легче было с тоскливым принятием смотреть, как Майк собирал свою сумку обратно домой. Да, они были похожи, но именно их различия убедили Майка не отказываться от двух лакомств за раз. Оди всегда была про силу. Про стойкость. Она смотрела с горделивым упрямством, и Майк чувствовал, как её авторитет давит на плечи. С ней нельзя было ругаться, потому что она буравила взглядом и стояла в тишине, с прямой спиной, с поджатыми губами, и Майк невольно отступал. Если Оди хотела на выходные поехать к водопаду – они собирались и ехали. Если Оди хотелось провести вечер кино с Макс и ещё какими-то новыми непонятными подругами – она проводила этот вечер, выгоняя Майка гулять по ночному городу. Майк никогда не трахал её подружек – это было низко. Они, конечно, засматривались, шутливо флиртовали, пока Макс не видела, даже пытались зажать где-нибудь после работы, если пересекались с Майком. Но Майку от них было противно. Они никогда не были столь же хороши, как Оди, в них не бурлила безумная сила, которую Майк мог бы прощупать сквозь кожу, сминая тело в объятиях. Они были слабыми. Уилл тоже был слабым, но не так противно, как эти девушки. Майк его слабость боготворил, потому что она позволяла ему почувствовать свою власть. Уилл не спорил до посинения, а сам отступал, и до жути мило склонял голову в покорном жесте, принимая правду Майка. Уилл отменял встречи с друзьями, семьёй, клиентами, если Майк говорил, что хочет на этих выходных рвануть куда-нибудь в бар или посидеть дома за игрой в приставку. Возможно, Уилл себя за это ненавидел, но Майк всегда награждал его нежными поцелуями – с Оди такой трюк бы не сработал. Иногда Майк уставал от силы Оди, ему надоедало быть у неё на побегушках, смотреть ей в рот с завистью. Он бы взял её погрубее, чтобы дать понять, что не одна она может быть главной, но Оди всегда в такие моменты подминала его под себя и с силой хватала за запястья. Нельзя. Она больше не желала никому подчиняться. Этим Оди была подобно дикому волку. Захочет – даст погладить себя за ухом, не захочет – укусит. Если Майк переходил черту, Оди молча уходила, ждала извинений. В такие дни приходившая в гости Макс смотрела с особым презрением. Иногда Майк уставал от слабости Уилла, потому что она переливалась за края, и затапливала их спокойные выходные его тревогами и нервами. Вместо жаркой ночи или весёлой прогулки они сидели по несколько часов, и Майк просто гладил спутанные волосы трясущегося друга. Уилл не мог без ласк, не мог без одобрения, он никогда не делал первый шаг и не действовал сам, позволяя Майку решать всё за него. Это… это крайне утомляло, и хотелось встряхнуть Уилла, заставить сделать хоть что-то без чёткой команды. Уилл был собакой, вечно ждущей хозяина, игнорирующей запах других животных на брюках, бездумно просящей любви и ласки, даже если хозяин устал. Возможно, Лукас был прав, говоря Майку, что вся эта идея – дерьмо. Майку повезло, что Лукас не был достаточно близок с Уиллом или Оди, чтобы встать на их сторону, и он всегда был лучшим другом Майка. Настоящим лучшим другом, а не пародией, созданной в попытках скрыть искрящееся напряжение. Лукас слушал истории Майка с пустым лицом, качал головой, осуждающе цокал, но молчал. Вскидывал руками, мол, ваше дело, мне плевать, только Макс не втягивайте. Лукас носил Макс на руках. Он с гордостью показывал всем обручальное кольцо, он целовал Макс пылко, но нежно, и терпел все её закидоны и вспышки гнева. Они даже планировали детей, обустраивали свой дом, ездили в отпуска, присылая оттуда открытки. Майк как-то спросил Лукаса об изменах – Лукас чуть не разбил ему нос. Лукас и Макс были в волшебном, и вправду сказочном браке – временами Майк думал, могло ли быть у него так с Оди или Уиллом? Оди могла бы родить ему детей. Да, она сейчас не хотела, но почему нет, верно? Майку нравилась мечта, в которой он приходил домой после работы, чувствовал запах оладьев с кухни, встречал объятиями двух или трёх похожих на него детей. Может, им бы даже достались силы матери, какие-нибудь видоизменённые и особенные. Беременная Оди была бы слабой, более податливой и нежной, зависимой от Майка во всех смыслах. Это пьянило до одури, Майк нередко дрочил, представляя плачущую от гормонов Оди, её попытки быть ближе к отцу её детей. Майк бы восполнил в ней эту необходимость, покупал бы ей дорогие платья и косметику, целовал бы в макушку, наблюдая за её готовкой для него и для всей семьи. Они были бы приторно слащавой идеальной семьёй, как с обложки журнала. Но детей, всё же, не хотелось. Громкие, грязные, требующие внимания Оди, забирающие её у законного супруга. А без детей и брак не имел смысла – зачем, если под одной крышей и в одной кровати они живут и так? Хоппер, конечно, давил на Майка своими намёками, но благо Джойс была достаточно мягкой, чтобы дать им право решать самим. С Уиллом семьи и детей быть просто не могло. Нет, конечно, это бред. Но с ним на всё накладывалась огромная тень тайны. Запретный плод – трогать его под столом, пока вся семья ужинает, затаскивать в пустую комнату, пока друзья устраивают где-то внизу вечеринку. Он тоже хорошо вписывался в идеальный образ семьи Уиллер. Майк бы уезжал в командировки и брал Уилла с собой, мучал бы его в машине, заводил в недорогие мотели, подкармливал жадного эгоистичного до внимания монстра внутри этого хрупкого тела. Он бы приезжал на выставки Уилла и хлопал громче всех, хвалился бы своим другом и почти братом, спасибо, Оди, а потом целовал до боли в губах, потому что на той картине явно было очередное признание в искренней любви. Всё же, понимал Майк, главное отличие Уилла и Оди было в сексе. Оди сама решала, когда и где всё это будет, их первый раз был полностью по её инициативе. Она повалила Майка на кровать, разъярённая его очередными попытками сказать “я люблю тебя”, поцеловала в губы, а потом её руки уверенно легли на член. Откуда только знала? Майк всегда думал, что помогла Макс, и поэтому на Рождество дарил чете Синклеров особенно хорошие и дорогие подарки. Оди расстегнула его джинсы, забралась под бельё, потребовала от Майка отдачи. “Не умеешь говорить – так делай” — прошипела она ему в губы, выдыхая довольный стон, когда пальцы Майка оказались в её белье. Первый секс с женщиной был… волнительным. Майку понравилось трогать влажные складки, вводить пальцы в мокрый жар, смотреть на то, как Оди сдерживается, чтобы не двигать бёдрами. Вот ещё одно отличие – Оди никогда не принимала наслаждение, больше принося его. Она принимала его в себя, но сама двигалась, и всегда именно так, как нравилось Майку. Она клала его руки на свою грудь не потому, что ей это нравилось – как-то раз она проболталась, что соски у неё не особо чувствительные, – а потому что Майк получал эстетический восторг от вида своих пальцев на её молочной коже. Но в рот Оди не брала – ни в коем случае. Зато Майк не раз оказывался перед ней на коленях, закидывая длинные красивые ноги себе на плечи, касаясь языком точки её абсолютного наслаждения. Это был единственный способ заставить Оди потерять контроль. Майк любил видеть, как сила толчками покидала дрожащее после оргазма тела, и сцеловывал с губ липкую стальную на вкус кровь. Убираться потом, правда, было лень. Первый секс с мужчиной был… странным. Но если бы Майку не понравилось, он бы точно не пересекал километры ради пары ночей в маленькой квартирке Уилла. Первый их раз случился спонтанно, сразу после того дурацкого признания, которое выбесило Майка до белых пятен перед глазами. “Тэмми?” — прорычал он в лицо Уилла, поймав его в углу подвала, — “Тэмми, чёрт подери? Кто такой Тэмми, Байерс?” И Уилл, завороженный, трясущийся от сжатых на его плечах руках, прошептал: “Это ты.” Майк припечатал его грубым поцелуем к стене, забрался руками под футболку, сжал рёбра, огладил живот. Уилл стонал тихо, но сладко, шептал что-то под нос, теряясь в чувствах. Майк сам поймал его руку и положил на свой стояк, заставил двигаться, прижимался теснее и тёрся, кусая губы, кусая шею, облизывая ключицы. Уилл заплакал – чёрт, Майк до сих пор иногда старается вывести его на слёзы, потому что кончать на залитое ими лицо оказалось так приятно. Но в тот раз Майк лишь целовал эти слёзы, стёр их грязными руками, оставляя на щеках Уилла терпкий запах, с едкой местью представляя, как этот запах будет напоминать Уиллу о произошедшем. Смотрел ли Векна? Плевать, Майк надеялся, что этот мудак хорошенько подрочил на то, как его шпиона отымели в пыльном подвале. Первый серьёзный раз произошёл гораздо позже, когда Уилл хотел всё прекратить. Не хотел играть любовницу, испытывал стыд перед Оди, требовал от Майка, наконец-то, решить, кого же он любит. Майк просто схватил его и нагнул над столешницей. К чёрту полетели рисунки, карандаши и мелки, все труды последних месяцев. Уилл не сопротивлялся, нет, он застонал и сам выгнулся, приглашая. А Майк никогда не отказывал в приглашениях. Быть в Уилле было прекрасно, потому что он всегда издавал уйму чудесных звуков, хватался за всё руками, извивался, прося прижать его посильнее. И принимал он не только сзади, что Майка радовало. Пусть его первый минет был от мужчины, но он был просто восхитительным, словно рот Уилла был только для этого и создан. Он облизывал, сосал, дразнил и пьяно глядел из-под своих блядских длинных ресниц. Майк хватал его за отросшие волосы и спрашивал, не сосёт ли Уилл где-нибудь в гей-барах по вечерам, чтобы потом вот так радовать своего лучшего друга. И Уилл испуганно мотал головой. Майк обычно именно так доводил Уилла до слёз, толкаясь глубже, до упора, чтобы потом украсить мягкое лицо своим семенем. Но когда Уилл глотал было приятней. Сам Майк, конечно же, до такого не опускался, и благо его не просили. Оди не любила отметины на теле, ругалась за малейший засос и предпочитала летящие поцелуи. Уилл позволял оставлять на своей шее синие и фиолетовые россыпи, на ягодицах – красные следы ладоней, на губах – ссадины от укусов. Оди засыпала лицом к лицу с Майком, Уилл же всегда лежал маленькой ложечкой. Оди слушала внимательно, но без фанатизма, кивала головой, хвалила Майка за его успехи. Уилл восхищался каждой маленькой победой Майка, как своей, буквально облизывая своего любимого всеми эпитетами. Оба они давно перестали просить слов любви, решив, что язык Майка – это действия. Оди он приносил большие букеты ароматных цветов, танцевал с ней на кухне, укрывал пледом на дружеских пикниках, позволяя спать на плече. Уиллу он дарил краски и холсты, привозил свежие дорогие фрукты, убаюкивал на ночь после кошмаров и поддерживающе сжимал плечо на общих тусовках. Возможно, они догадывались друг о друге. Иногда они были очень молчаливы, смотрели друг на друга с тихой печалью, поджимали губы. Словно и вправду близнецы, думал Майк. Он целовал Оди в макушку и звал её собираться, ведь пора домой – Уилл провожал их холодным взглядом, обнимал сестру у дверей и никак не реагировал на попытку обняться от Майка. Этим он раздражал. Когда Майк говорил, что они с Уиллом собираются позависать на выходных, Оди провожала его без напутствий, как она делала это обычно, и только позволяла себя целовать, никогда не целуя в ответ. Это в ней бесило. Майка, вообще-то, тоже можно было пожалеть. Он иногда закрывал глаза на некоторые их странности, терпел их непонятное поведение – а на такое не каждый способен. Майк видел странные белые линии на бёдрах Уилла, но он лишь молча их целовал. Уиллу же наверняка не надо лишний раз сыпать соль на раны, верно? Майку нужно было быть просто понимающим. Ночами Оди до поздна не спала, а потому утром первые пару часов ходила разбитая и молчаливая. Её Майк тоже не трогал – по утрам многие выглядят неважно, а попытки заговорить о бессоннице могли разворошить её воспоминания о прошлом, а кому это надо? Риск попасться на горячем был всегда, и нередко Майк сам подводил всё к этой грани. Они собирались всей семьёй в доме Байерсов на Рождество или День Благодарения, и Майк физически ощущал голодный взгляд Уилла. Ночью он оставлял уснувшую Оди, пробирался в соседнюю спальню и, конечно же, находил там не спящего Уилла. Он закрывал ему ладонью рот и брал на боку, медленно, заставляя Уилла всхлипывать и умолять. По дому всегда кто-то ходил, то спускался, то удалялся в туалет, и Майк двигался быстрее, когда шаги слышались прямо у двери Уилла. К утру Майк возвращался к Оди, и та сонно мычала, отворачиваясь. Словно чувствуя отвращение. Майку нравилось целовать Оди у всех на глазах, будь то застолья, вечеринки или просто посиделки. Она улыбалась в такие поцелуи, наклоняла голову и обнимала Майка за шею, пока Уилл отводил затравленный взгляд в сторону. Майк знал – в эти моменты Оди красовалась, показывала брату, кого в итоге выбрал Майк. А Уилл мстил ей широкими воротниками кофт и футболок, которые не скрывали яркие засосы и укусы. Конечно же, на любой вопрос об этом, Уилл отвечал что-то несуразное и глупое. Майку нравилось, как Уилл был жаден до его признания. Временами, вдалбливая Уилла в кровать, Майк представлял там Оди – слабую, разбитую, отдающуюся ему без остатка, кричащую во всё горло от восторга. А иногда, выцеловывая кожу Оди и медленно входя в неё под тяжестью упирающихся в поясницу ног, Майк представлял, что это смелый Уилл, играющий в такого решительного и уверенного, заставляющий Майка делать то, что он так хочет. Но в основном Майк был полностью удовлетворён своей жизнью. “Ты кого-нибудь из них хоть любишь?” — спросил как-то раз Лукас, когда они пили пиво перед теликом. Макс забрала Оди на очередной девичник, и Лукаса выставили из дома. Интересно, говорила ли когда-нибудь Оди о своих подозрениях касательно возможной связи брата и парня? “Это имеет значение?” — лениво уточнил Майк и сделал ещё один глоток пенного. Оно приятно булькало на языке и отдавало пшеничным вкусом в горло. “Не знаю” — Лукас сосредоточено смотрел на экран, — “правда не знаю, бро. Но ты не сможешь вечно так прыгать.” Майк повернул голову и улыбнулся. “Спорим?” Лукас поставил двадцатку. Майк – тридцатку. Любил ли он Уилла или Оди? Ну, ему они нравились. У каждого свой характер, свои мысли, терзания. Ему определённо было приятно спать и с Уиллом, и с Оди, это да. А ещё было интересно за ними наблюдать. Но любить? Майк не говорил этого, не потому, что он якобы иначе выражал чувства. Он просто сохранил в сердце единственный принцип — друзья не лгут. Он помнил, что когда-то слышал фразу от отца, и сегодняшний Майк этой фразе верил абсолютно. “В любых отношениях кто-то любит, а кто-то любовь принимает.” И чтобы в отношениях Майка был баланс, он сделал так, чтобы любви, как положено в классике кино, было достаточно – он принял её в двойной дозе. И сколько бы Оди не притворялась сильной, независимой и свободной – она не сможет уйти от Майка, и всегда будет возвращаться к нему в постель, гладить его кудри и шептать о чувствах. Сколько бы Уилл не играл в жертву, строя свои оленьи глазки, – он не отпустит Майка, и всегда будет затягивать его обратно в квартиру, тыкаясь нуждающимся поцелуем в губы, посвящая картину за картиной монстру, который оказался гораздо страшнее Изнанки. Однажды Майк выпьет их до дна – это наверняка. Ну, а пока ему нужно было успеть насытиться тем, что у дорогих Байерсов для него было. Маленький Майк, ищущий друга по ночному Хоукинсу или встречающий незнакомую девочку в лесу, конечно, был бы ужасно раздосадован тем, в кого он вырос. Но это до той поры, пока он не попробовал бы языком солёную кожу Уилла и не ощутил бы на себе давление пышных бёдер Оди. Ради этого Майк был готов стать мудаком. А маленький Майк пусть идёт в жопу. Потому что это его вина, что он нашёл эту моральную дилемму на свою голову.