Секреты волшебников

Ужин в Большом зале всегда был шумным. Седрик Диггори сидел за столом Пуффендуя, механически перебирая вилкой картофельное пюре. Его глаза, обычно тёплые и ясные, были прикованы к дальнему столу Гриффиндора. Ты сидела рядом с Гарри Поттером. Ты смеялась. Голова была слегка наклонена к нему, рыжие волосы — твои проклятые, прекрасные рыжие волосы — касались его плеча. Поттер что-то говорил, ты улыбалась в ответ, и этот простой, солнечный жест пронзил Седрика острее, чем любое заклинание. Он знал, что между вами ничего нет. Ты была его однокурсницей, вы вместе готовились к Зельеванию, ты однажды одолжила ему конспект по Трансфигурации. Ты была просто… рядом. Всегда рядом. Как воздух. Как свет из окна в гостиной Пуффендуя. Он привык к твоему присутствию, к твоему тихому «привет» по утрам, к тому, как ты закусывала нижнюю губу, когда решала сложную руну. Но теперь ты смеялась с ним. С Поттером. Со «Спасителем волшебного мира», с тем, на кого смотрят все. И в груди Седрика, всегда такой уравновешенной и твёрдой, что-то съёжилось, потемнело и зашевелилось, как живое. — Седрик, ты в порядке? — Чжоу коснулась его руки. — Ты весь бледный. — Всё хорошо, — он заставил себя улыбнуться. Улыбка получилась кривой, натянутой. — Просто устал. Он встал и вышел из Зала, не оглядываясь. Его шаги гулко отдавались в каменных коридорах. Он шёл, не видя пути, пока не оказался у тренировочного поля для квиддича. Ночь была холодной, ветер с озера резал лицо. Он схватил свою метлу, вскочил на неё и взмыл вверх, в чёрное, беззвёздное небо. Скорость заглушала мысли. Холод выжигал изнутри эту новую, странную горечь. Он делал виражи, пике, поднимался так высоко, что уши закладывало. Но образ не уходил: твоя улыбка. Направленная не на него. Она с ним смеялась. Почему? Что он сказал? Что в нём есть такого, чего нет во мне? Седрик всегда знал себя. Он был хорошим сыном, хорошим учеником, хорошим капитаном. Он выигрывал, потому что играл честно и усердно работал. Он нравился людям, потому что был добр и справедлив. И он нравился тебе. Он был в этом уверен. Ты смотрела на него так, как не смотрела на других — не как на героя, а как на человека. Это был его тихий, личный выигрыш, дороже любого кубка. А теперь Поттер. Всегда Поттер. Со своим шрамом, своей судьбой, своим проклятым обаянием неудачника, которого все жалеют и обожают одновременно. Седрик резко развернул метлу и полетел к замку. Он приземлился у самых дверей, дыхание сбилось, пальцы замёрзли, но внутри всё горело. Он знал, где тебя найти. В библиотеке, в дальнем углу у окна, где ты любила сидеть. И он угадал. Ты сидела одна, склонившись над толстым томом. Свеча освещала твой профиль, твои ресницы, отбрасывая тени на щёки. Ты была так красива в этой тишине, что у него перехватило дыхание. Он подошёл, и его тень упала на страницу. Ты вздрогнула, подняла голову. Увидев его, улыбнулась — той самой, настоящей, тёплой улыбкой, которая принадлежала только ему. — Седрик! Привет. Что случилось? Ты выглядишь… — ты замолчала, изучая его лицо. — Ты в порядке? Он не ответил. Он просто смотрел на тебя, и всё, что копилось за ужином, во время полёта, вырвалось наруху тихим, срывающимся вопросом: — Тебе с ним весело? Ты моргнула, не понимая. — С кем? — С Поттером. — Имя прозвучало резко, как плевок. — Я видел. За ужином. Ты смеялась. Ты откинулась на спинку стула, твоё лицо стало осторожным. — Мы просто разговаривали о домашнем задании по Защите. Профессор Люпин дал нам… — Не надо, — он перебил тебя, и его голос, всегда такой мягкий, теперь был твёрдым и чужим. — Я не о домашнем задании. Я о… о том, как ты на него смотришь. Ты молчала. В библиотеке было тихо. Ты смотрела на него, и в твоих глазах он читал не гнев, а… жалость? Растерянность? Это было невыносимо. — Седрик, — ты сказала тихо, вставая. — Гарри просто друг. Ты знаешь это. — Знаю ли? — он усмехнулся, и это прозвучало горько. — После Турнира… все будут смотреть только на него. На «единственного, кто выжил». И ты тоже. Ты уже смотришь. Это была неправда. Гнусная, уродливая неправда. Но он не мог остановиться. Ревность, эта тёмная, незнакомая тварь внутри, диктовала ему слова. — Я не… — ты начала, но он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до минимума. — Что я должен сделать? — прошептал он, и в его голосе вдруг прорвалась вся накопившаяся боль. — Выиграть ещё один турнир? Спасти ещё кого-нибудь? Стать ещё более «образцовым», чтобы ты наконец увидела меня, а не его тень? Твои глаза расширились. Ты увидела его — по-настоящему. Не капитана команды, не префекта, не «хорошего парня». А человека, который боится. Который мучительно, до дрожи в руках, боится потерять то единственное, что для него важно без всяких титулов. — Седрик, — ты сказала его имя так мягко, что что-то внутри него дрогнуло. Ты подняла руку и коснулась его щеки. Его кожа под твоими пальцами была холодной, но твоё прикосновение обожгло. — Я всегда вижу тебя. Только тебя. Он зажмурился, вдыхая твои слова, как утопающий — глоток воздуха. — А сегодня… — он не закончил. — Сегодня я смеялась над его шуткой про Снейпа, — ты сказала, и твой палец медленно провёл по его скуле. — Но думала о том, как вчера ты объяснял мне квиддичную тактику. Твои глаза горели. Это было в тысячу раз интереснее. Тьма внутри него затрепетала и начала отступать. Стыд пришёл на её место — острый, жгучий. — Прости, — выдохнул он, прижимаясь щекой к твоей ладони. — Я не знаю, что на меня нашло. Это было… недостойно. — Это было человечно, — поправила ты тихо. — И… даже немного лестно. Он открыл глаза. Ты улыбалась — не той солнечной улыбкой, что Поттеру, а другой. Тайной, тёплой, только для него. — Знаешь, — ты сказала, обводя контур его губ пальцем, — Гарри Поттер никогда не мог бы сделать то, что сделал ты сейчас. — Что? — прошептал Седрик, уже почти не помня, кто такой Поттер. — Прийти сюда. Показать свою слабость. Попросить… гарантий. — Ты встала на цыпочки и прошептала ему прямо в губы: — Ему не хватило бы смелости быть уязвимым. А у тебя — хватило. И прежде чем он успел что-то ответить, ты поцеловала его. Нежно, но уверенно. Это был поцелуй не утешения, а утверждения. Заявления прав. Когда вы оторвались, мир снова встал на свои места. Тьма в коридорах была просто тьмой, а не воплощением его страхов. Библиотека была просто библиотекой. — Больше не ревнуй к призракам, — сказала ты, взяв его за руку. Твои пальцы сплелись с его. — У них нет шансов против оригинала. Он смотрел на ваши соединённые руки, потом на твоё лицо. Ревность ушла, оставив после себя странную, новую уверенность. Не уверенность победителя. Уверенность того, кого выбрали. Не за достижения, а вопреки всем его недостаткам. — Идём, — сказал он, и голос его снова стал твёрдым, но в нём уже не было той надломленности. — Проводишь меня до гостиной? А то, знаешь… в темноте можно и заблудиться. Ты усмехнулась, поняв шутку. Но вместо того чтобы повернуть к выходу, ты потянула его за собой вглубь библиотеки, к самому дальнему ряду стеллажей, где царила кромешная тьма и пахло старым пергаментом и тишиной. — Подожди, — прошептала ты, когда вы оказались в узком проходе между полками, заваленных фолиантами. — Я хочу кое-что доказать. И прежде чем он понял, что происходит, ты прижала его к резному деревянному стеллажу, встав между его расставленных ног. Твои руки скользнули под его свитер, коснулись горячей кожи живота. — Ты… — он начал, но ты закрыла его рот своим. Этот поцелуй был уже другим — не тёплым и утешительным, а жадным, требовательным. В нём была вся твоя ответная боль, всё понимание, вся та ярость, что он осмелился сомневаться. Ты кусала его губы, а он отвечал тем же, его руки впились в твои бёдра, прижимая к себе так, что кости трещали. — Здесь… могут увидеть, — выдохнул он, отрываясь, но его пальцы уже расстёгивали пуговицы на твоей блузке. — Пусть, — прошептала ты, срывая с него свитер. — Пусть все видят. Пусть Поттер видит. Пусть весь мир видит. Одежда падала на каменный пол бесшумными грудами. В темноте ты была лишь бледным силуэтом, но он видел каждую линию твоего тела так ясно, будто оно светилось. Его ладони скользнули по твоим бокам, задержались на рёбрах, нашли грудь. Ты закинула голову, когда его пальцы сжали твои сосок, и тихий стон застрял у тебя в горле. Он опустился на колени прямо на холодный камень. Его губы коснулись твоего живота, провели влажную дорожку ниже, к краю твоих трусиков. Ты вцепилась пальцами в его волосы, когда он снял их с тебя одним движением. — Седрик… — простонала ты, и в твоём голосе была не просьба, а приказ. Он подчинился. Его язык нашёл тебя — горячую, влажную, уже готовую. Он пил тебя, как умирающий от жажды, а ты стояла, опершись спиной о полку, и смотрела в темноту над его головой, чувствуя, как мир сужается до этого узкого прохода, до его губ на тебе, до нарастающего огня внизу живота. — Я… не могу… — ты задыхалась, твои бёдра начали дрожать. Он поднялся, прежде чем ты достигла края. Его глаза в полумраке горели тёмным, почти чёрным огнём. — Ты моя, — прошептал он, и это не было вопросом. Это был факт, высеченный в камне. Он развернул тебя, пригнул к тому же стеллажу. Ты почувствовала его напряжённое, твёрдое тепло у своей спины. Его рука обвила твою талию, другая раздвинула твои бёдра. — Скажи, — потребовал он, и его губы коснулись твоего уха. — Скажи, чья ты. — Твоя, — выдохнула ты, и в этот момент он вошёл в тебя. Это было не медленное, нежное соединение. Это было завоевание. Утверждение. Он заполнил тебя сразу, до конца, и ты вскрикнула — не от боли, а от шока, от этой абсолютной полноты. Он замер на секунду, прижимаясь к тебе всей грудью, его дыхание было горячим на твоей шее. — Ещё раз, — приказал он. — Твоя, — прошептала ты, и он начал двигаться. Ритм был жёстким, неумолимым. Каждый толчок вбивал тебя в полки, книги дребезжали на них, угрожая обрушиться. Но ему было всё равно. Ей было всё равно. Мир состоял только из этого: из звука их тяжёлого дыхания, из хлопков кожи о кожу, из жара, который поднимался между ними, как печь. Он одной рукой держал тебя за талию, а другой дотянулся до твоего рта, вложил тебе в рот два пальца. — Попробуй, — прошептал он хрипло. — Попробуй, какая ты на вкус. Вместе со мной. Ты послушно облизала свои собственные соки с его пальцев, и этот порочный, интимный жест заставил его стонать. Его движения стали ещё резче, ещё глубже. Ты чувствовала, как нарастает волна, больше, сильнее, чем когда-либо. — Я не выдержу… — ты застонала, но он уже не слушал. Он знал твоё тело лучше, чем ты сама. Его пальцы нашли ту точку, о которой ты почти забыла в этом хаосе, и начали работать — быстро, точно. И этого оказалось достаточно. Ты кончила с тихим, сорвавшимся криком, вцепившись в полку так, что ногти впились в дерево. Спазмы твоего тела сжали его, и он последовал за тобой через мгновение, уткнувшись лицом в твою шею, с тихим, прерывистым рыком, в котором было больше боли, чем удовольствия. Вы стояли так несколько минут, тяжело дыша, прижимаясь друг к другу в темноте. Потом он осторожно вышел из тебя, развернул тебя к себе и прижал к груди. Его сердце билось так же часто, как твоё. — Прости, — прошептал он наконец, целуя твои волосы. — Я… я не должен был так… — Должен, — перебила ты, прижимаясь к нему сильнее. — Иногда ты должен. Он вздохнул, и этот вздох, казалось, вынес из него последние остатки той чёрной ревности. Он наклонился, поднял с пола твою блузку, осторожно накинул её тебе на плечи. — Всё ещё проводишь меня до гостиной? — спросил он, и в его голосе снова появились знакомые тёплые нотки. Ты кивнула, позволяя ему застегнуть пуговицы на твоей блузке своими большими, неуклюжими пальцами. — Идём, — сказала ты, беря его за руку. Вы вышли из библиотеки, из темноты — в свет коридоров, в обычный мир. Но между вами теперь висела невидимая нить, прочнее любого заклятия. Она была сплетена из тьмы, из ревности, из грубого секса в пыльном углу. И она была крепче любой солнечной улыбки. Седрик шёл, держа твою руку, и впервые за весь вечер его лицо было полностью спокойным. Он больше не смотрел на стол Гриффиндора. У него было всё, что нужно, здесь, рядом. А где-то вдалеке, в Большом зале, Гарри Поттер доедал свой пудинг, не подозревая, что стал на одну ночь причиной бури в душе человека, которого все считали неуязвимым. И что эта буря, в конце концов, привела к тихой гавани, надёжнее любой славы. А ещё — к тёмному, пыльному углу в библиотеке, где два тела нашли способ говорить без слов, на языке, понятном только им.