Секреты волшебников

Святочный бал — это всегда слишком. Слишком много свечей, парящих под зачарованным потолком, слишком много омелы, свисающей с каждой арки, слишком много людей в шелках и бархате, которые делают вид, что им весело. Музыка течет густой волной, смешивается с голосами, смехом, звоном бокалов — и все это давит на виски, оседает под веками тяжелой пыльцой. Ты стоишь у колонны, обтянутой серебряным шитьем. Сжимаешь в пальцах бокал с тыквенным соком — единственное, что не обжигает горло. Красный бархат платья тяжело лежит на бедрах, глубокий вырез открывает ключицы, каблуки впиваются в каменный пол. Ты считаешь минуты до того момента, когда можно будет сбежать. — Ты так напряжена, будто ждешь, что потолок рухнет, — голос раздается из-за плеча — низкий, ленивый, с хрипотцой. Ты оборачиваешься. Теодор Нотт. Он стоит, прислонившись к колонне, руки в карманах мантии. Черный бархат — глубокий, почти не отражающий свет. Серебряная вышивка на воротнике вспыхивает, когда он поворачивает голову. Воротник сидит идеально. Всегда сидит идеально. — Я не напряжена. — Врешь, — уголок его рта дергается — не улыбка, не усмешка, просто движение, которое ты замечаешь только потому, что смотришь слишком долго. Он смотрит в ответ. Янтарные глаза, в которых никогда ничего не прочесть, — сейчас скользят по твоему лицу, по шее, по вырезу платья. Медленно. Изучающе. — Красный тебе идет, — пауза. Его взгляд задерживается на ключицах. — Хотя это похоже на попытку суицида. — Что? — Ты вообще видела, сколько здесь голодных взглядов? Ты смотришь на него. Он смотрит в ответ. В зале тысяча свечей, но его зрачки даже не сужаются. — Ты себя имеешь в виду? — Я никогда не нападаю без предупреждения, — голос тихий, почти доверительный. — Это сейчас было предупреждение? Он наклоняется ближе. Между вами — ладонь, не больше. Пахнет дорогим одеколоном, деревом, табаком и гвоздикой. Горьковато, терпко, глубоко. — Это было приглашение, — нагловатая улыбка украшает его лицо, взгляд хитрый. Теодор Нотт не танцует. Никогда. Обычно он стоит у стены, наблюдает, делает редкие замечания вполголоса — от которых Пэнси закатывает глаза, а Блейз усмехается в кулак. Его не интересуют девушки в пышных платьях, медленные вальсы, традиции. Он вообще редко чем интересуется. Кроме тебя. Ты не знаешь, когда это началось. Может быть, в прошлом месяце, когда вы остались вдвоем в гостиной — он читал, ты писала эссе, и молчание было таким естественным, что никто не захотел его нарушать. Может быть, раньше. Может быть, всегда. Он никогда не приближался. Но и не отводил взгляд. Сейчас он протягивает руку. — Пошли отсюда. Не спрашивает. Констатирует. — Бал только начался. — И через час здесь будет не протолкнуться. МакГонагалл запретит выходы на террасу, Филч начнет рыскать по коридорам, и единственным местом, где можно спрятаться, окажется Выручай-комната. В которой уже сейчас, я уверен, прячется три пары. Он говорит это ровно, без тени улыбки. Но в уголках губ дрожит что-то — ты почти слышишь, как он дразнит тебя. — А ты хочешь спрятаться? — Я хочу, чтобы никто не смотрел на тебя в этом платье. Пауза. Ты чувствуешь, как краска ползет от ключиц к щекам — впервые за весь вечер. — Самовлюбленный… — Я не сказал, что хочу смотреть сам. Я сказал — никто. Он берет твой бокал, ставит на подоконник. Золотой ободок звякает о камень. Протягивает руку снова. — Идем.

***

Коридоры Хогвартса в святочную ночь — это другой мир. Здесь нет свечей, парящих под потолком, нет музыки, нет сотен голосов. Только тишина — густая, плотная, нарушаемая лишь шорохом мантий по каменному полу и его дыханием за спиной. Факелы горят тускло, почти нехотя, отбрасывая длинные тени на спящие портреты. Он идет впереди. Не оглядывается. Но ты чувствуешь, что он знает — ты здесь. Северное крыло. Здесь холоднее — дыхание начинает заметно белеть в воздухе. Звезды видны в высокие, не зашторенные окна — далекие, острые, белые. — Ты знаешь, куда мы идем? — Нет. Он не оборачивается. — Нотт. Он замирает. Медленно — очень медленно — поворачивает голову. Свет факела ложится на скулу, подчеркивает тень под глазом. — Тео. Пауза. — Если мы сейчас куда-то идем, то не под фамилией. Попробуй еще раз. — Тео. Уголки его губ дрогнули. Не усмешка, не кривая ухмылка, которой он встречает шутки Блейза. Тихая, почти неуверенная улыбка.

***

Пустой класс. Старая астрономическая лаборатория, которую давно не используют — с тех пор, как купили новые телескопы и перенесли занятия в башню. Здесь пахнет пылью, старым деревом и чем-то металлическим. На стенах — карты звездного неба, выцветшие, в мелких трещинах. Созвездия тянутся от пола до потолка, переплетаются линиями, названия полустерты. Окно во всю стену. Святочная иллюминация отсюда видна как на ладони — огни Хогвартса рассыпаны по снегу, башни уходят в черное небо, далекие силуэты сов на крыше. Снег падает медленно, крупными хлопьями, оседает на стекле и тает. — Красиво, — шепчешь ты. — Да. Он не смотрит в окно. Он смотрит на тебя. Поцелуй — медленный. Тео целует так, будто у него есть время. Будто он никуда не спешит и тебе не позволит. Губы мягкие, теплые. Пахнут глинтвейном, хотя ты не видела, чтобы он пил. Одна рука ложится на талию — чуть выше бедра, пальцы вжимаются в красный бархат. Вторая — на затылок, пальцы перебирают волосы, путаются в прядях. Он дышит ровно. Но ты чувствуешь, как бьется его пульс под твоими пальцами, лежащими на его груди. — Твое платье, — шепчет он в губы. — Что? — Оно красное. — Ты уже говорил. — Я не договорил, — он отстраняется на миллиметр. Смотрит в глаза. — Красный — цвет опасности. Предупреждения. Стоп-сигнала. — И? — И я никогда не умел останавливаться. Он разворачивает тебя спиной. Медленно. Плавно. Руки ложатся на плечи, скользят вниз, к корсету платья. Пальцы — длинные, холодные, чуть дрожащие — нащупывают крючки. Ты слышишь его дыхание у своего затылка. Он возится с застежками дольше, чем должен. Ты чувствуешь, как напряжены его пальцы, как он злится на себя, как выдыхает сквозь зубы — раздраженно, сбито. — Не получается? — Помолчи. — Могу помочь. — Не надо. Я справлюсь. Он справляется. Крючок за крючком, медленно, будто вскрывает замок, к которому долго подбирал ключ. Красная ткань расходится, открывая спину. Лопатки. Позвоночник. Каждый позвонок, каждая родинка, каждая линия, которую он видит впервые. Он замирает. Тишина. Только его дыхание — частое, горячее, у твоей шеи. — Ты без… — Белье не предусмотрено фасоном. Пауза. Длинная. Тягучая. Ты чувствуешь, как его пальцы сжимаются на ткани платья. — Ты меня убьешь, — шепот. Губы на плечах. Он целует каждый позвонок, каждую родинку, каждую линию, которую успевает разглядеть в тусклом свете звездных карт. Губы горячие — кожа холодная. Контраст оставляет мурашки. Ты опираешься руками о подоконник. Камень холодный, почти ледяной. За стеклом — снег, падающий бесконечными хлопьями. В отражении темного стекла — ты и он за твоей спиной. Платье падает на пол красным облаком. Ты стоишь перед ним в одних туфлях и чулках. Красные ленты чулок впиваются в бедра. В отражении стекла видно, как он смотрит на тебя. — Самая красивая. Шепот в лопатку. — На всем балу. Во всем замке. Пальцы касаются груди. Обводят сосок — медленно, дразняще. Круг за кругом, пока он не твердеет под подушечками пальцев. Потом второй. Потом снова первый. Ты выдыхаешь. Он чувствует дрожь — и прижимается к спине. Грудью, животом, бедрами. — Холодно? — Нет. — Врешь. Сейчас согрею, — губы целуют и посасывают мочку твоего уха. Он раздевается не торопясь. Не для того, чтобы помучить тебя — хотя и это тоже. Просто он не терпит суеты. Каждое движение выверено, каждая секунда — на вес золота. Мантия летит на стул. Черный бархат оседает тяжелой грудой. Рубашка — пуговица за пуговицей. Ты смотришь, как открывается его грудь. Гладкая, бледная, без единого шрама. Брюки падают на пол. Остается только тонкий черный шелк — и то, что под ним уже не скрыть. Ткань натянута, влажная. Он не смущается. Смотрит в упор. В глазах — темнота. — Нравится? Голос низкий, с хрипотцой. — Не зазнавайся. — Поздно. Подоконник — широкий, холодный, мраморный. Он укладывает тебя на спину. Камень впивается в лопатки, но ты не чувствушь холода — его тело сверху, горячее, почти обжигающее. Его губы на твоих губах. Его пальцы между ног. Касается легко. Почти невесомо. Водит по складкам — изучает, запоминает. Собирает влагу кончиками пальцев, размазывает по клитору, нажимает — легко, дразняще. Ты выгибаешься и он входит пальцами. Медленно. Глубоко. Один, потом два. Ты чувствуешь каждую фалангу, каждый сгиб, каждое движение. Он сгибает их внутри — нажимает туда, откуда у тебя темнеет в глазах. — Ты уже мокрая, — шепот в губы. — А я даже не начал. — Ты начал час назад. — Это была прелюдия. — К чему? Он отвечает поцелуем. Глубоким, вынимающим воздух из легких. Язык проникает в такт пальцам — ритмично, глубоко, на грани. Ты стонешь в его рот. — Тише, малышка, — шепот. Но пальцы двигаются быстрее. — Мы не одни в замке. — Сами виноваты. — Хочешь вернуться? — Нет. — Тогда терпи. Он не дает терпеть. Он вбивает пальцы в тебя — ритмично, глубоко, попадая в каждую точку, которую ты не умеешь называть, но которая заставляет тебя скулить. Большой палец находит клитор, давит, кружит. Ты ловишь ртом воздух. Он смотрит на твое лицо. Не отрываясь. Ловит каждую гримасу, каждый вздох, каждую дрожь. — Еще. Выдох. — Что еще? — Тебя. Он надевает презерватив. Медленно. Глядя в глаза. Ты никогда не думала, что этот процесс может быть эротичным. Но у Теодора Нотта получается даже из этого сделать признание. Пальцы обхватывают член, раскатывают латекс по длине, и он не отводит взгляд ни на секунду. Он прижимает тебя к подоконнику и входит сзади. Медленно. Невыносимо медленно. Каждый миллиметр — отдельный вздох, отдельный стон, отдельная вечность. Ты чувствуешь, как растягиваешься, принимаешь, наполняешься. Головка входит, потом ствол, потом он замирает, когда входит до конца. Кадык дергается. Глаза закрыты. — Боже. Выдох. — Ты же не веришь в бога. — Я врал. Он двигается. Не быстро. Не жадно. Глубокие, плавные толчки, каждый до упора. Он смотрит в глаза — не отрываясь, не моргая. Пальцы сжимают бедра, талию, грудь. Он изучает. Запоминает. Ритм ровный, как маятник. — Чувствуешь? — Чувствую. Он ускоряется. Ритм сбивается. Толчки становятся глубже, резче. Он опирается на локти, нависает, его волосы падают на лоб, дыхание рвется. Ты царапаешь его спину. Ногти оставляют белые полосы, которые тут же наливаются красным. Он стонет — глухо, сдавленно, в твою шею. Ты впиваешься сильнее. Он двигается быстрее. Толчки — глубже, сильнее, отдаются внизу живота горячей волной. Ты чувствуешь, как внутри нарастает жар — тугой, невыносимый, требующий выхода. — Давай же, кончи для меня. — И ты со мной. Он кивает. Ускоряется еще. Толчок, еще, еще — и ты взрываешься. Стон — громкий, открытый. Ты не пытаешься его сдержать. Он ловит его губами, целует, пока ты кончаешь, чувствуя, как пульсирует внутри. Он кончает следом. Глубоко, сильно, уткнувшись лицом в твою шею. Ты чувствуешь, как дергается член внутри, как горячая волна заливает презерватив. Его дыхание — рваное, частое, на твоей коже.

***

Камень под спиной уже не холодный — нагрелся от ваших тел. За окном все так же падает снег. Крупные хлопья, медленные, бесконечные. Он накрыл вас своей мантией. Черный бархат тяжелый, мягкий, пахнет деревом, табаком, гвоздикой — и теперь еще сексом, потом, тобой. Ты лежишь головой у него на груди, слушаешь, как успокаивается сердцебиение. Его пальцы гладят твою руку. От плеча до запястья, снова и снова. Большой палец чертит круги на внутренней стороне локтя. — Зачем ты увел меня с бала? Голос тихий. Почти сонный. Молчание. Долгое. — Я не умею танцевать. Ты поднимаешь голову, смотришь на него. — Моя мать учила меня латыни, протоколу, стрельбе из арбалета. Танцы не входили в программу. В его голосе нет горечи. Просто констатация. — А здесь ты умеешь. — Здесь я не танцую. Пауза. — Здесь я делаю то, что получается. — Что именно? Он поворачивает голову. Смотрит в упор. — Быть с тобой.

***

Утро. Половина шестого. За окном все еще темно, снег не перестал. Замок просыпается медленно — где-то далеко гремят ведрами домовики, скрипят двери, шаркают ноги. Он спит. Голова на твоем плече, волосы растрепаны, упали на лоб. Лицо разгладилось — исчезла обычная настороженность, исчез контроль, исчезла та неуловимая складка между бровей, с которой он смотрит на мир. Во сне он выглядит младше. Ты гладишь его волосы. Мягкие, темные. Пальцы скользят от виска к затылку, перебирают пряди. Он шевелится. Не открывая глаз, находит твою руку, переплетает пальцы. — Не уходи. — Я здесь. — Обещаешь? Ты смотришь на звездную карту у него за спиной. На далекие созвездия, которые видели сотни таких ночей — и увидят еще сотни. На полустертые названия, на выцветшие линии, на древний пергамент, помнящий чужие обещания. — Обещаю. Он улыбается во сне.

***

В Большом зале за завтраком пахнет корицей и маслом. Свечи парят ниже обычного, догорают. Кто-то еще в бальных мантиях, кто-то уже переоделся в школьную форму. Голоса сонные, приглушенные. Пэнси сверлит тебя взглядом через три тарелки с омлетом. — Где ты была? — В библиотеке. — Врешь. — Ешь омлет. — Твое платье висит в гостиной. Ты сама не ночевала в спальне. И на шее у тебя… — Пэнси. — Что? — Ешь омлет. Она фыркает, отворачивается. Но в глазах — понимание, смешанное с любопытством. Она ничего не скажет. Не сегодня. Тео сидит через три стула. Черный кофе в тонкой фарфоровой чашке. «Ежедневный пророк» развернут на третьей полосе. Он не смотрит в твою сторону. Никто не видит, как под столом его пальцы находят твои. Никто не видит, как он гладит большим пальцем твое запястье — туда, где бьется пульс. Никто не видит, как ты тихо улыбаешься в чашку с тыквенным соком. Но ты чувствуешь. И он знает.