Секреты волшебников

Ты появилась на Слизерине в конце октября. Не с начала года, не после каникул — просто в один день вошла в Большой зал, и скамьи дрогнули от шепота. Перевелась. Откуда-то с севера, из Дурмстранга, но молчат, а ты не объясняешь. Пятый курс, почти шестой — странное время, чтобы вливаться. Слишком поздно для знакомств, слишком рано для одиночества. В первый же день ты села в конец, достала перо и ни разу не подняла глаз. Блейз Забини заметил тебя сразу. Не потому, что ты была громкой. Наоборот. Ты двигалась так тихо, что мантия не шуршала. Говорила так редко, что голос казался чужим. Но когда Снейп вызвал тебя к доске и ты заварила Оборотное за десять минут — без ошибок, без лишних движений, — Блейз отложил перо и посмотрел внимательнее.

***

Первые недели были тяжелыми. Ты не знала коридоров, путалась в лестницах, опаздывала на трансфигурацию. Слизеринцы не били, но и не помогали — смотрели сквозь, как на мебель. Ты не жаловалась. Просто шла дальше. Блейз появился на третьей неделе. Ты стояла в тупике — какой-то старый коридор, портрет спит, лестница ушла в стену. До зельеварения десять минут, ты считала про себя секунды. — Налево, потом два пролета вниз, — раздалось за спиной. Ты обернулась. Он стоял, прислонившись к стене, и листал учебник — даже не смотрел в твою сторону. — Что? — К Снейпу. Налево, два пролета, потом направо до конца. Не опаздывай. И ушел. Ты не сказала спасибо. Но пришла вовремя.

***

С тех пор это стало ритмом. Ты терялась — он появлялся. Не предлагая дружбу, не заговаривая лишнего. Просто возникал рядом, бросал фразу — «поворот здесь», «сегодня Снейп в плохом настроении, не высовывайся», «Нотт занял твое место, садись слева» — и исчезал. Ты никогда не просила. Он никогда не объяснял. Однажды ты задержалась в библиотеке до закрытия. Филч уже гремел ключами, когда ты поняла, что не помнишь пароль от гостиной. Стояла у входа, сжимая лямку сумки, и ненавидела себя за эту беспомощность. — Гадючий хвост, — тихо. Блейз стоял за твоей спиной. Темный силуэт на темной лестнице. — Что? — Пароль. До конца месяца. Он шагнул вперед, встал у портрета. Свет упал на его лицо — усталое, с тенями под глазами. — Ты могла бы просто спросить. Не обязательно ждать, пока все уйдут. Ты посмотрела на него. Он не отводил взгляд. — Спасибо, — сказала ты. Впервые. Он кивнул один раз и ушел в гостиную первым.

***

Так прошло полтора месяца. Ты перестала теряться в коридорах. Перестала опаздывать. Перестала быть чужой — почти. Но привычка искать его взгляд в Большом зале осталась. И привычка находить. Блейз помогал, но никогда не приближался. Пока не наступила та вечеринка.

***

Выручай-комната сегодня пахнет деревом и старой пылью, которую никто не вытирал, но поверх этого — густой, сладкий дым. Кто-то притащил сигары, кто-то разлил огневиски, и теперь липкие круги темнеют на полу между подушек. Музыка течет из старого патефона в углу — низко, горлово, так что вибрация уходит в ковер. Ты сидишь на подоконнике. Нога поджата под себя, вторая свисает вниз. Окно приоткрыто на палец, ноябрьский воздух тонкой струйкой тянет внутрь, мешается с табачным дымом. В руке — сигара. Землистая, терпкая, горькая. Ты делаешь затяжку и смотришь в окно. На стекле твое отражение — бледное, размытое. Ты его почти не узнаешь. Блейз Забини появляется без звука. Он вообще умеет двигаться так, будто воздух сам расступается перед ним. Он останавливается прямо напротив. — Ты совсем обнаглела. Голос ровный. Почти скучающий. Но глаза скользят по твоим пальцам, сжимающим сигару, по дыму, который тянется вверх, по твоим губам, когда ты медленно выдыхаешь. Ты не отвечаешь. Смотришь на него в упор. Блейз усмехается уголком рта и садится рядом. Подоконник узкий. Ваши бедра почти соприкасаются через ткань мантий. — В компании еще не состоишь, — говорит он, не глядя, — а уже тянешь запрещенку. Ты снова затягиваешься. Глубоко, так, что дым заполняет легкие целиком. Медленно выпускаешь — мимо него, в открытую щель окна. — А ты будешь докладывать? Он не отвечает сразу. Смотрит, как дым вьется в холодном воздухе, тает, исчезает. — Я буду торговать. Протягивает руку. Ладонь раскрытая, пальцы длинные, никаких колец. Ты смотришь на его руку, потом в лицо. — А платить чем? Он улыбается — одними глазами. — Есть варианты. Ты отдаешь ему сигару. Просто кладешь в раскрытую ладонь. Кончики пальцев касаются его кожи — на секунду, сухую, теплую. Блейз подносит сигару к губам. Затягивается. Плохо. Сразу выпускает, как новичок. Дым выходит слишком быстро, слишком белесо. Он моргает — едва заметно, — но вида не подает. Возвращает сигару тебе, касаясь пальцев дольше, чем нужно. — Дурмстранг, — говорит он. Не вопрос — утверждение. — Там таким не балуются. Ты молчишь. — Откуда ты вообще взялась? — Ниоткуда. — Так не бывает. Тушишь сигару о подоконник. Прижимаешь пальцем, чувствуя тепло. Оставляешь ее там, темный окурок на сером камне. — Бывает, если не смотреть. Он смотрит.

***

В комнате шум. Кто-то разбил бокал, Пэнси визгливо смеется, Тео спорит с Драко о чем-то дурацком. А здесь, на подоконнике, тишина плотная, как вата. Блейз смотрит на твой профиль. Ты чувствуешь это кожей. — Хочешь в компанию? — тихо. Ты поворачиваешь голову. Он близко. Слишком. Света из окна хватает, чтобы разглядеть линию скулы, тень под нижней губой, одну прядь волос, упавшую на лоб. Пахнет дорогим одеколоном — сандал, что-то цитрусовое — и тем дымом, который только что выдохнул. — А ты решаешь? — Я решаю, с кем разговаривать. — Я не про разговоры. Повисает пауза. Длинная, тягучая. Он не отводит взгляд. И ты не отводишь. — А про что ты? — почти беззвучно. Ты смотришь на его губы. Секунду. Возвращаешься к глазам. Медленно, очень медленно, поднимаешь руку к его галстуку. Пальцы скользят по узлу — зеленый шелк, серебряная полоска, — поправляют, сдвигают ровно в центр. Один жест. Без улыбки. Без вызова. — Угадай. Блейз берет твое лицо в ладони. Не грубо. Но так, что не дернешься, не отстранишься. Большие пальцы ложатся под скулы, его руки теплые, сухие. Он смотрит долго — слишком долго, слишком пристально. Сканирует, запоминает. — Ты не ищешь друзей, — тихо. Почти шепотом. — Ты ищешь, за кого зацепиться, чтобы не утонуть. Ты молчишь. — И я не спасательный круг. — А я не тону. Он целует тебя. Губы твердые, настойчивые, пахнут табаком и чем-то горьким. Ты отвечаешь сразу — не отстраняясь, не играя в недотрогу. Отвечаешь жадно, зло, вкладывая в поцелуй все, что не сказала за этот месяц. Его пальцы скользят в твои волосы, зарываются, сжимают у корней. Ты чувствуешь, как он выдыхает в твои губы — рвано, потерянно. Контроль уходит, он цепляется за тебя, тянет ближе, и подоконник врезается в спину, но ты не замечаешь. Где-то позади громко смеется Пэнси. Блейз отстраняется на миллиметр, дыхание сбитое, тяжелое. — Ты в компании, — говорит он. Хрипло. Почти зло. — Я и без тебя была в компании, — шепчешь ты. Встаешь с подоконника. Поправляешь мантию. Не оборачиваясь, уходишь в глубь комнаты, в дым, в музыку, в чужие голоса. Он остается сидеть. Руки на коленях. Галстук сбит. На подоконнике — остывший окурок. Он не смотрит тебе вслед. Просто сидит, сжимая пальцы в кулаки, и дышит — глубоко, медленно, возвращая себе лицо.

***

После той вечеринки проходит три дня. Ты не ищешь его. Он не подходит. Но ты чувствуешь взгляд в Большом зале — тяжелый, темный, долгий. Оборачиваешься — он уже смотрит в тарелку, режет мясо, разговаривает с Ноттом. На зельях ты сидишь одна. Блейз — через ряд, у окна. Ты не смотришь в его сторону. Но когда записываешь рецепт, чувствуешь, как между лопатками покалывает — он смотрит. На ужине в первый день ты заметила, что на твоем привычном месте в конце стола стоит тарелка с десертом. Шоколадное пирожное, которого сегодня не подавали. Ты оглянулась — Блейз пил тыквенный сок и смотрел в окно. На второй день в библиотеке на твоем столе оказался пергамент. Чистый, дорогой, плотный — такой, как у слизеринских старшекурсников. Ты не видела, кто положил. Но когда подняла голову, между стеллажами мелькнул темный рукав. На третий день ты нашла в кармане мантии маленький флакон. Горький шоколад с перцем, который варят только в поместье Забини. Без записки. Без подписи. Ты сжала флакон в ладони и улыбнулась впервые за три дня.

***

Вечером ты возвращаешься в спальню. Девочки уже спят. Шторы задернуты, но лунный свет пробивается — серебряные полосы на полу, на покрывале, на спинке кровати. Ты переодеваешься в темноте, ныряешь под одеяло, закрываешь глаза. Тишина. Только дыхание соседок и гул старого замка в стенах. Щелчок. Ты открываешь глаза. Он стоит в дверях. Прислонился плечом к косяку, руки в карманах брюк. Света из коридора почти нет, но ты видишь его — темный силуэт, лицо, блеск глаз. Блейз молчит. Ты садишься на кровати. Одеяло сползает, воздух холодный. Ты в тонкой ночной рубашке, босиком, волосы растрепаны. Он смотрит — медленно, снизу вверх, от щиколоток до ключиц. — Ты как сюда попал? — шепотом. — Умею, — так же тихо. Блейз делает шаг. Второй. Подходит к твоей кровати, садится на край — матрас прогибается под его весом. Близко. Слишком. — Ты не подходил, — шепчешь ты. — Ты тоже. Пауза. — Думал, если не подойду, перестану хотеть, — говорит он в пол, не глядя. — Не перестал. Ты смотришь на его руки. Пальцы сцеплены в замок, костяшки побелели. — Блейз. Он поднимает глаза. — Ты мне помогал. С первого дня. Почему? Он молчит долго. Так долго, что ты уже не ждешь ответа. — Потому что ты не просила, — наконец. — Все просят. Все ждут, что я что-то дам. А ты просто… была. И мне хотелось, чтобы ты осталась. Ты смотришь на него. — Я тоже не перестала. Он тянется к твоему лицу — медленно, будто дает время отстраниться. Ты не отстраняешься. Пальцы касаются щеки, обводят скулу, спускаются к подбородку. Легко, почти невесомо. — Можно? Шепот. Впервые — неуверенный. Ты киваешь. Он целует тебя иначе, чем тогда. Не жадно, не зло. Медленно, пробуя на вкус. Губы мягкие, теплые, пахнут мятой — жевал конфету перед тем, как прийти. Ты чувствуешь это и почему-то хочешь улыбнуться. Его рука ложится тебе на затылок, притягивает ближе, пальцы путаются в волосах. Ты кладешь ладони ему на грудь — чувствуешь, как бьется сердце под тканью рубашки. Быстро. Сбивчиво. Совсем не как у Забини, который всегда спокоен. Ты толкаешь его в грудь — легко. Он замирает. — Ложись. Секунда — он переваривает. Потом ложится на спину, на твою подушку, смотрит снизу вверх. Рубашка сбилась, открыла полоску живота, ключицы блестят в лунном свете. Ты садишься сверху. Медленно — так медленно, что он сглатывает, — наклоняешься и целуешь его шею. Прямо под челюстью, где бьется пульс. Он дергается, выдыхает. — Тише, — шепчешь ты в кожу. — Девочки спят. Он прикусывает губу. Кивает. Ты расстегиваешь его рубашку. Пуговица за пуговицей. Пальцы скользят по гладкому шелку, чувствуют тепло его тела сквозь тонкую ткань. Блейз не двигается. Только смотрит — на твои руки, на твое лицо, на твои губы. Дышит часто, неглубоко. Когда рубашка распахивается, ты кладешь ладонь ему на грудь. Кожа горячая, мышцы напряжены. Ты ведешь пальцами вниз, по центру груди, огибаешь ребра, касаешься живота. Он перехватывает твое запястье — не больно, просто держит. — Ты… — начинает и сбивается. — Что? — Никогда такая не была. Ты наклоняешься, целуешь его в угол губ. — Я знаю. Ты целуешь его грудь. Ключицы — долгим, медленным поцелуем. Впадину у горла — языком, пробуя на вкус соль и сандал. Линию челюсти — легкими, быстрыми касаниями, от подбородка к уху. Парень вздрагивает. Пальцы сжимают твое бедро, простыню, подушку — ищут опору. Ты опускаешься ниже. Губы касаются соска — он выдыхает сквозь зубы, коротко, остро. Ты делаешь это снова. И снова. Он закрывает глаза, откидывает голову назад, и ты видишь, как дергается кадык, когда он сглатывает. — Смотри на меня. Он открывает глаза. Темные, расширенные зрачки, в них лунный свет и ты. — Ты красивая, — говорит вдруг. Хрипло, будто через силу. Будто признание, которое не собирался делать. Ты замираешь. — Ты не должен так говорить. — А как я должен? Ты молчишь. Пальцы гладят его ключицу, кружат вокруг старого шрама у плеча. — Я не знаю. Забини приподнимается на локтях, тянется к твоему лицу. Целует — коротко, почти невесомо. — Тогда я буду говорить, как хочу. Он переворачивает вас. Медленно, давая тебе время отстраниться. Ты не отстраняешься. Ложишься на спину, смотришь на него снизу вверх. Он нависает, опираясь на локти, — волосы упали на лоб, рубашка висит на плечах, лунный свет течет по его спине. Он смотрит на тебя долго. Жадно. Так, будто запоминает. Потом тянется к твоей ночной рубашке. Ткань тонкая, старая. Блейз стягивает ее медленно — сантиметр за сантиметром, обнажая живот, грудь, плечи. Ты не двигаешься. Только смотришь, как его пальцы дрожат. Когда рубашка падает на пол, он замирает. Смотрит на тебя — всю, открытую, в серебряном свете. Дышит часто, сбивчиво. Блейз целует твою грудь. Медленно, почти благоговейно. Губы касаются кожи — легкие, теплые. Он обводит языком сосок, и ты выдыхаешь, сама не замечая как. Парень замирает, смотрит на твое лицо. Он берет сосок в рот. Мягко, осторожно, но ты чувствуешь, как напрягается низ живота. Пальцы сжимают его плечи, ногти впиваются в кожу. Он стонет — глухо, в твою грудь. Вторая рука ложится на твое бедро. Пальцы гладят внутреннюю сторону — легкие, дразнящие круги. Ты выгибаешься, и он понимает. Спускается ниже. Его пальцы касаются тебя между ног. Ты уже влажная — он чувствует это, и его дыхание сбивается. Он поднимает голову, смотрит в глаза. — Я могу? — Да. Он вводит палец медленно. Так медленно, что ты чувствуешь каждое движение — как он входит, как сгибает, как находит ритм. Ты прикусываешь губу, чтобы не застонать. — Не надо, — шепчет он. — Я хочу слышать. — Девочки… — Пусть слышат. Он добавляет второй палец, и ты не сдерживаешься — стонешь, тихо, в его ладонь, которую он прижимает к твоим губам. Он двигает пальцами быстрее. Ты чувствуешь, как внутри нарастает жар, как сжимается все тело. Ты хочешь его — не пальцы, а всего, целиком. — Блейз. Он понимает и вынимает пальцы, ты почти скулишь от потери. Забини тянется к своим брюкам, расстегивает — пальцы не слушаются, он зло выдыхает, дергает ткань. Ты ловишь его запястье. — Дай я. Он замирает. Ты садишься, расстегиваешь пуговицу медленно — слишком медленно. Он смотрит на твои пальцы, на то, как ты стягиваешь с него брюки, как касаешься его сквозь белье. Он твердый. Ты чувствуешь жар даже сквозь ткань. — Ты хочешь меня? — шепчешь ты. — Ты знаешь. — Скажи. Он сглатывает. — Хочу. Ты стягиваешь с Блейза белье. Он выдыхает, когда ты берешь его в руку. Медленно ведешь вверх-вниз, чувствуя, как дергается член в твоей ладони. Он закрывает глаза, откидывает голову назад. — Ты… — голос срывается. — Если ты будешь продолжать, я… Ты останавливаешься. Ложишься на спину. — Тогда иди сюда. Он нависает над тобой. Смотрит в глаза. Одной рукой опирается на подушку, второй направляет член к твоему входу. — Можно? — снова. — Можно. Он входит медленно. Так медленно, что ты чувствуешь каждый миллиметр. Как он растягивает тебя, заполняет. Ты выдыхаешь — долго, со стоном. Он замирает, когда входит до конца. — Боже, — шепчет он. — Ты такая… такая… Он не договаривает. Начинает двигаться. Медленно. Плавно. Каждое движение — глубже. Ты обнимаешь его за шею, тянешь вниз, прячешь лицо у него на плече. Он двигается внутри тебя — ритмично, почти невесомо. Не так, как берет. Так, как отдают. — Блейз, еще. Он ускоряется. Ты чувствуешь, как нарастает жар. Каждый толчок отдается внизу живота, разливается по телу горячей волной. Ты стонешь ему в плечо, кусаешь кожу, чтобы не закричать. Он двигается быстрее — дыхание сбитое, рваное, он шепчет твое имя снова и снова. — Я сейчас, — выдыхает он. — Я… — Со мной. Он кивает. Ускоряется еще. Ты чувствуешь, как все сжимается внутри, как тело выгибается само, и ты кончаешь — с тихим, отчаянным стоном, впиваясь ногтями в его спину. Забини кончает следом — глубоко, сильно, утыкаясь лицом в твою шею. Одеяло сбилось, рубашка Блейза валяется на полу, твоя ночная сорочка — там же. Он гладит твою руку — от плеча до запястья, снова и снова. Один палец чертит круги на внутренней стороне локтя. Ты чувствуешь, как он выходит из тебя — медленно, осторожно. Тепло разливается по бедрам. Он тянется к краю кровати, нащупывает свою рубашку, вытирает тебя — бережно, почти невесомо. — Ты не уйдешь? — спрашиваешь ты в его грудь. — Нет. — А утром? Пауза. — Утром уйду. Ты киваешь. Он притягивает тебя ближе, утыкается носом в макушку. — Но вернусь. Ты закрываешь глаза. — Обещаешь? Он молчит долго. Потом шепчет в твои волосы: — Обещаю.

***

Утром его нет. Подушка хранит запах сандала и мяты. На тумбочке — еще один флакон. Горький шоколад с перцем. И записка. Одно слово. «Жди». Ты сжимаешь флакон в ладони, чувствуя, как тепло разливается по пальцам. В окно бьет серый ноябрьский свет. Ты улыбаешься и слышишь, как за дверью спальни кто-то тихо смеется. — Забини, твою мать, ты где шлялся всю ночь? — Не твое дело. Голос хриплый, сонный, но в нем проскальзывает что-то новое. Ты не видишь его лица, но знаешь — он улыбается. Ты утыкаешься носом в подушку, вдыхаешь запах сандала и закрываешь глаза. Ноябрь за окном. Тепло в груди. Ждать не страшно.