Секреты волшебников

Ты приехала в Нору двадцать третьего декабря. Поездом до Хогсмида, потом автобус, потом пешком через поле, по колено в снегу, с чемоданом, который то и дело проваливался в сугробы. Рон обещал встретить, но ты сказала — не надо, найду сама, не маленькая. Ты врала. Ты понятия не имела, где искать эту дурацкую Нору. Карта, которую нарисовала Джинни, промокла в кармане и превратилась в кашицу. Вокруг — белое поле, темнеющий лес и ни души. Ты стояла посреди снега, слушала, как воют где-то псы, и думала: вот так и умру. Замерзну насмерть, и найдут меня только весной, когда снег растает. — Ты всегда такая драматичная? Голос сзади. Рыжий, запыхавшийся, в растянутом свитере и без шапки — волосы мокрые от снега, уши красные. Ты обернулась. — Ты откуда? — Из Норы. Полчаса стою на крыльце, жду. Джинни говорит — вышла полчаса назад. Я думал, ты заблудилась. Пошел искать. — Я не заблудилась. Я шла. — В другую сторону. — Откуда ты знаешь? — Потому что Нора там. — Он махнул рукой себе за спину. — А ты шла к лесу. Ты посмотрела на лес. Посмотрела на него. — Я думала, это там. — Это там, где водятся оборотни. — Отлично. Он засмеялся. Подошел ближе. Взял твой чемодан. — Пошли. Замерзла небось. — Нормально. — Врешь. Губы синие. Ты хотела ответить что-то язвительное, но зубы и правда стучали, и вместо слов вышло невнятное мычание. Он снял свой свитер. Прямо на морозе. Остался в одной тонкой рубашке, которая тут же промокла от снега. — Надень. — Ты с ума сошел? — Надевай, кому говорят. Свитер пах им. Тобой. Тем, что ты не могла назвать все эти полгода. Деревом, дымом, чем-то теплым и родным. Ты уткнулась носом в воротник и пошла за ним, глядя на его спину, на мокрую рубашку, на снег, тающий на плечах. — Простудишься, — сказала ты. — Я крепкий.

***

Нора встретила теплом, гомоном и запахом пирогов. Молли Уизли обняла тебя так, будто знала всю жизнь. Артур тут же повел показывать коллекцию маггловских резинок — «Они разноцветные, представляешь?!». Джинни шепнула на ухо: «Он все утро не находил себе места. Три раза переодевался». — Зачем? — не поняла ты. — Чтобы перед тобой красивым быть. Ты посмотрела на Рона. Он стоял у камина, греб волосы пятерней и делал вид, что разглядывает елку. Свитер на нем был другой — темно-зеленый, новый, явно только что из шкафа. Тот, в котором ты его нашла, висел теперь на батарее, сох.

***

Вечером на кухне было шумно. Фред и Джордж травили байки про неудачные эксперименты, Перси ныл про Министерство, Чарли рассказывал про румынских драконов, а Билл с Флер ворковали в углу. Ты сидела за столом, пила глинтвейн и чувствовала себя своей. Впервые за долгое время — своей. Рон сел рядом. Сделал вид, что наливает себе чай. На самом деле просто сидел и смотрел, как ты пьешь. — Чего? — спросила ты. — Ничего. Смотрю. — На что? — На тебя. Ты покраснела. Уткнулась в кружку. — И я очень рад, что ты приехала. Ты подняла глаза. Он смотрел серьезно. Впервые за вечер — серьезно, без дурацких улыбок и шуток. — Я тоже, — сказала ты тихо. Он улыбнулся. Неловко, по-детски, уголками губ. — Пошли на улицу? — предложил вдруг. — Там снегопад. Красиво. — Холодно. — Я согрею.

***

Вы вышли на крыльцо. Снег валил густыми хлопьями, укрывал землю, деревья, крышу сарая. Фонарь у калитки горел желтым, и снежинки в его свете казались золотыми. Рон стоял сзади. Молчал. Ты смотрела в небо. Оно было низким, тяжелым, серым — и снег падал оттуда, казалось, бесконечно. — Красиво, — сказала ты. — Ага. — Ты не смотришь. — Смотрю. Ты обернулась. Он смотрел на тебя. — На снег, — сказала ты. — Надо смотреть на снег. — Я на снег насмотрюсь. На тебя — нет. Ты замерла. Сердце стукнуло где-то в горле. — Рон... Он кивнул вверх. Над вами висела омела — маленький веничек, привязанный красной лентой к козырьку крыльца. — Джинни? — спросила ты. — А кто же еще. Ты улыбнулась. Он поцеловал тебя не сразу. Сначала просто стоял близко — очень близко. Ты чувствовала его дыхание на своих губах, тепло его тела сквозь свитер. Потом поднял руку — медленно, будто боясь спугнуть — и убрал прядь волос с твоего лица. Он поцеловал. Невесомо, осторожно, пробуя на вкус. Ты чувствовала снег на его ресницах, холодный нос, горячие губы. Пахло деревом, дымом из трубы, им — только им, везде, всюду. Он отстранился на секунду. Посмотрел в глаза. — Я тебя люблю, — сказал просто. — Давно. Очень. Ты как хочешь, а я люблю. — Тоже люблю тебя. Он улыбнулся — так, будто ему подарили весь мир. И поцеловал снова. Уже не осторожно. Жадно, крепко, прижимая к себе так, что снег таял между вами.

***

В дом вы не пошли. Рон потянул тебя за руку — туда, в сторону сарая с дровами. Ты спотыкалась в сугробах, смеялась, падала в снег. Он поднимал тебя, отряхивал, целовал мокрые щеки. — Куда мы? — Там тепло. В сарае и правда было теплее, чем на улице. Пахло сухими поленьями, сеном, старой кожей. В углу стоял топчан, накрытый мешковиной. Рон зажел свечу — откуда-то из кармана достал огниво и огарок. Поставил на ящик. Свет дрожал, метал тени на стены. — С ума сошел? — шепнула ты. — Заметят. — Не заметят. Все в доме. Он смотрел на тебя. В полумраке глаза казались темными, почти черными. Рыжие волосы намокли от снега и висели сосульками. — Иди сюда. Он обнял. Прижал к себе, уткнулся носом в макушку. Его руки — широкая, горячая ладонь на твоей спине — гладили, грели, успокаивали. — Теплее? — Немного. Он отстранился. Посмотрел в глаза. — Я могу сделать теплее. Ты поняла. Сердце забилось часто-часто. — Рон... — Если не хочешь — скажи. Я отстану. — Я не хочу, чтобы ты отставал. Он выдохнул — будто боялся, что ты оттолкнешь. Прижался лбом к твоему лбу. Он раздевал тебя медленно. Свитер — твой, его, пахнущий им — полетел в угол. Кофта, джинсы, носки. Он целовал каждый сантиметр открывшейся кожи, шептал что-то неразборчивое, нежное. — Какая ты, — выдыхал он в твой живот. — Господи, какая ты. Ты стягивала с него рубашку — мокрую, холодную. Пальцы не слушались, пуговицы не поддавались. — Помоги, — прошептала ты. Он разорвал рубашку. Просто взял и разорвал. Пуговицы покатились по полу. — Ты с ума сошел? — ахнула ты. — К черту рубашку. Он прижался к тебе — кожа к коже, тепло к теплу. На топчане было жестко, пахло сеном и пылью, но ты ничего не замечала. Только его руки. Его губы. Его шепот. — Больно? — спрашивал он, входя в тебя медленно-медленно. — Нет. — Не врешь? — Нет. Ты чувствовала, как дрожит его тело, как напряжены мышцы под твоими ладонями, как сильно он старается сдерживаться. — Не надо, — шепнула ты. — Не сдерживайся. И он перестал. Двигался быстро, глубоко, теряя дыхание. Ты впивалась ногтями в его спину, кусала губы, чтобы не закричать. Свеча дрожала, тени плясали на стенах, и пахло деревом, дымом, потом и любовью. Он кончил с глухим стоном, замирая внутри тебя. Ты — следом, выгибаясь под ним, ловя ртом воздух.

***

Вы лежали на узком топчане. Он сверху, прижимает тебя к себе, гладит волосы, целует в висок. Свеча догорала, фитиль шипел в лужице воска. — Я люблю тебя, — повторил он. — Чтобы ты знала. — Знаю. Поцелуй меня еще раз. А за стенами сарая падал снег. Падал на Нору, на поле, на лес, где водятся оборотни. Падал на весь мир, который вдруг стал маленьким и тесным — только вы двое, только этот миг, только запах Рождества.