Секреты волшебников

Я не открывала лавку для того, чтобы ко мне врывались посторонние. Я открывала её, потому что умею печь. Потому что в детстве, когда мать кричала, а стены дрожали, я забиралась на табуретку и месила тесто — часами, пока пальцы не переставали дрожать. Мука успокаивает лучше любого зелья. В запахе корицы, имбиря и жжёного сахара нет места страху. «Сахарная пыль» была маленькой, тесной, с низким потолком и огромной печью, которая грела даже в самые холодные ночи. Я сама выбелила стены, сама сколотила стеллажи, сама расставила банки: ваниль, кардамон, корица, гвоздика. Запахи смешивались, и к концу дня я уже не понимала, где заканчиваюсь я и начинается моя выпечка. Близнецы Уизли появились через две недели после открытия. Я услышала их раньше, чем увидела. Шаги по гравию за окном — не один, не два, а какой-то особенный, сдвоенный ритм. Смех. Спор о том, кто первый зайдёт. — О, пахнет как в раю, — сказал тот, что вошёл первым. Он втянул носом воздух, сощурился, осмотрел витрину. Рыжий, длинный, в мятом свитере, с руками в карманах. — Если рай пахнет корицей, я готов умереть прямо сейчас, — подхватил второй, проходя следом. Такой же рыжий, такой же длинный, но двигался чуть мягче, будто время для него текло иначе. Я стояла за прилавком, вытирала руки о фартук. Волосы спутаны, под глазами тени, на щеке — полоска муки. Я не готовилась к гостям. — Мы закрыты, — сказала я. — А вывеска горит, — заметил первый и кивнул на окно. — Вывеска горит, потому что я забыла её погасить. Это не приглашение. — А мы всё равно зашли, — улыбнулся второй. У него была тёплая, немного ленивая улыбка. — Мы вообще любим заходить туда, куда не приглашают, — добавил первый. В его улыбке было что-то другое — острое, как битое стекло. Я вздохнула. Опустила руки на прилавок. — Что вам нужно? — Для начала — ваше имя, — сказал мягкий. — Потом — ваши пирожные, — добавил острый. — И, возможно, ваше терпение, — закончил мягкий. Я посмотрела на них по очереди. Один стоял чуть впереди, будто ему не терпелось жить; второй — чуть позади, наблюдал, улыбался краем губ. — Меня зовут Элис, — сказала я. — Пирожные в витрине. Терпение закончилось ещё до вашего прихода. — Элис, — повторил острый, пробуя имя. — Как у девочки из книжки. — Как у меня, — ответила я. — Какая разница? — Никакой, — он пожал плечами. — Просто красивое имя. — Оно не станет красивее от того, что вы его повторите. — А я и не надеялся, — он подошёл к витрине. Я следила за его руками. Обычно люди сначала смотрят на сладости. Он смотрел на меня. — Меня зовут Фред, — сказал он. — Это мой брат Джордж. — Всё равно, кто из вас кто, — ответила я. — Уже ошибка, — Джордж подошёл с другой стороны. — Потому что мы не всё равно. Мы разные. — Внешне — нет. — Внутренне — да, — Фред коснулся пальцем стекла витрины. — Я лучше. — Неправда, — Джордж толкнул его плечом. — Он врёт. Я лучше. — Вы оба плохо влияете на атмосферу. — Атмосфера у тебя и так нервная, — заметил Фред. — Мы её только разряжаем. — Я не нервная. — У тебя мука на щеке, ты вытираешь руки о фартук каждые тридцать секунд и смотришь на дверь так, будто ждёшь, что кто-то войдёт и отнимет у тебя печь. Я моргнула. Он подметил всё. За одну минуту. — Это называется «контроль», — сказала я. — Это называется «паранойя», — ответил он. — Но мы не судим. Мы сами такие. — Вы сумасшедшие, — поправила я. — Это тоже, — согласился Джордж и взял с витрины пирожное. Откусил, жуя, смотрел на меня. — Слишком сладко? — спросила я. — В самый раз, — он проглотил. — А ты всегда такая защищённая? — Когда работаю — да. — А когда не работаешь? — Я всегда работаю. — Плохая привычка, — заметил Фред, тоже беря пирожное. — Привычка выживать, — ответила я. Они переглянулись. Что-то промелькнуло между ними — быстрый, беззвучный разговор. Я не знала, что это было. Но в животе что-то шевельнулось. Не голод. — Мы завтра придём снова, — сказал Фред, дожёвывая. — Я не приглашала. — Ты и не прогоняешь, — заметил Джордж. — Пока нет. — Вот и чудно, — они двинулись к выходу. У двери Фред обернулся. — Элис? — Что? — У тебя хорошо получается. Печь, — он усмехнулся. Джордж махнул рукой. Дверь закрылась. Я осталась одна. Взяла тряпку, вытерла столешницу. Потом заметила на краю стола несколько монет — больше, чем стоили два пирожных. Наглые. Но не жадные. Я положила монеты в кассу, выключила свет, поднялась в свою комнату над лавкой. Легла в постель, уставилась в потолок. Мне не спалось. Внутри всё ещё шевелилось — то самое, непонятное. Я повернулась на бок, натянула одеяло до подбородка. Закрыла глаза.

***

Мне приснилось, что я — пирожное. Я лежала на блюде, посыпанная сахарной пылью, и не могла пошевелиться. Края были хрустящими, середина — мягкой, и где-то внутри пульсировала тёплая, жидкая начинка. Я чувствовала свой запах — корица, ваниль, мёд. И ещё что-то, чего не было раньше. Что-то пугающее и сладкое одновременно. Они пришли вдвоём. Фред — резкий, с горящими глазами. Джордж — тихий, с улыбкой, которая не обещала ничего хорошего. — Какая красивая, — сказал Фред, наклоняясь. Его дыхание коснулось моей глазури — горячее, с запахом ириса. — И пахнет, — добавил Джордж. — Сладко. Они не брали меня в руки. Они смотрели. Их взгляды скользили по моей глазури, по крошкам, по неровным краям. Я чувствовала их — кожей, хотя у меня не было кожи. Только тесто. — С чего начнём? — спросил Фред. — С самого вкусного, — ответил Джордж. Он коснулся пальцем моей верхушки — самой мягкой, где сахарная пудра смешалась с корицей. Провёл по краю. Я почувствовала это — как электричество, как удар. Как будто он коснулся не пирожного. Меня. — Она дрожит, — заметил Фред. — Пирожные не дрожат, — сказал Джордж, но его палец замер. — Это не просто пирожное. Он наклонился и откусил край. Я почувствовала его зубы, язык, тепло. Начинка потекла по моему боку — горячая, липкая. Он слизнул её. Я застонала — во сне, наяву, не поняла. — Сладкая, — сказал Фред и тоже откусил. Они ели меня медленно, не торопясь. Откусывали по кусочку, облизывали пальцы, смотрели друг на друга и на меня. Я таяла, уменьшалась, но не исчезала. Каждый укус отзывался где-то в животе, в груди, между ног. — Ещё, — прошептал Джордж. — Ещё, — повторил Фред. Я проснулась в холодном поту. Одеяло сбилось, ночная рубашка прилипла к спине. Между ног — пульсировало. Влажно, горячо. — Чёрт, ну и бредятина, — сказала я в пустоту. Села, обхватила колени. Сердце колотилось. Во рту — привкус ириса, которого я не ела. Запах шоколада в подушке. Это был просто сон. Просто пирожное. Просто близнецы, которые заходят каждый день и съедают по два пирожных. Я натянула одеяло обратно, легла на живот, зарылась лицом в подушку. Не помогло. Я чувствовала их пальцы. Их языки. Их «какая красивая». Я не спала до утра.

***

Они стали заходить каждый день. Иногда вдвоём, иногда по одному. На второй неделе я заметила, что сердце начинает биться быстрее, когда слышу шаги за дверью. Что пальцы на секунду замирают, прежде чем взять скалку. Что я поправляю волосы перед их приходом — сама, не замечая. Фред помогал донести мешки с мукой. Грузил на плечо, нёс в подсобку, бросал на пол. Я вздыхала. Но внутри — пульс учащался. Его руки, когда он перехватывал мешок, напрягались, и я видела, как двигаются мышцы под тонкой тканью футболки. — Ты мог бы ставить аккуратно, — сказала я в третий раз. — А ты могла бы сказать «спасибо», — ответил он, вытирая лоб. Рукав задрался, я увидела его предплечье — бледное, с редкими веснушками. И синюю вену, пульсирующую в такт моему сердцу. — За что? За то, что ты делаешь работу, которую я не просила? — За то, что я рядом, — он посмотрел на меня. Его глаза были серьёзными. Секунду. Потом он улыбнулся — и снова стал наглым. — Ты невыносим, — сказала я. — Но ты оставляешь пирожные. — Это плата за труд. — Тогда я буду пахать каждый день. Он ушёл. Я прислонилась спиной к стене и закусила губу. Внизу живота снова пульсировало — настойчиво, горячо. Я провела рукой по тому месту, где только что стоял он. Пусто. Холодно. — Прекрати, — сказала я себе. — Это просто усталость. Но я знала, что это не так. На третий неделе Джордж чинил сломанную печь. Нашёл трещину, которую я не замечала, заделал какой-то своей магией. Сидел на корточках, возился с огнём, не обращая внимания на жару. Его футболка промокла на спине, прилипла к лопаткам. Я смотрела, как движутся его лопатки. Как капли пота стекают по позвоночнику. — Как ты нашёл? — спросила я, стоя над ним. — Она гудела, — сказал он. — Чуть-чуть. На полтона ниже, чем нужно. — Ты разбираешься в печах? — Я разбираюсь в том, что может взорваться, — он поднял голову. Пот стекал по виску. — А печь может. Если её не любить. — Я её люблю. — Недостаточно, — он вытер руки о джинсы. — Теперь будет держать дольше. Он встал. Мы оказались слишком близко — я не заметила, как шагнула вперёд. От него пахло дымом, железом и чем-то сладким — ирисом, который они клали в конфеты. Я вдохнула глубже, чем следовало. Он заметил. — Ты сегодня не улыбалась, — заметил он, не отступая. — Я сегодня устала. — А когда отдыхаешь? — Когда вы не приходите. — Мы не будем приходить, если скажешь, — он смотрел серьёзно. Без игры. — Не скажу, — ответила я. — Значит, не устала, — он улыбнулся. Тепло. По-настоящему. Я почувствовала, как краснеют щёки. Не от слов — от его близости. От того, что я не сделала шаг назад. От того, что мне не хотелось его делать. Он заметил. Не сказал ничего. Просто улыбнулся шире и отошёл. — Завтра приду снова, — бросил на пороге. — Печь надо проверять. — Она не сломается за один день. — А вдруг? Дверь закрылась. Я хотела, чтобы они ушли, но и чтобы вернулись. Хотела, чтобы Джордж не уходил. Хотела, чтобы Фред не смотрел так. Хотела, чтобы они смотрели. Во мне росла странная раздражённость день ото дня. В моём теле, которое начинало дрожать, когда они входили. В моих пальцах, которые сжимали скалку слишком сильно. В моём дыхании, которое сбивалось, когда кто-то из них наклонялся через прилавок. Я злилась на себя за это. Но не могла остановить.

***

Однажды вечером, когда лавка опустела, а я доедала холодный ужин в подсобке, дверь скрипнула. Фред. Один. В руке — маленькая коробка, перевязанная бечёвкой. В комнате сразу стало тесно. И жарко. — Я не за сладостями, — сказал он, закрывая дверь. Щёлкнул замком — случайно? Нет. — А за чем? — Отдать долг. — Какой? — Ты угощаешь нас пирожными. Мы угощаем тебя. Он протянул коробку. Я открыла — конфеты ручной работы, тёмный шоколад, посыпанный золотой пыльцой. Их пальцы не коснулись — почти. Я почувствовала тепло его руки в миллиметре от своей. — Где ты взял? — Сам сделал, — он сел на стул, положил ногу на ногу. — Джордж красивее упаковывает. Я лучше делаю начинку. — Конкурируете? — Во всём, — он подался вперёд. — Попробуй. Я взяла одну конфету. Откусила. Внутри — ирисовая начинка, тягучая, солёно-сладкая, с ноткой ванили и перца. Язык защипало. Тепло разлилось по нёбу. — Чёрт, — выдохнула я. — Хорошее «чёрт»? — спросил он. — Очень хорошее, — я доела конфету, облизала пальцы. Фред смотрел. Не отрываясь. Я чувствовала его взгляд на своих губах — физически, как прикосновение. — Что? — спросила я. — Ничего, — он протянул руку и провёл большим пальцем по моей нижней губе. — У тебя шоколад остался. Я не отстранилась. Его палец был тёплым, сухим, чуть шершавым. Пах ирисом. Он убрал руку слишком медленно. Или я хотела, чтобы он тянул дольше. — У тебя пульс растёт, — заметил он. — Откуда ты знаешь? — Вижу, — он кивнул на мою шею. — Вена бьётся. Я прикрыла воротник. Поздно. — Зачем ты пришёл, Фред? — Сказать, что ты нам обоим нравишься, — он сказал это спокойно. Как о погоде. Но его глаза не были спокойны. — Вам? — Мне и Джорджу. — Это шутка? — Нет, — он покачал головой. — Потому что я пеку пирожные? — Потому что ты не смотришь на нас как на клоунов-близнецов. И тебе всё равно на мнение других. — Мне правда всё равно, — подтвердила я. — Вот поэтому, — он встал, подошёл ближе. Остановился в шаге. Я чувствовала его запах — дым, ирис, кожа. — Я хочу тебя поцеловать, — сказал он. — Ты всегда делаешь то, что хочешь? — Не всегда. Иногда спрашиваю. — Не сейчас. — А когда? Я молчала. Внутри — пульс, жар, желание ответить «да». Но я не ответила. — Когда пойму, зачем вы оба здесь, — сказала я наконец. — Мы здесь, потому что уютно, — он взял меня за руку. Он ушёл. Оставил коробку на столе. Я не ела конфеты до утра. Пересчитывала их, смотрела на золотую пыльцу, нюхала. Ирис, шоколад, и где-то глубоко — его запах. Запах, от которого у меня кружилась голова. Я злилась на себя за то, что запомнила.

***

Джордж пришёл рано утром. Лавка ещё не открылась, я месила тесто — руки в муке, мысли в стороне. Он сел на стол, не спросил разрешения. От него пахло мятой и утром. — Фред был? — спросил он. — Был, — я не подняла голову. Месила тесто сильнее, чем нужно. Оно не сопротивлялось. — И что ты сказала? — Ничего. — Он сказал, что хотел поцеловать тебя. — Спрашивал разрешения. — А ты? — Не дала. Джордж улыбнулся. Спокойно. — А мне дашь? — спросил он. — Ты тоже хочешь спросить? — Я хочу просто сделать, — он взял мои руки в свои, остановил. — Но не буду без спроса. — И что ты думаешь? — Что ты не уйдёшь, если я поцелую. — Откуда такая уверенность? — Ты не убрала руки, — он посмотрел на наши переплетённые пальцы. — Если бы не хотела — убрала бы. Ты сильная. Ты всегда убираешь то, что не хочешь. Я молчала. Он принял молчание за согласие. Он поцеловал мои пальцы — один за другим, медленно, вдумчиво. Потом запястья. Потом — край губы. — Ты пахнешь мятой, — сказал он. — Мятные леденцы. Делаю по утрам, чтобы проснуться. — Я запомню. Он поцеловал меня в губы. Нежно, не настойчиво — как будто пробовал. Я закрыла глаза. Его губы были мягкие. Внутри всё горело. Не от конфет. От него. — Элис? — позвал он. — Что? — Ты дрожишь. — Это холодно. — Это я, — он улыбнулся. Он повёл меня в подсобку. Прижал к стеллажу с банками, зарылся лицом в мои волосы. Его руки гладили мою спину, талию, бёдра. Я чувствовала каждую линию его ладоней. — Я хочу тебя всю, — сказал он. — Бери, — ответила я. Он снял с меня фартук. Медленно, развязывая завязки. Потом кофту — пуговица за пуговицей, глядя в глаза. Я не прикрывалась. — Ты не стесняешься, — заметил он. — А надо? — Нет, — он поцеловал мою ключицу. — Мне нравится. Он расстегнул лифчик. Скользнул бретели с плеч, провёл ладонями по груди. Я выгнулась. Его пальцы были тёплыми, чуть влажными от пота. — Скажи, — попросил он. — Что? — Что ты хотела этого. Не только сейчас. Вчера. И позавчера. Когда мы входили, и ты сжимала скалку. — Ты заметил? — Всё замечаю, — он поцеловал мою грудь. — Ты краснеешь, когда мы рядом. Пульс растёт. Ты дышишь чаще. — Это от жары. — Не ври себе. Я не стала. Он опустился на колени. Стянул мои штаны, трусы — одним движением. Поцеловал внутреннюю сторону бедра. Его дыхание было горячим. Я вцепилась в его волосы. — Я хочу попробовать тебя, — сказал он. — Пробуй, — выдохнула я. Он приник к моей промежности — медленно, вдумчиво. Я вцепилась в его волосы, застонала. Его язык двигался так же, как его пальцы, когда он месил тесто. Я подумала об этом и застонала громче. — Сладкая, — сказал он, отрываясь. — Джордж... — Терпи, — он снова приник. Я кончила с его языком внутри — громко, не сдерживаясь. Он поднялся, вытер губы тыльной стороной ладони. Улыбнулся. — Теперь я, — сказал он. — Жду, — ответила я. Он вошёл в меня стоя, прижав к стеллажу. Банки звякнули, посыпалась корица. Я чувствовала запах специй, смешанный с нашим потом. Его дыхание на своей шее. Его пальцы, вжатые в мои бёдра. — Больно? — спросил он. — Нет, — выдохнула я. — Хорошо. Он двигался медленно, глубоко, не вынимая до конца. Его пальцы нашли клитор, гладили в такт. Я впивалась ногтями в его спину. — Кончать собираемся? — спросил он. — Да, — выдохнула я. — Кончай, — шепнул он. — Я с тобой. Я кончила с его именем. Он — следом, утыкаясь лицом в мою шею, тяжело дыша. Мы лежали на мешках с мукой, в банках с корицей, посыпанные сахарной пылью. Его рука гладила мой живот. — Фред узнает, — сказала я. — Я уже знаю, — голос раздался от двери. Джордж не подскочил. Только усмехнулся. Я прикрылась фартуком — поздно. — Ты подглядывал? — спросил Джордж. — Слушал, — Фред зашёл, сел на корточки рядом. — Ты был не очень тихим. — Я старался. — Старался, — Фред повернулся ко мне. — А ты? — Что — я? — Ты хочешь его? — Хочу, — ответила я. Без паузы. — А меня? Я молчала. Внутри всё дрожало. Я хотела сказать «да». Но не могла. Не так. Не сейчас. — Ясно, — он встал, потянул Джорджа за руку. — Вставай, хватит валяться.

***

Я не сказала «да» в тот день. И не сказала «нет». Я пекла, варила карамель, месила тесто. Фред приходил по утрам. Помогал взбивать сливки — сбивал их в масло и ругался. Я смотрела на его руки и вспоминала, как он гладил меня. Как пах. — Это твоя вина, — сказал он однажды. — Надо было говорить «медленно». — Я говорила, — ответила я. — Ты не слушал. — Я не умею слушать. Только чувствовать. — И что чувствуешь? — Что ты улыбаешься чаще, — он ткнул меня пальцем в плечо. Джордж приходил по вечерам. Мыл посуду, разбил две чашки, склеил их обратно. Я смотрела на его спину и вспоминала, как он дрожал. — Ты специально? — спросила я. — Нет. Я просто неуклюжий. — Ты не неуклюжий. Ты рассеянный. — Из-за тебя, — он посмотрел на меня. — Я думаю о тебе, когда мою тарелки. Это опасно.

***

Однажды ночью, когда лавка давно закрылась, а я доделывала последний заказ, дверь открылась. Двое. В темноте я не различала — только слышала шаги. Один тяжёлый, один лёгкий. Пахло ирисом и мятой. Они подошли с двух сторон. Один взял мою левую руку, второй — правую. — Согреть? — спросил Фред. — Я не замёрзла. — А мы согреем на всякий случай, — ответили они вместе тихо. Я стояла между ними, чувствуя тепло от обоих. Одинаковое. Родное. Такое разное. — Вы ненормальные, — сказала я. — Мы Уизли, — сказал Фред. — И ты теперь наша, — закончил Джордж. Я не спорила. Потому что оставляла два пирожных. Как всегда, я не выбирала между ними. Ближайшие пару часов я нежно плавилась в их руках, обо мне никто так не заботился когда-либо.