smoke a dream(выкури сон)

Томас проснулся от того, что солнечный луч упёрся прямо в зрачок. Не золотой, а именно что пшеничный, под цвет его длинных, спутанных волос. Комната пахла старой пылью и вчерашним дымом — сладковатым, земляным, живым. Запахом-призраком, который всегда витал здесь, даже когда бонг был пуст. Он провёл рукой по лицу, встал и босиком прошёл по холодному паркету мимо материнской спальни. Дверь была приоткрыта. Мать спала, уткнувшись лицом в подушку, одна рука свесилась с кровати. На тумбочке, рядом с пузырьками дорогих духов, стоял стакан с мутной водой и рассыпались, как разноцветные конфетти, таблетки. Каждая — сонная, с собственным тихим сознанием. Они шептались во сне. Томас прислушался, но сегодня их шёпот был похож на далёкий прибой. Он тихо прикрыл дверь. Завтрак — стакан апельсинового сока. Бордовый рюкзак, уже набитый учебниками, носком со смятой пачкой и самым главным — его магическим бонгом. Он был тёмного стекла, с причудливыми разводами, и на ощупь всегда казался тёплым, как живое существо. Лифт сломан. Двадцать этажей вниз по лестнице, где пахло бетоном и чужими жизнями. На крыше, на рассвете, город был похож на спящего великана, а дым из бонга — на его первое утреннее дыхание. Томас сделал затяжку, глубокую, до хруста в лёгких. И выпустил. Дым не рассеялся. Он сгустился, заклубился, принял форму — туманную, текучую, с отблесками зелёного и фиолетового. Липкий Призрак. Он вился вокруг Томаса, касался его щеки прохладной, едва ощутимой лапой, и в голову мальчика хлынули образы: древние леса, корни, уходящие в центр земли, жаркое солнце, конопляные поля, простирающиеся до горизонта. Сознание Ганджи. Оно было древним, мудрым, немного меланхоличным и бесконечно добрым. — Опять они все куда-то бегут, — прошептал Томас, надевая наушники. Музыка смешалась с тихим гулом Призрака у плеча. Он вышел на улицу. Люди. Река людей. Сумрачные лица, сжатые губы, глаза, устремлённые в экраны или в никуда. Томас смотрел на них сквозь дымчатую вуаль Призрака и не понимал. Как они могут не видеть? Не чувствовать, что каждый из них — целая вселенная, случайная и бесценная. Что бариста, наливающая кофе, всего месяц назад летела на самолёте, который чуть не разбился. Что старик на скамейке когда-то написал роман, который сжёг. Что в каждом сердце бьётся своя, единственная в космосе, симфония боли и радости. А они просто... шли. По делам, которые сами же себе и придумали в этой огромной, абсурдной игре. Автобус пах затхлостью и пластиком. Контролёр — пожилая женщина в поношенной форме — медленно шла по салону, и её усталость была такой плотной, что её видел даже не Томас, а сам Призрак. Он съёжился, отступив в тень рюкзака. Женщина остановилась рядом. Её глаза, цвета мокрого асфальта, встретились с глазами Томаса. В них не было злобы. Была какая-то бездонная усталость, знание всего наперёд. Она *почувствовала* исходящий от него запах — запах далёких полей, бегства, молодой дерзости. Она посмотрела ему в душу, и Томасу показалось, что она видит там и его одинокую мать, и бонг, и туманного спутника. Но она лишь молча протянула валидатор. Томас приложил карту. Писк был неестественно громким в тишине их взаимопонимания. На его остановке он вышел, и свежий ветер ворвался в лёгкие, смывая запах автобуса. Призрак снова выплыл наружу, любопытствуя, обнюхивая городской воздух. Впереди был школьный день — ещё один сон в череде снов. А далеко-далеко, на дне кармана его джинсов, разноцветные таблетки в фольге тихо позвякивали, пробуждаясь. У них тоже были свои истории, и они ждали своего часа.