smoke a dream(выкури сон)

Томас шагал к колледжу, а рядом, едва видный в утреннем свете, плыл его липкий призрак. Дымной лентой обвивался вокруг плеча и шептал прямо в мысль. «Смотри, — гудел призрак, — асфальт треснул. В этой трещине живёт крошечное солнце. А мы идём на пару. Забавно». Томас улыбался. Он так и думал. Колледж был скучным сном, а Ганджа — единственным, кто видел настоящие краски. В аудитории пахло пылью и тоской. Преподаватель говорил что-то про общество. Голос его был ровным и мёртвым, как стук метронома. Студенты уткнулись в телефоны. Кто-то спал. Томас достал тетрадь для вида. Включил телефон. Ганджа скучал и начал развлекаться — подплыл к кафедре и принялся кружить вокруг головы лектора, как нимб из тумана. «У него мысли серые, — прошелестел призрак. — Как старый фильм. Смотри, как они падают на пол и тают». Томас фыркнул. — Эванс! — голос преподавателя прозвучал как выстрел. — Глаза красные. Ведешь себя странно. Опять не спал? — Не спал, — легко согласился Томас. — К доске. Объясни социальные лифты. Томас вышел. Не боялся. Он никогда не боялся сцены. В голове зашевелился Ганджа: «Лифты сломаны. Все лестницы ведут вниз. Нарисуй дракона». Томас взял мел. Написал что-то неразборчивое. И рядом нарисовал дракона в очках. Класс засмеялся. Преподаватель махнул рукой — садись. Томас положил голову на парту и уплыл. Сквозь сон чувствовал, как Ганджа вьётся у виска, напевая древнюю песенку корней и солнца. Его разбудила тишина. В классе никого. Только староста толкал его в плечо: «Все ушли. Ты проспал». Столовая пахла дешёвой едой. Томас ел безвкусное рагу, пил кислый сок. Ганджа пытался раскрасить реальность: «Это не булка, а облако. Вкуси облако». На Томаса смотрели. Он не смущался. Просто был. Здесь не с кем было говорить по-настоящему. В туалете он поправил волосы, закапал глаза. И достал бонг. Одно движение — и казённый сортир наполнился запахом далёких полей и свободы. Дверь с треском распахнулась. Уборщица Марта, лицо в морщинах-молниях. — Опять ты! Воняет твоей дрянью! Томас обернулся и улыбнулся. Широко, по-детски, светясь всей своей лёгкостью. — Марта, простите. Виноват. — Он взял её потрескавшуюся руку и вложил в ладонь купюры. — На чай. За молчание. У вас тяжёлая работа. Гнев на её лице дрогнул, растаял под этим странным солнцем. Она пробормотала что-то, сжала деньги и ушла. Для неё мир был из денег. Для Томаса — нет. Он родился с деньгами, но они были для него просто бумагой. Настоящее было в другом: в людях. В музыке. В том, как дым рисует картины в воздухе. Он вышел. Ганджа плыл за ним, готовый превратить скучный вечер в путешествие.