Ты навечно моя

***

Воздух в раздевалке «Медведей» после выездной победы был густым, как бульон: пар от разгоряченных тел, запах пота, льда и старого дерева, грохот клюшек о пол, гул голосов, выкрикивающих обрывки фраз. Адреналин ещё колотился в жилах, медленно сменяясь сладкой усталостью. Илья, скидывая нагрудник, уже мысленно разделился: одна половина тосковала по ледяному потоку душа, другая — по тишине собственной квартиры. Он действовал на автомате: перчатки, щитки, шлем — механический ритуал очищения. Внезапно американский рэп из колонки, гремевший что-то агрессивное и неразборчивое, оборвался на полуслове. Его сменили резкие, синтетические аккорды и голос — нарочито плоский, почти говорящий, нарочито грязный в своей простоте. Илья на секунду замер, не понимая. А потом мозг, отфильтровав шум, выцепил родные фонемы. Русский. Дешёвый попсовый бит, стучащий, как метроном. Пальцы, стягивающие перчатку, застыли в воздухе. — Ты навечно моя — девочка, но Илья… Имя. Его имя. Оно не просто прозвучало — его выстрелили. Бросили в этот пропитанный мужским потом воздух, подчеркнули, выделили, будто проверяя прочность стекла. В груди у Ильи что-то тихо и отчётливо щёлкнуло. Не раздражение, нет. Это было знакомое, холодное и живое чувство охотника, заметившего идеальную ловушку. О, это интересно. Кто-то рядом фыркнул: «Что за хрень?». Кто-то другой громко хлопнул дверцей шкафчика, заглушив припев. Мир качнулся и пошёл дальше, но Илья уже выпал из общего потока. Он стоял, чуть склонив голову, и чувствовал, как внутри расползается тихое, вязкое, опасное веселье. Предвкушение шалости, которая пахнет проблемой. — Что это, чёрт возьми, играет? — прокричал кто-то с другого конца помещения. Илья не обернулся. Уголки его губ дрогнули в ленивой усмешке. — Культурное наследие, — бросил он легко, с той самой небрежностью, которая всё говорила сама за себя. Шутка прозвучала впустую, но он уже знал главное: сегодня вечером он найдёт этот трек. Обязательно. Он нашёл его ночью, лёжа в темноте на широкой кровати в Бостоне. Наушники глушили все остальные звуки, оставляя только этот абсурдный, навязчивый ритм. С каждым куплетом песня становилась нелепее, откровеннее, намеренно похабнее. И всё более личной. «Илья… Илья… Илья…» — имя превращалось в мантру, в крючок, в идеальное оружие для маленькой, изощрённой пытки. Илья улыбался, глядя в потолок, где играли отблески уличных фонарей. — Ну конечно, — прошептал он в тишину, и голос его звучал довольным и тёплым. — Сама судьба вручает инструмент. --- Утро в бостонской квартире было картиной обманчивого спокойствия. Солнечный луч резал столешницу, пахло свежемолотым кофе и карамелью поджаренного хлеба. Шейн сидел за кухонным столом, погружённый в экран планшета, брови сведены в привычную, сосредоточенную складку. Он впитывал новости, раскладывал предстоящий день по полочкам в уме — контроль был его кислородом. Он слышал, как Илья движется по кухне: мягкие шаги босиком по полу, лёгкий скрип половицы, размеренный стук ножа о разделочную доску. Слишком размеренный. В ритме. Илья стоял спиной к нему у плиты, в растянутой чёрной футболке и спортивных штанах, и тонко, ровно шинковал перец. От него исходила аура безмятежного, даже ленивого удовольствия — Шейн чувствовал это кожей, не отрывая взгляда от цифр и заголовков. И тогда Илья запел. Тихо. Негромко. Будто про себя, будто мелодия сама вырвалась наруху. — Ты навечно моя — девочка, но Илья… Шейн не пошевелился, но палец, листавший экран, замёр. Он отметил интонацию — протяжную, сладковатую, до невозможности довольную. Слишком осознанную, чтобы быть случайным бормотанием. — Прошу, войди в меня… Шейн медленно, очень медленно выдохнул носом. — Что? — спросил он сухо, всё ещё глядя перед собой. Илья не обернулся. Он лишь слегка покачивал головой в такт несуществующей музыке, будто полностью погружённый в кулинарный процесс. — К чему эта возня? Я уже без белья… Теперь Шейн поднял глаза. Он не понимал слов, но прекрасно считывал намерение. Считывал тот самый, знакомый до боли, игривый вызов. Его провоцировали не в лоб, а исподтишка, завлекая в какую-то странную, звуковую ловушку. — Это звучит как проблема, — констатировал он ровным голосом, в котором уже дрожала едва уловимая сталь. Илья наконец повернулся. Улыбка его была широкой, открытой и нарочито невинной, от которой у Шейна свело скулы. — Песня, — просто сказал Илья, пожимая плечом. — Прилипла. Не выходит из головы. Шейн собрался что-то ответить, отрезать, прекратить это, но Илья, будто не замечая его напряжения, уже отвернулся обратно к плите и, словно ставя жирную точку, небрежно, почти нараспев добавил: — Илья, Илья, Илья, Илья, Илья, Илюша… Внутри у Шейна что-то холодное и тяжёлое перевернулось. Он не знал языка. Но он знал это имя. Знал его тембр, его звучание на губах Ильи в совсем иных обстоятельствах. И он на сто процентов знал, что Илья Розанов никогда, ни при каких условиях, не делает ничего просто так. — Перестань, — сказал Шейн, и его голос прозвучал ниже, твёрже. — Перестань это напевать. Илья приподнял одну бровь, изображая лёгкое недоумение. — Музыку не любишь? Шейн, да ты консерватор. — Мне не нравится, как ты используешь своё имя, — отрезал Шейн, вставая и унося чашку к раковине. Илья усмехнулся уголком рта, но — о чудо — замолчал. Ровно на десять минут. --- Песня не исчезла. Она вплелась в ткань их дней, став назойливым фоном — как гул холодильника, как тиканье часов в прихожей, как что-то, что невозможно игнорировать, даже если зажать уши. Илья напевал её, выходя из ванной, окутанный клубами пара. Капли воды стекали по рельефному прессу, голос звучал глухо, приглушённо влагой, почти интимно: — Прошу, войди в меня… Шейн в это время сидел на краю кровати, смотрел в одну точку на стене и пытался убедить себя, что это ничего не значит. Просто звук. Просто иностранный язык. Просто чудачество Ильи. Но его тело, предательски, реагировало раньше разума. По спине пробегали мурашки, дыхание сбивалось. Илья пел, возясь на кухне, отбивая ритм ручкой ножа о край сковороды. Иногда он намеренно сбивался, фальшивил, потом снова возвращался к назойливому припеву, и в его глазах танцевала та самая, чёртова искорка. Он пел, проходя мимо Шейна в коридоре. Пел, наклоняясь, чтобы поднять упавшую футболку. Пел, будто вёл тихую, одностороннюю войну на истощение, проверяя, на какой минуте Шейн сорвётся. И особенно, с особым, ядовитым сладострастием, он пел после. После мимолётных, случайных поцелуев. После того, как отрывал губы от губ Шейна, от его шеи, от плеча. Илья отстранялся всего на сантиметр, так, что их дыхание всё ещё смешивалось, и выдыхал прямо в его кожу, шёпотом, полным фальшивой нежности: — Ты навечно моя… И Шейн замирал каждый раз, как вкопанный. Он ненавидел это ощущение — ощущение, что контроль ускользает не потому, что его грубо отнимают, а потому что он сам, добровольно, позволил щеколде ослабнуть. — Ты прекрасно понимаешь, что делаешь, — говорил Шейн глухо, сжимая кулаки. Илья в ответ лишь расплывался в улыбке, хитрой и беспечной. — Возможно. Иногда он играл в другую игру. Наклонялся так близко, что губы почти касались раковины уха Шейна, и вводил свою «песню» прямо туда, тихо, растягивая слова, смакуя каждый слог, как дорогое вино: — Буду, буду, буду я твоей игрушкой… Шейн в такие моменты сжимал челюсти до хруста, будто силой мог удержать хрупкие границы своего спокойствия. --- — Ты делаешь это нарочно, — заявил Шейн однажды вечером, когда они, уставшие, развалились в гостиной. Илья лежал на диване, закинув босые ноги Шейну на колени, и лениво листал ленту в телефоне. Он выглядел как воплощение расслабленности, но Шейн-то знал: в такие моменты Илья видит всё, замечает каждую микроскопическую реакцию. — Конечно, — спокойно, без тени смущения, ответил Илья, даже не отрывая взгляда от экрана. — Ты что, только сейчас догадался? Шейн сжал его щиколотку. Не больно. Скорее, утверждая факт. — Зачем? Илья наконец отложил телефон и посмотрел на него. Взгляд его был неожиданно серьёзным, изучающим. — Потому что ты не понимаешь, — сказал он тихо. — А мне интересно, как долго ты сможешь делать вид, что не понимаешь. Или не замечаешь. Шейн медленно кивнул, чувствуя, как нарастает знакомое напряжение — то самое, что всегда вело их от слов к действиям. — Я всё равно узнаю, — пообещал он, и в его голосе звучал уже не гнев, а холодная решимость. Илья рассмеялся — коротко, звонко, и в этом смехе было восхищение. — Не сомневаюсь. Ты же Шейн Холландер. --- Он узнал через два дня. Сидя в тишине своего кабинета, за холодным свечением экрана ноутбука, Шейн строчка за строчкой разбирал перевод. Он перечитывал его снова и снова, будто надеясь, что смысл волшебным образом изменится, станет нейтральным, безобидным. Он не изменился. Имя. Бесконечные повторы. Грубовато-собственнический тон. Откровенная, почти издевательская игра на грани фола. Он закрыл крышку ноутбука с тихим, но твердым щелчком. С кухни, как назло, снова доносилось напевание. На этот раз Илья, кажется, экспериментировал с жанром, изображая что-то вроде блюза: — Илья-а-а, Илюша-а-а… Шейн встал. Он не пошёл — он вошёл на кухню, словно выходя на лёд перед решающим вбрасыванием. Без стука, без предупреждения. — Хватит. Илья замолчал мгновенно, будто только и ждал этой команды. Он обернулся, опёрся локтями о столешницу и смотрел на Шейна с любопытством, в котором не было ни капли неожиданности. — Перевёл? — спросил он спокойно. — Ты считаешь это смешным? — голос Шейна был ровным, но в нём вибрировала сталь. — Немного, — признался Илья, и в его глазах заплясали знакомые огоньки. — Да, признаю. Это забавно. Шейн сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до минимума. Пространство между ними стало густым, наэлектризованным. — Ты издевался надо мной. — Я играл, — мягко, но настойчиво поправил Илья. — Есть разница, Холландер. И ты это знаешь. Напряжение повисло в воздухе плотной, почти осязаемой пеленой. Таким оно было всегда между ними — на льду, в постели, в тишине кухни. — Тебе нравится доводить меня, — констатировал Шейн, и это была не обида, а констатация факта. Илья наклонился чуть ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. Его дыхание было тёплым. — Ты всё ещё здесь, — прошептал он, и в его шёпоте звучала невыносимая, всепобеждающая правда. — Значит, тебе тоже нравится, когда я это делаю. Он больше не пел в тот вечер. Но позже, когда темнота уже затянула комнату и они лежали, прислушиваясь к дыханию друг друга, Илья снова поцеловал его. Медленно, глубоко, с намеренной, исследующей нежностью. И когда он оторвался, в самом уголке его влажных губ мелькнула та самая, победоносная усмешка, и в щель между поцелуем и следующим вздохом прокралось едва слышное: — Ты навечно моя… ---

Ответный удар

Шейн начал свою контратаку в полной тишине. Он не спрашивал. Не просил повторить. Не подавал вида, что эта дурацкая песня его вообще хоть сколько-нибудь задела. Он просто впитывал. Как губка. Как идеальный ученик. Сначала он ловил только звуковую оболочку: ритм, на котором спотыкался Илья, те места, где его голос нарочито растягивал слог или, наоборот, выстреливал слово, почти смеясь. Шейн прокручивал эти звуковые петли в голове, проговаривал их про себя беззвучно, губами, оттачивая артикуляцию. Потом пришёл черёд смыслов. Он находил тихие минуты, садился за компьютер и методично, с холодной яростью гения, разбирал текст. Русский язык сопротивлялся, цеплялся за него шипами незнакомых падежей и коварных ударений. Но Шейн Холландер не сдавался никогда. Если Илья превратил эту песню в оружие, Шейн хотел знать его вес, баланс и убойную силу до грамма. Хотел взять его в свои руки. --- Развязка наступила вечером. Обычный, ничем не примечательный вечер. Они стояли на кухне. Илья что-то рассказывал — какую-то историю про тренажёрный зал и глупого новичка, жестикулируя и улыбаясь. Он был расслаблен, раскрепощён, совершенно не настороже. И между фразой о жиме лёжа и комментарием о тренере, совершенно машинально, на одном выдохе, он вставил: — Ты навечно моя… И замолчал, чтобы продолжить рассказ. Шейн поднял на него глаза. Не сразу. Секунду он просто смотрел, и в его тёмных, обычно таких сдержанных глазах, что-то вспыхнуло. Илья уже открыл рот, чтобы выдать следующую порцию байки, уверенный в своей незыблемости. И тогда Шейн сказал. Чётко. Твёрдо. С диким канадским акцентом, который резал слух, как тупой нож, но с безупречно правильными словами: — Ты навечно моя — девочка, но Илья. Время на кухне остановилось. Звук смычки в посудомоечной машине, тиканье часов — всё исчезло. Илья замер. Буквально. Моргнул раз, другой. Перевёл взгляд с пустоты перед собой на лицо Шейна с таким выражением, будто только что увидел, как тот спокойно жонглирует бензопилой. — Прошу, войди в меня,— продолжил Шейн, не отрывая взгляда. Он говорил медленно, отчеканивая каждый слог, будто забивая гвозди. — Я прошу, войди в меня. Илья прошипел что-то по-русски, что звучало как «ёбаный в рот». А потом с ним случилось то, что случалось редко: его прорвало. Смех вырвался не сразу — сначала это был хриплый выдох, потом короткое, отрывистое «ах», а затем его накрыло волной настоящего, животного, давящего хохота. Он захохотал так, что схватился за столешницу, чтобы не упасть, согнулся вдвое, слёзы брызнули из глаз. — О-о-о-о-го! — выдохнул он наконец, едва переводя дух, всё ещё давясь смехом. — Ты… ты реально это сделал, да?! Выучил! Наизусть! Ну ты и псих, Холландер, блядь! Настоящий псих! Он выпрямился, шагнул к Шейну, его глаза сияли диким, безудержным восторгом, смешанным с абсолютным шоком и адским уважением. Он обходил Шейна, как дикий зверь добычу, чуть приседая, чтобы поймать его взгляд. — Я знал, что ты умный, — продолжал Илья, смех всё ещё тряс его голос. — Но чтобы настолько ебануто упоротый… чтобы сесть и выучить этот треш… Это гениально! Это твой уровень, да! Ха-ха-ха! Шейн не сдержал улыбки. Широкая, победоносная, чуть кривая ухмылка расползлась по его лицу. Он просто стоял и смотрел, наслаждаясь зрелищем разлетающегося на куски самодовольства Ильи. Тот не выдержал. Он набросился на Шейна не для драки — для объятия. Схватил его за шею, притянул так, что кости хрустнули, и смех его, горячий и влажный, обрушился Шейну прямо на кожу. — Вот это поворот, блядь! — ржал Илья прямо ему в ухо. — И кто тут теперь клоун, а? Кто тут учит похабные песни на незнакомом языке, а?! Шейн дёрнулся, но не отстранился. В его взгляде, когда он наконец встретился глазами с Ильёй, не было уже ничего, кроме вызова и того самого, густого, игривого флирта, который был их единственным истинным языком. Илья ухмыльнулся ещё шире, смех понемногу стихая, перерастая в низкое, довольное хихиканье. Он прижал Шейна к себе, уже не смеясь, а приглушённо мурлыча слова прямо в его губы: — Ну что ж, раз ты так настойчиво просил… Пора тебе получить то, о чём пел. И всё это — смех, возгласы, шокированный восторг Ильи — переплавилось во что-то другое. Во что-то стремительное, горячее и абсолютно естественное. Вызов был принят, игра перешла на новый уровень, и единственным логичным продолжением стал поцелуй, грубый и жадный, в который Илья вложил весь свой восторг, а Шейн — всю свою затаённую победу. И да, позже, когда они оказались в постели, и воздух стал густым и тяжёлым, Илья, захлёбываясь смехом и страстью, в перерывах между поцелуями, на самом пике, пропел хриплым, срывающимся голосом прямо ему в ухо: — Илья… Илюша… твоя игрушка… И на этот раз Шейн уже не пытался его остановить. Он лишь закрыл глаза, позволив дикому, нелепому и такому искреннему смеху Ильи смешаться со стоном, сорвавшимся с его собственных губ. Это была капитуляция. И абсолютная победа одновременно. Песня, наконец, стала их общей — дурацким, похабным и до боли родным гимном этой странной, прекрасной и совершенно невозможной войне, которую они вели друг с другом уже столько лет.