please (don't) call

У Оскара на лице усталое, – пусть и явно с привкусом раздражения, – смирение, а поклоны рваные и поверхностные. Джорджу, если честно, не очень нравится: даже если развалился, все равно держи лицо. Как минимум в сторону зрителей. Впрочем, возможно, это Джордж придирается, а Оскар всего лишь настолько вымотался за очень тяжело давшийся ему сезон, что сейчас выжимает из себя буквально последние силы, пытаясь просто дожить до момента, когда это все наконец закончится. С учетом того, что в программах Оскар подобным занимается буквально весь сезон, – и на Чемпионате четырех континентов занимался тоже, по итогу уступив Алексу; Джордж, кажется, ни разу за свою в целом уже прилично долгую карьеру ни одной своей победе не радовался так сильно, как этому весьма неожиданному, но абсолютно заслуженному золоту Албона, – предположение становится подозрительно сильно похожим на правду, и Джордж мысленно запрещает себе негативить. Тем более, надо так-то наоборот быть максимально довольным. Оскар сейчас приедет примерно в баллы Ландо, – ну, может, немногим ниже, если все же зажмут компоненты, – а это значит, что будет он в лучшем случае четвертым после Льюиса. Выступить осталось только одному Максу, – Макс весьма для себя привычно закрывает последнюю разминку, – и он, конечно, без проблем заберет себе первое место по результатам короткой. Ну а Джордж, пока что лидирующий, – пусть и с минимальным отрывом от тоже почти идеально прокатавшего Шарля, – съедет на очень даже комфортную вторую строчку в таблице. Малая медаль уже есть, – кажется, Джордж даже скучал по тому, чтобы быть этой треклятой серебряной стрелой; после нескольких провалов подряд второе место ощущается почти победой, – и надо бы, похвалив себя за чистый прокат и так-то лучший результат в сезоне, начинать понемногу готовиться к произвольной. Но мысленно Джордж, если честно, все еще в короткой. Он выходил на нее, будучи абсолютно спокойным и максимально собранным, – все же тренировки после Чемпионата Европы пошли куда лучше, и к Джорджу вернулась абсолютно не безосновательная уверенность в собственных силах, – а откатал на каком-то идеально отлаженном автопилоте. Джордж не работал на зал, – Джордж даже на судей работал только в рамках четко срежиссированных взглядов и жестов, – катал буквально в себя и даже, если честно, не успел толком увлечься, как программа уже закончилась. С одной стороны это было несомненно хорошо – хоть триксели за два месяца активной подготовки вроде бы и починились, но Джордж все равно с некоторой долей волнения думал, как именно он будет заходить на аксель в короткой. Тем более после того, как Тото буквально запретил даже пробовать вкручиваться в тройной на шестиминутке. По итогу Джордж этот аксель даже и не заметил. Но с другой стороны, конечно, было немного обидно осознавать, что к самому главному старту сезона получилось подойти хоть и в очень хорошей форме, но уже основательно выгоревшим и не способным в полной мере дать зрителям то, что они заслуживают. Впрочем, арена все равно очень тепло поддерживала, – хоть зрителей было куда меньше, чем в прошлом году в Японии, – и Джордж был им за это искренне благодарен. Судьям, оценившим прокат более чем щедро, Джордж был, конечно, благодарен тоже, но странное послевкусие от настолько высоких оценок при откровенно заученном катании все равно немного горчило на языке, не позволяя в полной мере насладиться результатом. Хотя, если уж совсем честно, что-то подобное с Джорджем уже один раз случалось, – на Чемпионате мира среди юниоров, который, в отличие от того, куда весьма очевидно идет сегодняшний, стал по итогу для Джорджа победным, – и тогда он тоже катал короткую, и тоже чисто на зубах из-за внезапно обострившейся, скорее всего, на фоне стресса боли в животе, и тоже получил по итогу непривычно высокие для себя баллы. Программа была красивая, – и, как и сейчас, под звонкую и тонкую классику, – но Джордж потом очень долго отказывался ее пересматривать. Неприятные ассоциации слишком легко вылезали. По итогу Джордж, конечно, программу посмотрел и искренне удивился, насколько же удачно его абсолютно отключенное от реального мира состояние и уход в полную внутреннюю сосредоточенность легли на изначально вроде бы это не подразумевавшую постановку. Один из комментаторов, – кажется, от NBC, – тогда еще назвал так-то почти вынужденную отрешенность Джорджа «холодной харизмой», и звучало это, в целом, весьма даже и интересно. Возможно, сейчас судьи тоже что-то подобное разглядели. Ну, или просто бригада щедрая, – как раз и мировые рекорды Макс давно не обновлял, – вот и ставит всем хорошие надбавки и обсыпает чуть более высокими, чем обычно, компонентами. Вон Шарль вообще в свой лучший результат в карьере приехал. И хотя, конечно, он и так хорошо шел по сезону, а к Миру будто бы еще немногим прибавил, но, будь Джордж на его месте, сильно бы не обольщался. Падать потом больно будет. Особенно учитывая то, что Шарль, кажется, уже окончательно утвердился в мысли, что этот сезон не единоразовая акция, и дальше будет только лучше. Вон даже, если слухи до Джорджа дошли верные, хочет для своей следующей короткой сам музыку написать. И сам же сыграть на фортепиано. Очень правильное вложение ресурсов после первого в жизни хорошо собранного сезона, не иначе. Ну конечно же раньше Шарль валял исключительно потому, что у него музыка не штучная была, а не потому, что его тренер систематично гробит карьеры отличным фигуристам, и успех Шарля в этом сезоне – буквально подтверждающее правило исключение. А если прям аж так сильно хочется хоть где-то похвастаться своими музыкальными способностями, то лучше бы Шарль музыку для какой-нибудь из программ Макса написал. В исполнении Макса ее бы запомнили с куда большей вероятностью, а уши Джорджа бы немного отдохнули от ужасающих ремиксов, которые Максу нарезают, видимо, топором. Причем уже несколько лет как затупившимся. Но, с другой стороны, Максу это все так-то и не надо. Макс бы взял свое, даже если бы катал под метроном, – хотя нет, вот под метроном точно бы все косяки вылезли, лучше просто под какую-нибудь фоновую музыку для Ютуба, тем более ее даже от авторских прав очищать не пришлось бы, – потому что Макс здесь и сейчас банально, ну, недостижим. И если раньше Джордж клял все в этом мире, ответственное за то, что его, Джорджа, карьера так неудачно выпала на период чужого тотального доминирования, то сейчас это уже будто бы и не кажется таким уж плохим. Как минимум, снимает огромную часть ответственности за недостаточно высокие результаты. А Джордж в последнее время как раз как-то особенно сильно от этой самой ответственности устал. На экране продолжают транслировать повтор проката Оскара, но Джордж предпочитает смотреть на лед. Макс лениво заходит на аксель и, сделав расхлябанный дупель, снова возвращается к наматыванию неспешных кругов по льду. Макс выглядит расслабленно, спокойно и абсолютно на своем месте. У него действительно пиковая форма, – Джордж наглядно убедился на совместных тренировках, – явно читающаяся в каждом жесте уверенность в себе и, судя по тому, что Макс напрыгивал на практиках, очень большие планы на этот чемпионат. Правда, явно в большей степени на произвольную. Тренировочный прокат короткой, – а вернее ее макета, – Джордж видел буквально сегодня утром, и там обычная заявка Макса с флипом, акселем и лутц-тулупом во второй половине. И все равно это сильнее, чем у абсолютного большинства. Тот же набор был заявлен только у Кими, но у него короткая в этот раз не особо пошла, и флип получился на пусть и небольшие, но минусы. К концу программы Кими, правда, все же собрался, и каскад вышел высоким, пролетным и идеально докрученным. Джорджу даже стало неиронично обидно, что у Кими, несмотря на все старания Тото, все еще нет достаточной зачетки, чтобы с даже подваленным прыжком обходить выступающих с более легким контентом Льюиса и Шарля. Да, конечно, второй оценкой Кими им обоим проигрывает лет пять непрерывной работы, но Максу же ставят компоненты за его необычную персоналити, – и технику, конечно, – так почему тоже весьма свежо смотрящийся на льду Кими не заслуживает того же? Оскару объявляют оценки. Джордж поднимает голову, смотря на выведенную на экран таблицу, – точно, Кими же по итогу еще и под умершего на середине вроде как веселой джазовой программы Ландо засунули; ну, логично, даже уже не действующий титул чемпиона мира продолжает приносить бонусы, – и с искренним удивлением отмечает, что фамилия Оскара втискиваться аж на шестую строчку. Странно. Надо потом глянуть протоколы, чтобы хотя бы попытаться понять, что там у Оскара такого случилось, что он с медалью прошлого Чемпионата мира на руках улетел под вчерашнего юниора. Сидящий в КиК’е Оскар выглядит мрачно и напряженно. Особенно на контрасте с уже не просто ободряюще его хлопающим по плечу, а именно что чуть ли не истерически трясущим его из стороны в сторону Заком. Выезжающий на центр льда под объявление собственного имени Макс выглядит в меру сконцентрировано и холодно спокойно. Хороший рабочий настрой. Джордж уже давно заметил, что Макс выходит таким, когда собирается просто уверенно прокатать свое, а вот агрессию включает в те моменты, когда по какой-то причине за элементы приходится бороться. Ну и хорошо, что сегодня не так. Джорджу, если честно, с Максом все еще моментами заметно неловко, – хотя вчера они впервые были вместе в одной компании, и никто из других парней, кажется, не заметил никакого напряжения, – но если Максу все же что-то из того, что они делали вместе, помогло переключиться и больше не отвлекаться от работы, то и отлично. Джордж за него только рад. В первую очередь потому, что это оставляет надежду, что, возможно, Джорджа этот эффект тоже нагонит, просто немногим позже. Впрочем, даже сейчас все уже, вроде бы, более чем в порядке. Джордж больше не зацикливается на Максе во время общих тренировок (да, конечно, он поглядывает, но это в большей или меньшей степени делают буквально все), Джордж уже не чувствует мешающего сконцентрироваться раздрая (теперь вместо него очень удачно тихая и не отвлекающая от полезных мыслей пустота), и Джордж больше не мучается сомнениями, чего же он на самом деле хочет (весь последний месяц хочется исключительно наконец-то уйти в отпуск). Джордж, более того, сегодня даже немного с Максом позаигрывал. Конечно, в чисто дружеском, – коллегском, – смысле этого слова. Они вместе разминались в одном из выделенных организаторами хореозалов, – наконец-то нормальная арена, Джорджу уже откровенно осточертело распрыгиваться то рядом со сдвинутыми диванчиками в холле, то вообще в так-то весьма узких коридорах, – до прокатов было хоть и не очень много времени, но в целом достаточно, и Джордж, прыгая на скакалке почти синхронно с занявшим место чуть левее Максом, решил позволить себе немного расслабиться. Джордж, сделав еще пару ленивых двойных, слегка замедлил скакалку и не очень уверенно, но зато ни разу ни за что не зацепившись, повторил одну из выученных за время своих самостоятельных тренировок комбинаций. Взгляд Макса, до этого направленный куда-то сквозь почти полностью покрывающее стену зеркало, резко приобрел осознанность. Джордж, в открытую уставившись на чужое отражение, с наигранной наивностью поморгал глазами и комбинацию повторил. Макс, на чистом автоматизме продолжая делать медленные базовые прыжки, сосредоточенно нахмурился, а, стоило Джорджу закончить, очень серьезным тоном кинул короткое «еще раз». Джордж, сперва немного поломавшись, показал снова. Макс, стоило Джорджу закончить, сразу постарался повторить и, хотя начало получилось пугающе идентичным, – вряд ли Макс учил что-то подобное раньше, иначе он бы абсолютно точно уже успел где-то этим похвастаться, а, значит, ему хватило нескольких просмотров, чтобы усвоить движения, на которые у Джорджа ушло минут сорок, – но где-то в середине Максу крайне неприятно прилетело скакалкой по лицу. Джордж в ответ только самодовольно улыбнулся и зачем-то показал язык. Макс еще минут десять с какой-то ненормальной сосредоточенностью повторял эту тупую комбинацию, пока все же, – столько раз получив по разным частям тела скакалкой, что Джордж уже десять раз пожалел, что все это начал, – не преуспел. Поэтому да, в целом, отношения с Максом явно вышли на какой-то правильный и здоровый уровень, и Джордж этого еще не осознает только потому, что очень сильно устал. В следующем сезоне точно будет лучше. Ну, если этот следующий сезон у Джорджа вообще будет. Конечно, выиграть, чтобы уйти на пике, у него не получится, так что тут он в безопасности, но вот тело в последнее время ощущается так, будто работает откровенно на износ. Джордж даже обращался к штатному врачу из академии за консультацией, что именно в его теле уже в настолько плохом состоянии, что нужно особенно беречься, но после кучи тестов и анализов, – Тото, кажется, выиграл в лотерею и просто никому не говорит, потому что иначе Джордж вообще не понимает, с чего вдруг в этом сезоне Тото так сильно финансово вкладывается в его, Джорджа, подготовку, – получил ответ, что все в целом нормально. И даже особенно капризные старые травмы себя ощущают более чем комфортно. Хорошо им. Джордж бы тоже так хотел. Короткая Макса начинается с приглушенных битов, и Джордж искренне благодарен, что в этот раз кто-то, кто ставит Максу программы, – когда-нибудь Джордж сдастся и все же назовет этого человека хореографом, – позаботился о том, чтобы Джордж сохранил целыми немногим больше нервов. Потому что от прошлой произвольной Макса, начинавшейся сразу с ненормально резкого и громкого электронного звука, Джордж, стоило хотя бы слегка отвлечься, каждый раз подпрыгивал, как в первый. Макс как для себя катит совсем не зажато, разгоняется легко и даже пытается в какую-то презентацию, – за которую, правда, отвечает злобный поворот головы в сторону судей, но это все же уже хоть что-то, – перед стартовым флипом. Прыжки у Макса стандартно высокие, пролетность пусть и не такая большая, – Макс всегда прыгал скорее вверх, чем вперед, – но более чем достаточная, а выезды сегодня на удивление додержанные. Вращениям, правда, такой чести уже не перепадает, – Джордж, даже не особо всматриваясь, потому что, ну, начерта оно ему нужно, буквально видит, как в идущей после настолько высокого тройного акселя, что уже можно бы и на четверной пробовать заходить, либеле слетают уровни, – но Макс все же не из тех, кому нужно держаться за каждый балл. Да и силы, бесспорно, даже у него не бесконечные, и логично экономить их на тех элементах, которые стоят меньше. Макс, пару раз для приличия махнув руками якобы в такт музыке, – впрочем, когда Макс вот настолько в форме и буквально звенит, программа начинает даже вполне себе играть, как бы Джорджу ни хотелось это отрицать, – разгоняется на лутц. Джордж поднимает глаза на экран, – там и картинка логично крупнее, чем если просто на лед смотреть, и ракурсы часто лучше, – и не без зависти в который раз отмечает, какое же глубокое внешнее ребро у Макса на лутце. А Макс ведь еще и флип за этот сезон пусть и немногим, но подправил. Это же сколько у человека энергии. Поделился бы, что ли. Макс, как-то особенно резко ударив в лед зубцом, выталкивается на лутц. Джордж мысленно уже идет дальше по программе, пытаясь прикинуть, где бы можно было добавить каких-нибудь поверхностных и абсолютно не отбирающих сил фишечек, чтобы переходы не смотрелись настолько пустыми. Макс с лутца приходит на две ноги, – и буквально даже не начав разгруппировываться, – а, закономерно упав, приземляется прямо на задницу и с неловко отставленными назад руками. Джордж дергается и недовольно шипит, еще даже не особо осознав, что случилось. Макс, судя по выражению вообще ему не свойственного шока на лице и чуть более запоздалому поднятию на ноги, – Макс обычно даже после очень неприятных падений подскакивает так, будто он мячик-попрыгунчик, а тут явно максимально лайтово присел, но на секунду чуть ли не завис, – к полному осознанию тоже приходит не сразу. – Оу, это без каскада, – зато вот сидящий рядом в зоне для текущих лидеров Шарль, о присутствии которого Джордж уже почти успешно забыл, наоборот проявляет чудеса рационализации. – Еще и недокрут. – Это понижение, – занимающий текущее третье место Льюис отвечает тихо и глухо. Шарль, судя по тому, что Джорджу немного прилетает по плечу, – тесно тут, конечно, ужасно, – в ответ буквально отмахивается. – А дадут недокрут, – и говорит так расслабленно, будто ему на экране показывают не чуть ли не отчаянно борющегося с почти в ноль сорванным, видимо, на фоне неожиданных нервов вращением Макса, а какой-то чисто технический ролик с викториной на тему судейства. Джорджу почему-то становится чуть ли не противно. К дорожке шагов, впрочем, Макс заметно берет себя в руки, а докатывает программу и вовсе чуть ли не выразительнее, чем обычно. Стадион взрывается аплодисментами. Джорджу на секунду начинает казаться, что ничего Макс на самом деле не срывал, и это просто у Джорджа его странное мироощущение спрогрессировало до неотличимых от реальности галлюцинаций. Вид Макса, правда, говорит об обратном. Он тяжело дышит через нос, – хотя Джорджу в этом видится скорее злость, чем усталость, – недовольно поджимает даже немного дрожащие от такого напряжения губы и смотрит в лед с такой всепоглощающей ненавистью ко всему в этом мире живому и мертвому, что Джорджу всерьез становится не по себе. Кланяется Макс, в лице особо не поменявшись, – Джорджу все равно кажется, что просто уставший Оскар выглядел хуже, – а к выходу со льда едет, нервно постукивая зубцом свободного ботинка о лед. Ламбьязе, едва отдав Максу чехлы, что-то напряженно говорит и вопросительно кивает в сторону правого ботинка. Макс отрицательно мотает головой, а потом, подняв на Ламбьязе какой-то непривычно пронзительный и будто бы даже немного растерянный взгляд, рвано пожимает плечами. В КиК’е Макс сидит с таким выражением лица, будто еще немного, и научится убивать взглядом. Джордж все же пытающимся Макса немного разговорить Ламбьязе восхищается так же сильно, как и переживает за его же сохранность. От выставленных баллов у Макса слегка дергается верхняя губа, а у Джорджа – глаз. – Ого, кажется, реально до тройного понизили, – Шарль звучит действительно удивленно, но не то чтобы особо расстроенно. – Да и вообще как-то прям очень жестко даже. Чтобы показать результаты Макса в таблице, приходится переключиться на второй экран. Потому что Макс по итогам короткой программы аж двенадцатый. Чтобы Джордж все же снова включился в происходящее, приходится показать его лицо крупным планом в идущей параллельно трансляции. Потому что Джордж только что, кажется, эту самую короткую программу выиграл.

***

Макс стоит у автомата со снеками и холодными напитками, тыча пальцем в клавиатуру для ввода номера позиции с такой сосредоточенностью, будто обезвреживает бомбу. Джордж, прислонившись к стене бокового коридора и наблюдая за Максом по сути из-за угла, мысленно вздыхает, что сам подобным навыком не обладает. Сейчас бы очень пригодилось. Особенно учитывая, какой Макс очевидно взвинченный. Макс, судя по оставленной в покое клавиатуре, наконец справился с выбором. С оплатой, правда, так легко справиться не получается, потому что мобильный с открытой на нем виртуальной картой Макс прикладывает под всеми возможными углами, а не происходит ровным счетом ничего. Джордж Максу абсолютно искренне сочувствует. И так день дерьмо, прокат не задался, журналисты, судя по тому, что Джордж успел мимоходом услышать, назадавали кучу тупых вопросов, сдать на допинг с первого раза не вышло, – но хорошо, что Макса вообще позвали сдавать, а то он бы к тому моменту, как у Джорджа закончилась пресс-конференция, уже бы уехал; да и в целом Джордж Макса после такого проката тоже бы на что-то проверил, потому что как-то совсем это на него не похоже, – так теперь еще и автомат отказывается работать. Джордж почти отлипает от стены, собираясь подойти и попробовать помочь разобраться. Макс, явно потеряв последние остатки и так не особо богатого терпения, на самом деле не слабо так пинает автомат ногой. Свет на витрине с товарами на секунду гаснет, но почти сразу включается снова. То, что Макс навыбирал раньше, правда, судя по сдавленным ругательствам и возвращению к тыканью в клавиатуру, не сохранилось. Да, совсем ничего сегодня у Макса не идет. Джордж бы мог сказать, что, ну, бывает, и что нужно просто это пережить и идти дальше, но, если быть совсем уж честным, все эти идеально правильные в вакууме мантры в реальности не особо работают даже на нем самом, а про Макса, у которого, кажется, стоит какой-то автоматический переключатель в режим бессмысленной и непродуктивной агрессии, стоит хоть чему-то пойти не так, как он задумал, и говорить нечего. Лучшее, чего Джордж может добиться подобной поддержкой, – Макс ему все-таки врежет. И тогда можно будет потом потребовать что-то в качестве извинения и моральной компенсации. В прошлый раз подобное в целом, – ну, если прямо глубоко не вдумываться, – сработало не то чтобы плохо. Но, скорее всего, в реальности Макс все же сумеет удержать себя в руках, – все-таки все взрослеют и постепенно переходят от третирования в раздевалке бедного Эстебана, каким-то неведомым для Джорджа образом случайно придавившего дверью валявшиеся на проходе коньки Макса настолько сильно, что там якобы что-то пришло в негодность, к третированию вообще всех и вся на льду, – и явно просто ограничится посылом Джорджа далеко и надолго со всеми его этими псевдо-мудрыми советами. В принципе, Джорджа бы это совсем не обидело, – да и вообще бы не задело, – и он бы без проблем принял немного негатива на себя, если бы по итогу Максу это хотя бы немногим реально помогло. Но единственное, на что влияет возможность наговорить гадости хоть кому-то другому, – общение с журналистами, где Макс, немного выговорившись заранее, ведет себя чуть приличнее. Но сегодня Макс с журналистами уже поговорил, – и, кажется, веселых заголовков с тех нескольких минут общения получится много, – и Джордж на результат все равно уже никак повлиять не может. И именно поэтому стоит сосредоточиться на чем-то куда более важном: Макс должен собраться к произвольной. Да, отрыв там, конечно, какой-то совсем нездоровый, – Джордж листал протоколы в телефоне, буквально сидя на своей собственной вроде как победной пресс-конференции, – но для Макса вполне реальный. Особенно учитывая то, что, вероятнее всего, остальные тоже так или иначе помогут, потому что раз почти все хотя бы немного нагрязнили в короткой, в более длинных произвольных все закономерно будет только хуже. Макс, конечно, и сам это знает, и Макс определенно достаточно взрослый и самодостаточный спортсмен, чтобы успешно собрать себя после ошибки, а не пойти тихо плакать в уголке, но Джордж, даже полностью отдавая себе отчет, что все это вот вообще не его дело, просто хочет Макса хотя бы немногим поддержать. И пусть даже это не нужно самому Максу, но Джордж правда почувствует себя чуточку лучше, если проявит банальное уважение к коллеге. И не более того. Джордж все-таки отрывается от стены и, на ходу доставая мобильный, широкими шагами идет прямо к Максу. Макс, в очередной раз не сумев заплатить своей обычной картой, листает что-то в телефоне, видимо, пытаясь завести новую. Джордж подносит свой мобильный к датчику для оплаты раньше, чем Макс успевает хоть как-то среагировать. Автомат довольно пищит. Макс поднимает голову. – Спасибо, – а говорит так обыденно, будто Джордж регулярно занимается подобной благотворительностью. – Нихуя сегодня сука не работает. Макс звучит резко и глухо, а смотрит как-то непривычно тускло. Джордж не без удовольствия отвлекается на медленно выезжающую на край полки светлую прямоугольную коробочку, – ого, Макс себе шоколадки посреди соревнований покупает; что-то новенькое, – просто чтобы лишний раз на такого Макса не смотреть. – Отстойно ты сегодня прокатал. Мне не зашло. Говори сейчас Джордж с каким-либо другим, – и психически здоровым, – человеком, это было бы буквально последним, что бы он подумал сказать. Но Макс никогда не любил лесть, пустые приободрения или, что еще хуже, банальную глупость, и Джордж почти рад, что хотя бы с Максом не нужно строить из себя идиота, чтобы соответствовать моментами весьма лицемерным правилам приличия. – Да ты что, правда? – Макс немного оживляется, приподнимая брови в наигранном вопросе, и Джордж позволяет себе несмело улыбнуться в ответ. – А я думал, что будет весело, если я внесу немного интриги. Но ладно, если тебе не понравилось, то больше не буду. Уголки губ Макса взлетают вверх так же дергано, как сам он наклоняется вниз, чтобы достать шоколад. Джорджу, если честно, в этом конкретном Максе что-то не нравится чем дальше, тем больше. Какой-то он напряженный, что ли. Причем не в продуктивном смысле этого слова, – когда сжимаешь себя, как пружину, чтобы в нужный момент выстрелить, – а в том, где просто бесполезно тратишь заряд, расплескивая энергию в никуда еще до выхода на лед, а на программу уже ничего толком и не остается. Джорджу это знакомо – много раз проходил. А вот Макса он таким еще не видел. Макс обычно либо открыто злился, – это хорошо, злость продуктивная, и хоть самого Джорджа настолько яркие чувства скорее сбивают, очень многие от чего-то подобного подпитываются, – либо закрывался, отстранялся и при ближайшей же возможности холоднокровно брал свое. Третьего варианта поведения там, как минимум раньше, не существовало. Ну, или, – что, конечно, очень маловероятно, потому что с чего бы чему-то подобному меняться, – Джорджу другие варианты раньше просто не показывали. Макс, открыв коробочку и достав из нее одну шоколадную палочку, резко опускает руку. Джордж чувствует, как ладони касаются чужие пальцы, и неожиданно напряженно замирает от ощущения, как Макс на несколько слишком долгих секунд берет за руку, замаскировав это желанием передать шоколадку. Выглядит это все так, будто Джордж на какой-то вечеринке прикупил себе что-то запрещенное, – впрочем, в контексте поедания Киндера посреди главного старта сезона, это даже недалеко от правды, – но тело наоборот воспринимает происходящее как самую правильную вещь в мире, и Джордж, стоит Максу отпустить и попытаться руку убрать, неосознанно тянется следом. Правда вовремя приходит в себя, очень удачно превращая явно неуместный порыв в обычное желание поправить рукой волосы. – У тебя опять с ногой, что ли, проблемы? – Джорджу очень хочется прокашляться, но это почему-то кажется более неловким, чем слегка сипловатый голос. – Тот старый перелом, да? Тема вроде бы абсолютно безопасная и максимально рабочая. Макс почему-то резко отводит взгляд и выглядит чуть ли не задето. – Да отлично у меня все с ногой, задрали спрашивать, – но хотя бы отвечает с привычной агрессией. – Это просто, ну… не знаю. Сказал бы, что случайность, но я не верю в случайности. Под конец голос у Макса становится таким глухим, что Джорджу начинает казаться, что в и так не особо позитивных словах Макса слышится эхо его еще более негативных мыслей. Вообще, если Макса так ломает после пусть и да, очень обидной, но, к сожалению, со всеми иногда случающейся ошибки, – которая действительно по всем параметрам больше походит на случайность, – то Джордж искренне не понимает, сколько же у Макса на самом деле ресурса, что его хватает на феноменальные прокаты, даже после того, как весомая часть уходит на явно излишний перфекционизм. – Все было отлично, – Макс почему-то не просто продолжает говорить, а еще и с каждым словом еле ощутимо, но все же ускоряется. – Я хорошо готов, у меня впервые за долгое время ничего не болит, тренировки беспроблемные. А потом просто.. я буквально не понимаю, что случилось, а если я не понимаю, где ошибка, то как мне ее тогда исправлять? В голосе у Макса слишком близкое к нервному раздражение, а его слегка наклонившееся вперед тело слишком близко к тому, чтобы допустить вторую ошибку за вечер. Джордж делает шаг навстречу первым, просто чтобы во вселенной был хоть какой-то баланс досадных случайностей, только со стороны слишком похожих на ошибки. Макс утыкается лбом в его плечо, и несмотря на то, что Джордж чувствует себя подключенным к явно дающему слишком высокое напряжение кабелю, все равно получается заставить себя чуть ли не насильно расслабить зажатые мышцы. Джордж, конечно, костлявый, – в лучшем смысле этого слова, для спорта так уж точно, – но так Максу, возможно, будет хотя бы немногим мягче. Потому что, что еще другое можно сделать с этим Максом, Джордж не представляет от слова совсем. Вообще это, конечно, какой-то кошмар. С каких это пор Макс позволяет себе не просто нытье, – это как раз норма, Джорджа бы больше напрягло, если бы за все соревнования не нашлось ни единой вещи, на которую бы Макс не пожаловался, – а еще и настолько упадническое настроение? И Джордж бы еще понял, если бы там было что-то критичное, – ну, травма, совсем несовместимая с продолжением карьеры, или еще чего, – но не ситуация, с которой в целом более чем реально откопаться. Причем, со способностями Макса, очень даже и на самый верх пьедестала. Такой красивый камбэк может получиться. У Макса уже один похожий был, правда, с шестого места, а не с двенадцатого, и в Финале Гран-при, а не на Чемпионате мира, но там Макс тоже ужасно навалял в короткой, а через день на произвольной вынес всех, даже несмотря на то, что заметно нагрязнил. И что-то Джордж не припоминает, чтобы тогда Макс строил страдальческие выражения лица и искал себе ходячие антистресс подушки. Он тогда вообще пропал с арены сразу, как закончилась официальная часть, да и в целом до самого конца произвольных программ держался от всех подальше. Поэтому что это за неожиданная акция, – и, самое главное, что с этим всем делать, чтобы вернуть Макса в режим, где с ним интересно соревноваться, – непонятно совсем. Джордж на единственном ему знакомом автоматизме приподнимает руку, собираясь, возможно, не очень уместно, зато до странного искренне приобнять. Останавливает себя буквально в нескольких сантиметрах от слегка выпирающих даже под олимпийкой лопаток Макса. Вообще, если так подумать, то лучшие свои прокаты Макс в этом сезоне выдал на Европе. А вот что на этапах, что в Финале Гран-при был, ну, не особо убедительным. Разница между этими соревнованиями, конечно, в первую очередь была в физической форме Макса, но сейчас он сам говорит, что с этим проблем нет, значит, дело в голове. И пусть раньше Джорджу казалось, что у Макса настолько крепкая менталка, что он сможет выйти и выгрызть свое золото, даже если прямо перед началом программы ему скажут, что Солнце потухло, и через восемь минут наступит вечная ночь, где никому не будет дела до того, четыре у Макса титула или пять, то после этого сезона у Джорджа уже начали появляться небезосновательные сомнения. Макс, все же, тоже человек, и он тоже умеет плыть в неподходящий для этого момент, просто его планка настолько высоко, что ошибки ему во многом прощаются. Ну, обычно. Сегодня вот как-то нет. И, как бы Джордж в последнее время ни старался избегать Нико как в жизни, так и в своих мыслях, идея, что довольный своей жизнью Макс, пригревшийся в пусть даже существующих исключительно у него в голове позитивных отношениях, выходит на лед уже не с настолько всепоглощающим голодом, вроде бы даже подтвердилась на практике. Те самые лучшие прокаты на Европе ведь и правда случились в момент самого неприятного обострениях их с Максом отношений. И Джордж, в целом, даже понимает, почему. Он как-то смотрел что-то типа документалки про Макса, и туда было включено небольшое интервью с его, Макса, отцом. Макс к Ламбьязе перешел, кажется, лет в четырнадцать, а до этого хоть и был приписан к какой-то школе, но его основным тренером, – судя по тому, что выводил Макса на соревнования именно Йос, – все равно оставался его отец. И вот в том самом интервью Йос весьма красочно описывал, что Макс, абсолютно не умея работать на положительном подкреплении, наоборот выдает даже больше своего предполагаемого максимума, стоит его задеть, завести или обидеть. А еще, что лучше всего у Макса получаются те вещи, которые он делает назло. И поэтому весьма логично, что Европу Макс забрал именно что по-королевски, в первую очередь для того, чтобы показать явно накануне его выбесившему Джорджу, где на самом деле его место. А вот когда Джордж после Финала Гран-при наоборот сделал шаг навстречу, пытаясь помочь именно мягко, у Макса возникло неожиданное желание рассказывать на пресс-конференции какие-то шизофреничные глупости про то, как он только и рад проигрывать. По-хорошему, Джорджу бы нужно повторить второй вариант, хотя бы попытавшись тем самым избавиться от конкурента. По-спортивному, Джорджу, кажется, как-то даже и не особо интересно соревноваться на льду, где нет полноценно в процесс вовлеченного Макса. И именно поэтому Джордж просто обязан сделать все, чтобы Макс включился обратно. Пусть даже так и не получивший свое желанное золото Джордж из будущего его, Джорджа в настоящем, за это возненавидит. – А вот я, кажется, знаю, что можно сделать, – тем более, Джордж уже и так немного ненавидит себя за то, что собирается сказать. – Можно перестать ныть и начать вместо этого работать нормально. И не жрать всякую дрянь, а научиться держать себя в руках. Не знаешь в чем твоя проблема? Никогда не думал, что ты просто словил звезду и разленился, посчитав, что тебе и так все поставят? Только вот фаворитизм не вечный, и тебе ли этого не знать. Ну а если правда не доходит, то вон на Льюиса посмотри, а это он еще и катит хорошо, а у тебя, как тело сдаст и прыжки посыплются, программа из одних перебежек состоять будет. Ну, и еще из все равно абсолютно не попадающих в музыку махов руками, да. Макс отстраняется так медленно, что Джорджу кажется, что это похоже на отдираемый с едва подзажившей ранки пластырь. А смотрит так, будто только что получил, конечно, абсолютно переживаемую, но очень звонкую пощечину от человека, от которого он этого вообще не ожидал. Отлично, отрезвить вроде получилось. Теперь надо, наверное, как-то замотивировать. В той же документалке уже Ламбьязе говорил, что Максу очень нравится сам процесс собирания разных ачивок, причем чем более друг от друга далеких, тем лучше, и раз золота Чемпионата мира у Макса дома аж четыре штуки, стоит придумать что-то пусть и все равно не эксклюзивное, но относительно более редкое. Джордж подается вперед так же болезненно резко, как и впивается пальцами Максу во влажные, видимо, от умывания волосы, а губами – в приоткрытые от растерянности губы. – Зацепишься за пьедестал – получишь добавку, – Джордж не уверен, что ему далось труднее: оторваться от Макса, даже не дождавшись ответа на поцелуй, или выжать из себя этот высокомерно издевательский тон. – И лучше запомни, что мне нравятся только успешные мужчины. Джордж, резко развернувшись на пятках, уходит раньше, чем разумная часть мозга, орущая, что это все, как минимум, кринж полный, а, как максимум, дорожка вот совсем не туда, успевает взять верх. Какая, в конце концов, разница, насколько Джорджу в моменте противно от самого себя, если в перспективе это поможет сделать соревнования интереснее. А Макса счастливее.

***

Джордж закидывает руку за голову и, потянув ее за запястье второй, не без удовольствия еле слышно хрустит плечом. Где-то на фоне объявляют, что до окончания разминки предпоследней группы осталась минута. Джорджу, конечно, выходить не совсем скоро, – перед ним буквально одиннадцать прокатов произвольных, а это, учитывая выделенную его, Джорджа, группе шестиминутку, еще больше часа ждать, – но все равно было бы лучше уже включить музыку погромче и полноценно сосредоточиться на себе и своих ощущениях. Джордж, наоборот вынув до этого бывший единственным наушник, широкими шагами идет в сторону ведущего ко льду коридора. Потому что, черт подери, Джорджу физически нужно посмотреть. Джордж не видел Макса всего день, – тренироваться в разных группах оказалось каким-то сбивающе странным опытом, – но времяощущение на соревнованиях всегда было несколько иным, и поэтому Джорджу иногда казалось, что их с Максом последний разговор был где-то в другой жизни. Ну, или как минимум в другом отрезке этой, где Джордж еще мог себе позволить просто подойти и прямо спросить, как дела, а не мониторить какой-то фанатский акк Макса в тиктоке, чтобы узнать, насколько удачно Макс выезжает свой контент на тренировках. Судя по выложенным в сеть кусками прокатов и просто отдельных прыжков, Макс не только собирается замахнуться в этом году на шестиквадку, но и более чем в форме, чтобы ее успешно собрать. Джордж, на финальном прогоне сегодня утром так или иначе не сорвавший только вращения, – и то потому, что Джордж в них банально не заходил, – вот совсем не завидует. Впрочем, Джорджу привычно валять на тренировках. Это иногда наоборот хороший знак. И даже в какой-то степени расслабляет. А вот будь у Джорджа такие фанаты, как у Макса, он бы наоборот заметно напрягся. Потому что там, кажется, какой-то ненормальный культ личности, который, правда, выглядит так, будто может разбиться от одного неверного движения. Ну или даже временного шага назад. В комментариях под тренировочными видео, которые Джордж вчера вечером читал от чистой скуки, толпа не факт, что вообще хоть что-то реально понимающих в фигурном катании, личностей, капсом требовала от Макса рекордов, исключительно золотых медалей и чуть ли не изобретения новых элементов. Не забывая, конечно, при этом проезжаться по другим фигуристам, недостойным не то чтобы составлять Максу конкуренцию, но и вовсе утверждать, что они с Максом занимаются одним видом спорта. Сперва читать все это было, ну, почти забавно. Джордж даже первое время вел мысленный счет, кому из коллег-соперников Макса достается больше всего негатива, но минут через двадцать скроллинга забил, удовлетворившись своей единоличной победой. А вот Шарлю, кстати, – ну, не считая Кими, но он почему-то у фанатов Макса был на особом счету, – доставалось чуть ли не меньше всех. Нечестно как-то даже. Шарль ведь тоже скорее про эстетику, чем про так обожаемую фанатами Макса техничность. Впрочем, то ли фанатская база Макса была действительно аж настолько токсичной, то ли Джордж просто попал в какое-то локальное место сбора неадекватов, но обычно заметно бесящие тейки о фигурном катании были поданы настолько нелепо и гиперболизировано, что в этот раз как-то особо и не трогали. Джордж только один раз ответил на даже на удивление грамотно написанный комментарий о том, что Макс – буквально единственный фигурист, реально занимающийся спортом и идущий на риск, а не катающий бюджетный набор в ожидании подаренных медалек, – и спустя всего минут сорок был забанен за вообще-то чисто шутливое предложение скинуться Максу на печатную версию регламента ISU, чтобы он смог хотя бы откуда-то узнать про существование такой части оценивания как компоненты, – но в остальном либо со снисходительной улыбкой пролистывал всякий бред, либо даже иногда лайкал комментарии с адекватно выраженной поддержкой. Честно говоря, до этого вынужденного погружения в посвященное Максу инфопространство Джордж и подумать не мог, что поддержка в принципе может быть неадекватной. Да, конечно, до этого он сталкивался и с не самым здоровым соло-фанатством, где любимчика хвалили исключительно за счет кого-то другого, но никогда не как отдельную единицу. И с просто ничего не понимающими, – ну, или не желающими понять, – людьми, пытающимися утверждать, что объективные ошибки это на самом деле инновационная техника. И с болением чисто за флаг, и исключительно за первого номера, и за кого угодно, кто может обойти того, кого человек в моменте считает недостойным победы, и за тренерский штаб, а не конкретного спортсмена, и за просто симпатичную мордашку, и за вайбовость и необычное персоналити. И Джорджу, если честно, всегда казалось, что Макс – это именно что про последнее. Да, конечно, его во многом поддерживали и любители безопасного боления за чемпионов, но вся прелесть Макса все равно была будто бы в том, что он делает то, что любит, именно тем способом, которым хочет, а высокий результат это просто закономерное следствие приносящего удовольствие процесса. Макс, – как бы Джорджу ни хотелось тяжело вздохнуть о судьбе эстетической школы фигурного катания, – был буквально ходячей рекламой их спорта, и одно его видео с этим треклятым сальто, остроумным ответом очередному журналисту или просто искренним кайфом на лице во время проката программы приводило больше новых зрителей, чем все пиар-материалы ISU. Макс правда вывел фигурное катание на более широкой спектр аудитории, и пусть Джордж знал, что многим как фанатам, так и спортсменам в последнее время стало недоставать изначальной нишевости, со своей стороны был изменениями доволен. Больше зрителей – больший спрос. Больший спрос – больше работы и, соответственно, денег. Буквально ничего личного. Конечно, учитывая, чем именно Макс набирал себе фанбазу, было вполне предсказуемо, что от него будут так или иначе ждать упор на сложность, многоквадовость и эту его извечную акробатику, но Джордж всегда был буквально уверен, что любому человеку, смотрящему фигурное катание чуть чаще, чем раз в четыре года, не менее интересно наблюдать за тем, как Макс умеет навязать борьбу, даже если все уже, казалось бы, потеряно. Или смотреть, как Макс пытается привнести на лед что-то новое в музыкальном плане. Или следить за развитием Макса как спортсмена, потому что, конечно, слишком дерзкий как для своей полнейшей нестабильности подросток, получивший шанс выступать по взрослым на всех главных стартах исключительно благодаря отсутствию хоть какой-то альтернативы у его национальной федерации и каждым прокатом пытающийся сделать так, чтобы его просто хотя бы заметили, и сегодняшний Макс, уверенный в себе, нашедший пусть и весьма спорный, но баланс, и продолжающий кататься, просто потому что он этого хочет, а не потому что не всем еще все доказано, – два абсолютно разных человека. И да, пусть Джорджу в той или иной мере импонируют оба, – хотя Джордж и хихикал, смотря с Кими старые прокаты Макса, на самом деле то, с каким упорством молодой Макс продолжал стоять на своем, регулярно замыкая турнирные таблицы и явно не имея никакой заметной поддержки от других выступающих с ним на одном льду спортсменов, вызывало исключительно смешанное с восхищением уважение, – но он отдает себе отчет, что Макс и дальше будет меняться. Как минимум, вынужденно. И от того, что Макс когда-нибудь предсказуемо упростит контент, перестанет поспевать за новым поколением или просто внезапно захочет что-то изменить в своем подходе к карьере или даже к жизни в целом, он не станет кем-то другим. Потому что Макс Ферстаппен это уже, черт подери, бренд. Только вот некоторые этого, видимо, не понимают. И, кажется, буквально не готовы воспринимать реальность, где Макс заходит не на шесть четверных, а всего лишь на пять, берет золото с отрывом всего в несколько баллов, а не во все двадцать, и не ставит новую планку сразу же, как успешно пробил предыдущую. Джордж читал все эти вроде как позитивные комментарии, где говорилось о том, что Макс в этой произвольной точно соберет шесть квадов, к летним шоу выучит какую-нибудь новую акробатическую фишку, к началу следующего сезона начнет пробовать каскады четыре-четыре не только на тренировках, а к концу чуть ли не прыгнет в соревновательной программе пятерной. Причем так, демонстративно. Не дожидаясь, пока этим самым пятерным пропишут базовую стоимость и по сути пожертвовав одним прыжком в произвольной. Ну и по итогу, конечно, все равно выиграв. С, несомненно, огромным отрывом. Да, конечно, у всех них были фанаты, чьи амбиции превосходили здравый смысл, – Джордж уверен, что, поройся он в Твиттере, и про себя пару подобных тейков бы нашел, – но у Макса их было как-то пугающе много, и они были еще более пугающе идейными. А еще звучали так, будто Макс буквально обязан оправдывать все эти ненормальные ожидания, просто чтобы быть достойным банальной поддержки. Понятное дело, Макс весь этот бред, скорее всего, не читал, – хоть и точно о нем знал, потому что даже в целом удачно справляющийся с интернет-детоксом Джордж примерно представлял, не только что творится в комьюнити в целом, но и что говорят про него лично, – но все равно каждый раз выходить с таким фоновым давлением должно быть весьма напряжно. Джордж бы уже точно посыпался. Макс, очень хотелось бы, чтобы хотя бы сегодня, но справился. Джордж подходит к борту только после того, как Макса начинают объявлять, – не хочется случайно попасться на глаза, – и мысленно пытается думать о чем угодно, кроме того, как же неуместно он здесь, черт подери, смотрится. Это не его разминка, это не его дело, и это даже не прокат выступающего последним в этой группе Алекса, на которого Джордж как раз таки посмотреть уже и не сможет, потому что будет готовиться к собственному выходу на лед. Но, с другой стороны, это очень удачно все еще сам Макс Ферстаппен, планирующий нагло амбициозный контент, и, в крайнем случае, Джордж сможет сослаться на банальное любопытство. Максу включают музыку. Джордж подходит чуть ближе, занимая место недалеко от напряженно смотрящего на лед Ламбьязе. Макс приземляет буквально идеальный четверной флип. Ламбьязе даже немногим не реагирует. Тото, конечно, тоже весьма сдержан во время прокатов, – пританцовывать вместе с катающим спортсменом скорее прерогатива Зака, хотя и там подобная активность перепадает в основном Ландо, – но Джорджу окружающая его какая-то ненормальная особенно в сравнении с активно реагирующими трибунами тишина кажется откровенно неправильной, и уже на идущем следом трикселе он позволяет себе весьма громко похлопать в ладоши. Максу, конечно, этого не слышно, – да и, что еще важнее, Максу это банально не нужно, – но Макс, в конце концов, это более чем заслужил. Даже если Макс сейчас сорвет все оставшиеся прыжки, уедет на полкатка на вращении и пешком пройдет дорожку, он все равно очень много работал, чтобы быть здесь, и никакое, даже самое обидное и глупое, поражение не отменит его прошлых заслуг. Макс, без каких-либо проблем сделав еще и четверной риттбергер, заходит на первое вращение. Джордж, на чистом автоматизме считая обороты, не без удивления отмечает, что, кажется, в этот раз Макс все додержал чуть ли не с запасом. А потом даже почти незаметно догнал музыку, немного ушедшую вперед из-за задержки на элементе. Произвольная у Макса в основном очень энергичная, – но не в варианте так любимой Заком дискотеки, которую он пихает всем своим ученикам без разбора, будто бы не замечая, что тот же Оскар смотрится в чем-то подобном до болезненного инородно, а скорее именно интенсивная, – и Джордж будто бы и сам впервые полноценно вдыхает только с началом чуть более медленной и явно поставленной под отдых части, идущей сразу после последнего сольного квада. Макс правда пошел на шесть квадов, оставив все каскады на вторую половину программы. Сумасшедший. Макс снова заходит на вращение, и Джордж в принципе бы простил и точно бы понял, если бы Макс сейчас просто накрутил хоть что-то, абсолютно забив на качество. Во-первых, потому что Максу и так все отплюсуют. Во-вторых, потому что, ну, дышать же хоть когда-то надо. Такой идеальной либелы, как сейчас, у Макса не было, кажется, со времен, когда он начал стабильно вставлять четыре квада в произвольную. А идущую следом дорожку шагов Макс проезжает так, что Джордж откровенно засматривается, не успев даже толком прикинуть уровни. Просто потому, что, ну, Максу это идет. Идет эта программа, идет эта холодная решительность на лице, костюм этот идиотский идет, с настолько топорно стоящим воротником, будто у Макса вся шея в таких засосах, что тоналка не берет, и пришлось что-то срочно с этим делать. Максу идет лед, идет фигурное катание, и идет то, с какой искренней отдачей он все это делает. Джорджу в моменте кажется, что он хочет смотреть на такого Макса вечно. Да на любого Макса, если уж быть совсем честным. Отмирает Джордж только на первом каскаде. И то только потому, что обычно Макс вторую половину начинал с лутц-тулупа, а в этот раз почему-то прыгнул ойлерник с флипом. В целом, наверное, после срыва в короткой программе это и правильно. Сольный лутц у Макса, конечно, получился на вид совсем безусильным, но Джордж лучше многих других понимает, как странно иногда работает голова, и как легко словить психологический затык на физически более чем удобном элементе. Макс прыгает комбинацию с тройным акселем вторым прыжком так четко, будто последние три минуты просто лениво разминался, а не катал неадекватно сложную программу. Джордж со своей стороны уже почти устал всего лишь от того, что все это время стоял. Ну и хлопал еще, да. Макс разгоняется на последний каскад, заходя на явно ведь четверной лутц. Джордж шумно втягивает носом воздух и, стоит Максу вкрутиться в прыжок, выдыхает слишком звонкое «стой». Макс этого, конечно, не слышит, – но не только не падает, а еще и цепляет к лутцу тулуп, все же сделав не получившийся в короткой каскад, – зато вот Ламбьязе на звук оборачивается неожиданно резко. Джордж бы, возможно, даже поздоровался, но при всем его абсолютно искреннем уважении к Ламбьязе, момент не самый удачный. Макс, после приземления с тулупа открыто порадовавшись чисто откатанной прыжковой части, – нет, все же программа штучная и точно под Макса, все эти его приступы явно спонтанной радости вписываются так, будто были частью изначальной постановки, – явно себя отпускает и хореодорожку прокатывает с невероятно подкупающим удовольствием. Джордж замечает, что все это время, оказывается, проулыбался, только после того, как Макс заходит на последнее вращение, и губы сами начинают по привычке проговаривать обороты. Макс, кажется, и в этот раз не отдал ни балла. Причем будто бы еще и вращался быстрее обычного, видимо, пытаясь успеть сделать финальную точку в акцент, хотя музыка, в принципе, позволяла немного перекатать. Макс держит позицию еще пару явно для него мучительно долгих секунд, – режиссер трансляции как раз дал крупный план, и Джорджу почти физически дискомфортно от того, с каким заметным трудом Макс удерживает вытянутой заметно дрожащую руку, – а потом, резко согнувшись пополам, упирается ладонями в бедра. Макс дышит чуть ли не загнанно, голову держит опущенной, да и в целом выглядит так, будто в любой момент если не умрет, то как минимум отключится. Ламбьязе наоборот неожиданно оживает, оглушительно ударяя ладонью по борту. Джордж от слишком резкого звука немного даже вздрагивает. Макс, в своем состоянии слыша в лучшем случае зал, да и то скорее очень мыльно, почти синхронно с Ламбьязе несколько раз ударяет себя кулаком по бедру и, наконец выпрямившись, запускает руку в немного влажные от пота волосы. У Макса бледное лицо с местами четко проступающим румянцем, и от этого контраста темные круги под его глазами кажутся особенно нездоровыми. У Макса торчащая во все стороны челка, и его рука, уже во второй раз треплющая волосы скорее в попытке убрать их подальше от глаз, чем поправить прическу, делает все только хуже. У Макса широко раскрытые губы, абсолютно глупое, – потому что Макс явно еще в процессе осознания, что именно он, черт подери, только что сделал, – выражение лица и расфокусированный взгляд. Джордж никогда не видел никого красивее, чем Макс сейчас. Арена взрывается очередным приступом аплодисментов. Макс отрывает взгляд от какой-то одному ему видимой точки и наконец улыбается. Джордж улыбается тоже и отходит подальше от борта, почти прячась в ведущем в подтрибунку коридоре, еще до того, как Макс успевает повернуться с поклоном в его, Джорджа, сторону. Макс, конечно, вряд ли бы его заметил, – тем более когда Ламбьязе, явно заслуживающий куда большего внимания, стоит так близко, – но все равно лучше лишний раз не отсвечивать. Да и Джордж уже все, что хотел посмотреть, увидел, так что можно возвращаться к вообще-то уже немного сбившейся подготовке к выходу на лед. Джордж, все же нырнув в подтрибунку до того момента, пока Макс, наслушавшись абсолютно заслуженных комплиментов от Ламбьязе, не ушел в КиК, зачем-то решает вернуться и посмотреть повтор. В замедленной съемке прыжки Макса выглядят еще залипательнее, но Джордж все же находит в себе силы оторвать взгляд от экрана, только для того, чтобы сочувственно посмотреть на какого-то чуть ли не трясущегося парня, явно только вышедшего из юниоров, – потому что иначе Джордж бы его уже запомнил, – и, судя по всему, не привыкшего катать сразу после выдавших прокат жизни мировых звезд. Парень, пытаясь на негнущихся ногах разогнаться на аксель, чуть ли не наезжает на одну из еще не убранных после проката Макса игрушек. Джордж мысленно благодарит проведение, что вчера Макс не приехал вторым, оставив Джорджу хотя бы призрачный шанс на то, чтобы успеть морально собраться к своему прокату. На экране показывают уже устало улыбающегося после окончания программы Макса, и Джордж поднимает голову, собираясь, прежде чем уйти, посмотреть еще и оценки. Ну и на довольного Макса в КиК’е тоже. Трансляция, всего на секунду переключившись на сидящих на диванчике Макса и Ламбьязе, почему-то снова возвращается к повторам. Джордж смотрит на выведенное почти на весь экран напряженное лицо явно следящего за прокатом Макса Ламбьязе, терпеливо ожидая, когда режиссер наиграется, и даже не сразу замечает, как передний план картинки начинает плыть от резко перенастроенного фокуса. Зато вот себя, стоящего на так не вовремя увеличенном заднем плане и одними губами считающего, видимо, обороты на каком-то из вращений Макса, Джордж замечает сразу. Джордж смотрит на свое какое-то ненормально переживающее выражение лица еще несколько явно лишних секунд, прежде чем, резко развернувшись и чуть ли не зацепившись за что-то чехлом, уйти ото льда подальше. Какой же, черт подери, позор. И вообще, они разве не должны как-то, ну, спрашивать разрешения на такое? Джордж, конечно, относительно медийная личность, но это ведь не значит, что он автоматом дает согласие на любую, – а особенно скрытую, – съемку. Впрочем, возможно, оно и к лучшему. После такого можно идти и законно валить произвольную – на контрасте с этими кадрами даже самый ужасный из всех, что были в его карьере, прокат будет смотреться не так уж и плохо. Правда, произвольную можно было бы со спокойной совестью валить и без этого. Потому что судьи, видимо, осознав, что пока не готовы менять имя, фамилию и место жительства в рамках программы защиты обидчиков любимчика всея ISU, решили извиниться за вчерашнее, слышимость на арене такая, что Джордж голос диктора различает лучше, чем свои собственные мысли, а у Макса за произвольную чисто физически для Джорджа недостижимый мировой рекорд.

***

Джордж приходит в себя от ощущения чужих пальцев, неожиданно сильно впившихся в предплечье. Дыхание все еще сбитое и поверхностное, – Джордж правда пытается вдохнуть хоть немногим глубже, но легкие ощущаются так, будто слиплись изнутри, – внимание странно расфокусированное, а пальцы на правой руке как-то неприятно щиплет. Джордж, на чистом автоматизме опустив взгляд, с искренним удивлением замечает слегка запачканную кровью салфетку. Осознание, что он и правда немного порезался на последнем вращении, а Тото сразу после того, как помог надеть олимпийку, сунул в руку где-то им найденную салфетку, нагоняет Джорджа так же медленно, как и его взгляд снова возвращается к экрану. Там повторяют прокат, и если бы не рубашка, которую Джордж перешивал трижды за сезон, пытаясь добиться засевшего в голове идеала, – хотя, скорее всего, если бы Джордж показал Максу первый и последний варианты и попросил найти десять отличий, поиски бы откровенно затянулись, – Джордж бы, возможно, и не поверил, что вон тот вот парень на экране это правда он. С одной стороны потому, что Джордж, честно говоря, в принципе еще не до конца осознал, что все наконец закончилось, сезон закрыт, а финальная, – в любом из возможных смыслов, – программа как минимум по остаточным ощущениям получилась чистой. С другой стороны потому, что, ну, когда Джордж вообще в последний раз настолько хорошо прыгал?.. – Триксель такой пролетный получился, – Джордж говорит тихо, не особо внятно и просто ради того, чтобы удостовериться, что происходящее на экране ему не мерещится. – Вообще все получилось, – Тото притягивает ближе, говорит прямо на ухо, но все равно в полный голос, и, приобняв, трясет так неожиданно сильно, что Джордж, не успев напрячь челюсть, почти прикусывает язык. – Молодец. Умница, Джордж. Сделал, все сделал. Тото слова произносит быстро, четко и очень эмоционально. Джордж, если честно, смысл улавливает с трудом. Ну да, он вроде хорошо откатался. Отлично даже. Явно где-то по мелочи потерял, но без этого никуда. Возможно, где-то и сильнее ошибся, но в процессе как минимум не заметил. С другой стороны, с учетом того, что на экране сейчас показывают повтор закрывающего прыжковую часть программы флип-тулупа, а Джордж даже не помнит, как на него заходил, возможно, не заметил он прямо много всего. В какой-то момент просто слишком в программе потерялся, что ли. Причем не отключившись от реальности и уйдя в себя, как в короткой, а как-то иначе. Странное ощущение. Впрочем, на повторах все вроде нормально, – на самом деле все скорее куда ближе к «очень хорошо», но Джордж касающиеся непосредственно его утверждения предпочитает округлять в меньшую сторону, – Тото, судя по тому, что совсем ему несвойственно полез обниматься еще до того, как Джордж успел надеть оба чехла, более чем доволен, а некая дезориентация явно успеет пройти еще до церемонии награждения. Ну, если Шарль с Льюисом не сговорились оба выдать по прокату жизни, заняв единственные две свободные ступени пьедестала. Джорджу очень хочется верить, что нет, – потому что, ну, прокат, кажется, вышел очень достойным, и будет максимально обидно остаться после такого даже без бронзы, – но чтобы знать наверняка, надо было слушать чужие оценки, а не возвращаться к забытому еще где-то в середине прошлого сезона затыканию ушей. Ну да и ладно. Ждать все равно не долго. И не то чтобы тяжело. Вот например когда Джордж, и без того задыхаясь, стоял, чувствуя на себе удушающе крепкие объятия Тото, иногда прерывающиеся на смешанный с одобрительным похлопыванием по спине вдох, ждать было откровенно напряжно. Потому что Джордж, честно говоря, не знал, что стоит делать. Прямо настолько увлеченно Тото его обнимал в последний раз после второго выигранного юниорского Чемпионата мира, – а потом еще и в порыве чувств, не отпуская, потянул на себя и слегка приподнял, – и это было настолько давно, что Джордж с непривычки даже на секунду потерялся. Потом, правда, немного неуклюже и почти ударив Тото по затылку все еще сжимаемым в руке чехлом, приобнял в ответ. И, видимо, что-то напутал, потому что Тото не только не отпустил, хотя обычно довольно быстро отстранялся даже после позитивных физических контактов, но еще и явно с каким-то намеком потянул на себя, заставляя Джорджа буквально встать на зубцы в чисто машинальной попытке не потерять равновесие из-за как-то слишком резко и неконтролируемо перенесенного на Тото веса. Тото после этого еще и отпустил с какой-то одновременно и мягкой, и грустной улыбкой, а сказал вовсе странно неуместное, но, несмотря непривычно теплый тон, явно ведь что-то в поведении Джорджа критикующее «что, уже слишком взрослый для такого?», так что где-то Джордж точно сделал что-то не то. А вот с ожиданием оценок все в этом плане гораздо проще. Тут уже все равно ничего не сделаешь, – ни правильно, ни неправильно, – а просто сидишь, восстанавливаешь дыхание и смотришь на себя всего такого красивого на большом экране. Черт, шикарная все-таки рубашка. И пошел Алекс куда подальше с этими его комментариями о том, что любовь Джорджа к нашиванию развевающихся ленточек чуть ли не на каждый костюм выглядит не как модное дизайнерское решение, а так, будто у Джорджа дома очень невоспитанная собака, обожающая грызть вещи. Особенно забавно все эти советы выглядели в контексте того, что Алекс в тот сезон был на стипендии в школе Хорнера, и костюм ему в явных попытках экономить собрали из старых водолазок Макса. Джордж в тот сезон даже немного пересмотрел свое отношение к костюмам самого Макса – оказывается, ему они еще очень даже шли. А вот на Алексе все смотрелось гораздо печальнее. Джордж весьма внезапно и абсолютно неуместно всплывшему в голове воспоминанию улыбается на самом деле тепло. Переключившаяся на диванчик с текущими лидерами камера, – будто бы дающая небольшой зум почему-то конкретно на Шарля, – заставляет уголки губ еле ощутимо вздрогнуть. Шарль машет в камеру и зачем-то показывает большой палец вверх. Джордж, замечая, как изображение с КиК’а выводят на другой экран, натренировано улыбается в ответ и почти сразу отвлекается на сидящего сбоку от Шарля и частично даже не попадающего в кадр Макса. Макс смотрит куда-то наверх, – видимо, тоже на экраны, – с каким-то странно отстраненным выражением лица и смиренно понимающей улыбкой. Джордж, на секунду забыв, что он вообще-то все еще под камерами, задумчиво хмурится, искренне не понимая такую реакцию на победу. Да, конечно, пятая, – и это если считать только золото, – медаль Чемпионата мира, наверное, не приносит столько же эмоций, сколько первая, – хотя, откуда Джорджу знать, у него вообще ни одной так-то нет, – но ведь куском металла на ленточке все не ограничивается. Как минимум, победа – это всегда победа. Это удовольствие, это эйфория, это заслуженное чувство пусть и моментного, но все же превосходства. Как максимум, чем больше титулов в зачетке, тем выше гонорар на всякого рода шоу, а, значит, более обеспеченная жизнь. Как совсем не обязательное дополнение, Макс так-то действительно зацепился за пьедестал, – а скорее даже в него вцепился, – так что лично от Джорджа получит в подарок свою обещанную добавку. И, судя по тому, какой Макс сегодня тактильный, – Джордж, готовясь выходить на свою шестиминутку, абсолютно случайно заметил как Макс, почему-то зависнув на входе в подтрибунку, а не сев на диванчик для текущих лидеров, обнимал Ламбьязе, буквально впившись пальцами в чужую куртку и чуть ли не по-детски спрятав лицо в изгибе чужой шеи, – значит, воспользуется относительно уникальной возможностью с неподдельным удовольствием. Хотя кто знает, может, Шарль тоже Макса каким-то особенным образом после побед поздравляет. Поэтому и сидит сейчас такой довольный, что уже мыслями где-то в ночном, теплом и не одиноком отеле. Джордж, ощущая, как уже и пиар-улыбка начинает немного сдавать, всеми силами пытается сместить фокус с Шарля на что-то хорошее. Первое получается, – режиссер трансляции действительно Шарля очень по отношению к Джорджу галантно отрубает, – но вопрос хорошести остается открытым. Потому что объявляют оценки. Джордж смотрит на впечатляющие как для него баллы, смотрит на пометку о лучшем результате в карьере, смотрит на прямое подтверждение того, что он выжал из себя, из этой программы, из этого Чемпионата и из, кажется, всей своей спортивной жизни чуть ли не математически возможный максимум. Но видит только обозначающую место двойку. Проиграл Максу. Конечно же проиграл Максу. Снова проиграл Максу. Ну или скорее снова Макс выиграл. Потому что с тем, какое у Макса техническое преимущество, на результаты влияют исключительно его собственные прокаты, во время которых Макс либо берет свое, либо, наошибавшись, делится с тем, кому повезло подобраться чуть ближе. Джордж согласно кивает результату и делает глубокий вдох, пытаясь хотя бы как-то заземлиться. Тото, буквально схватив за плечо и потянув так резко, что Джордж от неожиданности на него чуть не валится, выбивает из легких только туда набранный воздух так же бесцеремонно, как и то ли треплет по волосам, то ли стучит по спине, то ли душит в объятиях, то ли делает все это вместе. Джордж, совершенно не понимая, что происходит, но принимая это так же смиренно, как и любую другую не всегда объяснимую смену настроения Тото, выворачивается ровно настолько, чтобы иметь возможность видеть экран. Надо дождаться общей таблицы. У Джорджа была хорошая короткая. И пусть отрыв от Шарля и был совсем крошечным, но вот от Льюиса уже весьма комфортным. У Джорджа была отлично скатанная произвольная, и выставленные только что оценки это только подтвердили. А у Шарля, – спасибо Тото за буквально безальтернативное решение в этом сезоне идти на усложнение и иметь преимущество по технике почти над всеми, – и все каскады в первой половине, и квады исключительно младшие. У Джорджа, в конце концов, очень успешный мужчина, – пятикратный чемпион мира и держатель всех трех мировых рекордов, как-никак, – и надо бы хоть иногда соответствовать. Ему, черт подери, нужна эта медаль. Оценки за произвольную сменяются баллами по сумме. Холодно сверкающая двойка сменяется непривычно блестящей единицей. Джордж, если честно, не до конца понимает, что произошло. Ему что, только что хватило?.. Вон того запаса после короткой? Серьезно? Ему, черт подери, хватило преимущества от абсолютно базовой короткой программы, с печально среднестатистическим контентом, скатанной на чистейшем автопилоте и просто, ну, без ошибок, а не в варианте проката жизни, чтобы по сумме обойти мировой рекорд? Такого не бывает. Это какой-то технический сбой. А учитывая то, что в появившейся на экране окончательной таблице Макс почему-то вообще третий и, соответственно, уступивший еще и Шарлю, то там точно что-то не то. Наверное, забыли надбавки приплюсовать и чистую базу к результату за короткую прибавили. Джордж, чувствуя, как сознание начинает как-то неприятно накрывать, впивается ногтями в уже не особо беспокоящие порезы на пальцах, пытаясь хоть как-то себя отвлечь. Тото, продолжающий слишком активно трогать, дергать, говорить, рассматривать и просто мешаться, уходит куда-то на совсем уж дальний фон. Джордж продолжает неотрывно смотреть на экран и отмирает только тогда, когда встречается глазами с собственным пугающе пустым взглядом в трансляции. Глаза выглядят такими широко распахнутыми, пустыми, холодными и неподвижными, – одним словом, фарфоровыми, – что Джордж проигрывает себе же в гляделки даже без шанса на победу. Взгляд Джорджа пораженчески опускается вниз. Взгляд его копии на экране преследует, теперь уже не будучи направленным куда-то в потолок, а чуть ли не напрямую смотря на сидящего под экранами реального Джорджа. Очень хочется просто отвернуться, и Джордж даже почти это делает. Небольшая, но весьма стильно выполненная надпись, появляется внизу экрана совсем немногим раньше, лаконично сообщая, что теперь он, Джордж Уильям Расселл, подававший огромные надежды и попробовавший успех на вкус юниор и потерявшийся на фоне других сразу с выходом во взрослые среднестатистический спортсмен, вечный второй номер в собственной сборной, вечный второй номер в собственном штабе, вечная серебряная стрела и лучший среди худших, столько раз падавший и поднимавшийся, столько раз очень хотевший бросить и так ни разу и не решившийся, столько лет отдавший спорту и давно не ждущий хотя бы чего-то в ответ, черт подери, действительно чемпион мира. Наконец-то. Джордж чувствует, как внутри что-то надламывается, так же четко, как и слышал тот самый звонкий щелчок на растяжке, после которого начались хронические проблемы с бедром. Ощущения тогда тоже были похожие: сначала немного пугающая пустота, а потом медленно, но неизбежно накатывающая тяжесть. В тот день Джордж заставил себя дозаниматься, а к врачу обратился только на следующее утро, когда был способен ногу исключительно подволакивать, но никак не поднимать. Сейчас Джордж сдается сразу, позволяя голове бессильно повиснуть и пряча лицо в ладонях. Тото трясет его за плечо, наклоняется, явно пытаясь заглянуть в глаза, и говорит что-то, что Джорджу, наверное, стоило бы услышать. Только вот до Джорджа даже прикосновения доходят с опозданием, а слух, кажется, восстановится только после того, как Джордж перестанет слышать одновременное и какую-то буквально свалку из что-то наперебой твердящих мыслей, и болезненно звонкую пустоту. Джордж убирает одну руку, продолжая прикрывать второй ладонью глаза, и, закусив губу, пытается сделать хотя бы один полностью контролируемый вдох. Получается только что-то рваное, влажное и подозрительно напоминающее всхлип. Это кошмар какой-то. Сейчас же его день, его минута, его несколько вообще-то не то чтобы долгих секунд. Сейчас на него направлены камеры, сейчас он лучший, сейчас он интересен и достоин внимания. Сейчас, скорее всего, лучший момент в его жизни, – причем включая будущую тоже, – и спустя очень много лет, доживая свое существование в нищете, с суставами, реагирующими на так-то почти непрекращающийся в Англии дождь, с еще помнящим, каково это – быть на пике, мозгом, но уже не способным безусильно выполнять базовые действия телом, без должного образования, потому что в сутках всего двадцать четыре часа, а на тренировки нужно все тридцать, без семьи, потому что «это отвлекает, Джордж, и это нужно заканчивать», и с кучей сожалений о неиспользованных шансах и похороненных под девизом соблюдения дисциплины желаний, Джордж, имея все это за спиной так же, как и куда больше лет жизни вне спорта, чем в нем, все равно будет возвращаться именно к этому моменту, чтобы напомнить себе, что оно того стоило. И поэтому нужно радоваться, нужно улыбаться, нужно смотреть прямо в камеру и проживать свой триумф, а не бояться открыть глаза, чтобы ненароком не разныться окончательно. Джордж вообще, кажется, никогда раньше не реагировал на победы, ну, вот так. Даже большие. Даже для того периода, в который они случились, прорывные. Джордж прямо в КиК’е после своего первого выигранного Чемпионата мира признался в любви одной тогда очень нравящейся ему девушке и, распинаясь в максимально кринжовых комплиментах, предложил ей начать встречаться буквально в прямом эфире. Как именно ту девушку звали, Джордж уже, если честно, не помнит, – потому что тот КиК он не то что никогда не пересматривает, а и вовсе отрицает его существование как таковое, – но зато то, как она его весьма грубо отшила, даже не посмотрев на золотую медаль, которую он принес ей показать, помнит отлично. И как он потом зарекся даже пытаться встречаться с людьми вне спорта. На следующий год Тото был уже более бдительным, и Джордж свою вторую юниорскую победу отпраздновал, к счастью, без неловкой самодеятельности, – Джордж за первый полноценный год под руководством Тото вообще очень резко и заметно повзрослел, – но все равно максимально ярко, эмоционально и очень надолго тот день запомнив. Да и много других дней тоже. Джордж выигрывал более мелкие старты, Джордж бесчисленное количество раз поднимался на пьедесталы, Джордж надкусывал медали для фотографий, с неприкрытым удовлетворением слушал, как у его имени прибавляется новый титул, и старался прожить каждую победу по максимуму, слишком хорошо понимая, что она может быть последней. Но настолько сильно, как сейчас, Джорджа никогда не разъебывало. Джорджа никогда не тянуло на чуть ли не плаксивую эмоциональность, Джордж никогда не испытывал столько будто бы вообще не сочетающихся между собой чувств одновременно, и Джордж никогда еще настолько сильно не боялся мысли, что, возможно, после этого уже больше ничего не будет, и это действительно тот самый рано или поздно для всех наступающий конец. Джордж все же берет себя в руки и, подняв голову, смотрит скорее куда-то над камерой, чем в объектив. Постоянно хочется моргать, хотя слез в глазах вроде бы и нет, в горле какой-то то ли соленый, то ли кислый ком, а уголки губ неконтролируемо дрожат, так и норовя все же нырнуть вниз. Джордж прикусывает кончик языка и все же пытается заставить себя наоборот улыбнуться. Проверить, насколько похоже вышло, не получается, потому что, стоит Джорджу отвлечься на явно ведь до сих пор показывающий его экран, как лицо начинает жить своей какой-то совсем несоответственно моменту расстроенной жизнью. Джордж правда снова пытается сосредоточиться и успокоиться. Рука Тото, мягко поглаживающая по спине, этому на удивление сильно мешает. Джордж выворачивается, буквально прячась в чужом плече, и почему-то чувствует себя скорее правильно, чем неловко. Тото не отстраняется достаточно долго, чтобы Джордж успел хотя бы немного продышаться, а потом мягко встает, утягивая за собой. Ну а дальше начинается какой-то полнейший хаос. Единственное, что Джордж осознает в достаточной для хотя бы мысленной вербализации мере, – он чемпион мира. А вот где он сейчас, с кем он, куда он идет, что нужно делать, чего от него ждут, – вопросы, ответы на которые Джордж хоть и явно получает, но, кажется, забывает запомнить. Как минимум полноценно. Потому что, ну, обрывками все это есть. Есть и абсолютно непродуктивное интервью, – надо было заготовить какую-то речь и выучить ее настолько хорошо, чтобы можно было рассказывать вообще без участия мозга, – есть наконец первая полноценная улыбка в ответ на очень горячую поддержку зала, есть даже висящий на шее Алекс, безостановочно нахваливающий прокат и вынуждающий начать в ответ рассказывать о том, как же хорошо Алекс справился на Четырех Континентах, просто потому, что сегодняшний его прокат Джордж банально не видел. Есть даже как-то не так понятые, – а скорее и вовсе случайно придуманные, – инструкции и слишком рано снятая олимпийка, в вывернувшиеся рукава которой не получается попасть без чужой помощи и устало кинутого напоследок «нервы лечи, принцесса, ненормально так дергаться». Джорджу очень бы хотелось помнить этот день еще много долгих лет, но Джордж, кажется, забывает его буквально в процессе проживания. Относительно в себя Джордж приходит уже ожидая, пока стюард сообщит о начале церемонии награждения, и даже не от мысли, что его сегодня действительно ждет верхняя ступень пьедестала и та самая поза наконец снова стала победной, а от вида прислонившегося к одной из стен подтрибунного помещения Макса. Макс слегка сутулится и смотрит куда-то в пол с абсолютно отсутствующим выражением на лице. Макс, конечно, выглядит закономерно дерьмово, – потому что проигрывать все еще отстой, – но Джордж слишком хорошо понимает, что, проиграй Макс с таким прокатом и расстройся всерьез, к нему бы на километр приблизится было нельзя. А сейчас он, судя по всему, просто ломается, чтобы Джордж подошел первым. Джордж улыбается настолько счастливо, насколько, кажется, сегодня еще не улыбался. Макс, видимо, среагировав на шаги в свою сторону, резко поднимает голову, но почти сразу же отворачивается. Джорджа это сбивает с мысли о том, стоит ли поцеловать Макса сразу нежно или сперва немного подразниться, сыграв позавчерашний мудачный образ, точно так же, как и почти сбивает с ног взявшийся откуда-то Шарль. Впрочем, а где ему еще быть? Он ведь тоже награждения ждет. – Поздравляю, – Джорджу всегда казалось, что серебряные призеры самые несчастные; Шарль счастливее, кажется, и победившего Джорджа, и все же установившего новый рекорд Макса вместе взятых. – Золотой прокат, Джордж, я вот совсем серьезно. Просто вау… а ну и да, он тебя тоже поздравляет. Шарль кивает в сторону Макса так уверенно, будто успел где-то получить официальное разрешение говорить от его имени. Джордж секундой назад протянутую для рукопожатия ладонь Шарля сжимает чуть сильнее, чем нужно. Шарля, кажется, это совсем не беспокоит. – Макс, ну серьезно, – потому что он с завидным упорством продолжает нести бред. – Не порть момент, поговори с Джорджем. Шарль последние три слова произносит с каким-то странным нажимом. Видимо, все же ревнует. И правильно, надо сказать, делает. – Именно потому, что я не хочу портить момент, я с Джорджем и не разговариваю, – Макс поворачивает голову ровно для того, чтобы одарить все это время вообще-то стоявшего к нему чуть ли не спиной Шарля откровенно издевательской улыбкой. С одной стороны, Джордж даже подловато доволен, что у Макса и Шарля, кажется, случились какие-то разногласия, но с другой – такой Макс как-то ну совсем не радует. Джорджу уже даже начинает казаться, что, возможно, там лучше не сразу просто целовать, надеясь, что постсоревновательный адреналин сделает свое дело, и хотя бы сегодня они не будут тратить время на бессмысленные переглядывания, а сперва правда сесть и спокойно поговорить. О чем-то, о чем они уже несколько раз пытались, но пока что ни разу не преуспели. – Он невыносимый, – Шарль, до этого явно говоривший так громко, чтобы Макс тоже мог услышать, теперь переходит на свой нормальный голос, и это первый раз за долгое время, когда Джордж Шарлю хоть за что-то благодарен. – Искренне тебе сочувствую. Но, что бы у вас там опять ни случилось, он перебесится. Просто подожди. Шарль говорит все это с таким знанием дела, – и еще с этой, сука, улыбочкой, – что у Джорджа возникает почти физическая потребность подойти к Максу, долго и голодно поцеловать его в губы и наглядно показать, что Джорджу ничего ждать не нужно, потому что для Макса Джордж, черт подери, особенный. И даже несмотря на то, что, конечно, у них только что очень много чего случилось, – Шарлю ли как элитному спортсмену не понимать, – и любого другого в этой ситуации Макс бы не то что послал, а буквально б прибил. Успевает Джордж только чиркнуть взглядом по чужой спине, видимо, прослушав, что Макса уже позвали на лед.

***

Джордж идет по коридору, засунув руки в карманы так и не снятой олимпийки сборной, мурлыча себе под нос гимн Великобритании и чуть ли не подпрыгивая на ходу. Джорджа наконец то ли отпустило, то ли наоборот воодушевленно приподняло, и теперь нужно применять усилия уже для того, чтобы перестать улыбаться, а не чтобы выдавить из себя хоть какие-то признаки счастья. У Джорджа перед глазами все еще стоит приветствующая его арена, в ушах эхом повторяется внезапно ставший на удивление приятным голос диктора, объявляющего, его, Джорджа как нового чемпиона мира, а под ногами ощущается покрывающее пьедестал ковровое покрытие, за которое, поднимаясь на свою, в этот раз самую высокую, ступеньку, Джордж неудачно зацепился зубцом, в результате чуть не улетев носом. Крепко придержавшая чужая рука тоже до сих пор ощущается на предплечье, и Джордж в который раз благодарит свой странный порыв подниматься не через куда более для этого удобную вторую ступеньку, а через место бронзового призера. А вообще пьедесталы пониже куда удобнее. На них почти нет шанса так глупо опозориться в самый важный момент своей жизни. Джордж, слишком поздно осознав, что, кажется, пропустил нужную дверь, тормозит так резко, что его почти заносит. Видимо, все запасы координации ушли на сегодняшний прокат, и Джордж даже немногим об этом не жалеет. Джордж дверь в чужую раздевалку открывает, даже не подумав постучать и дождаться разрешения войти. Макс, натягивающий через голову худи, очень забавно подпрыгивает, пытаясь, видимо таким образом немного расправить задравшуюся ткань, и, едва высвободив голову из воротника, поворачивается на звук. Макс весь такой милый с этими его снова растрепанными волосами, – интересно, такая длина вообще поддается нормальной укладке, – явно неосознанно немного надутыми губами и настолько усталым взглядом, что планы Джорджа на сегодняшний вечер, конечно, не перестают включать в себя кровать, но, кажется, уже в несколько другом варианте ее применения. – Как думаешь, если я напишу официальный запрос куда-нибудь, куда там надо, с просьбой всегда распределять нас в одну раздевалку, мне в качестве чемпионского бонуса это организуют? – Джордж улыбается слишком широко как для откровенно глуповатой шутки. Впрочем, возможно, Джордж бы и правда в какой-то из свободных вечеров порылся в документации на предмет возможности организовать что-то подобное. А то вот этот вот поиск Макса по всей арене с легким волнением на тему, что он уже вообще уехал, почему-то не предупредив, Джорджу, если честно, совсем не нравится. Макс в ответ смотрит долго и неотрывно, а потом, на секунду скользнув взглядом куда-то в район груди Джорджа, отворачивается, выдыхая тихое, но твердое: – Съебись. Макс складывает в небольшой чемодан до этого валявшиеся на скамейке перчатки и, захлопнув крышку, резким движением закрывает змейку. Джордж непонимающе моргает и, на секунду снова ощутив неприятное натяжение от уже подзатянувшихся порезов, машинально касается пальцами все еще висящей на груди медали. Вообще, честно говоря, это не совсем тот Макс, которого Джордж ожидал увидеть. Да, Макс, во время награждения все же державший лицо, на пресс-конференции резко помрачнел, но, в целом, это было для него будто бы даже нормально. Макс всегда ненавидел всю эту медийную часть их карьеры и нисколько это не скрывал, но при этом, черт подери, был каким-то гением ответов на тупые вопросы. Буквально сегодня какой-то явно не самый эмпатичный журналист спросил, какие у Макса, учитывая успешно закрытый пункт с шестиквадкой, ближайшие планы на будущее, говоря, конечно же, очевидно о новых гипотетических рекордах. Макс в ответ сказал, что его ближайший план – поехать в отель и принять душ, во время которого он так-то может и случайно поскользнуться, упасть, удариться головой и скоропостижно умереть. Макс звучал, правда, чуть глуше обычного, но Джордж все равно еле слышно хихикнул. А потом и вовсе, пытаясь немного разгрузить показательно залипающего в телефон во время озвучивания вообще-то обращенных лично к нему вопросов Макса, начал сам болтать без умолку, распинаясь о том, какой же Макс невероятный, – спортсмен; Джордж ведь каждый раз уточнял, что он имеет в виду именно Макса-спортсмена, правда?.. – чуть ли не больше, чем о собственном успехе. И да, Джордж, конечно, понимал, что Максу просто необходимо время, чтобы, – чертов Шарль с его неожиданно удачными формулировками, – перебеситься, потому что, ну, выдай Джордж такой прокат и получи всего лишь бронзу, он бы уже начал присматриваться, как бы так ловко броситься под заливочную машину, чтобы переехало быстро и точно насмерть, когда как Макс всего лишь просто огрызался. Но Джордж так-то ожидал, что к их личной и относительно интимной встрече Макс будет уже в несколько другом настроении. Что он не будет даже дожидаться, пока Джордж сам потянется первым, а свой обещанный поцелуй заберет именно как заслуженную награду. Что будет целовать жадно, голодно и так, будто хочет успеть впитать в себя максимум за то, как Максу, скорее всего, казалось бы, короткое время, пока Джордж не отстранится, заявив, что на этом на сегодня все. Что будет целовать уже нежно, протяжно и наконец никуда не опаздывая, когда Джордж признается, что больше не хочет отстраняться, останавливаться или оставаться одному в оглушающе пустом отельном номере. И что если все наебнется, если у них все-таки ничего не получится, и вообще это будет худшей ошибкой в их жизни, то они оба хотя бы будут знать, что попробовали всерьез, и все равно не вышло, а не что посмотрели на других со стороны и решили даже не пытаться. Они ведь элитные спортсмены, в конце концов. Профессиональные фигуристы, никогда бы не добившиеся и десятой части того, что у них есть сейчас, если бы избегали падений, а не учились после них вставать. Да и они уже буквально лучшие в своем виде спорта и, возможно, пора попробовать стать хотя бы крепкими середняками в чем-то еще. Ну и раз уж Макс, регулярно пробивающий границы человеческих возможностей и выгодные для него изменения в правилах, играючи издевающийся над законами физики, тупыми журналистам и почти всеми своими соперниками, безусильно забирающий себе золотые медали, мировые рекорды и все принадлежащие Джорджу поцелуи, не может, черт подери, на одну блядскую минуту стать взрослым человеком, способным признавать свои ошибки и, учитывая их, идти дальше, Джордж сделает все сам. Так даже лучше. Если бы Джордж предпочитал командную работу принятым в одиночку решениям, он бы, вероятно, выбрал другой вид спорта. Джордж стучит на скорую руку завязанными кроссовками по полу так же нарочито громко, как и подчеркнуто бесцеремонно хватает Макса за воротник этого треклятого худи, даже немногим не дотягивающего до буквально идеально сидящей на Максе олимпийки сборной. Джордж подается вперед и, поблагодарив мироздание за свой высокий рост и, соответственно, отсутствие необходимости тянуться, собирается впервые за этот несомненно счастливый, но слишком долгий вечер почувствовать на своих губах губы Макса. Чувствует только не очень сильный, зато громко отдающийся в пустом шкафчике удар затылком. – Что ты, блять, творишь? – Макс слова буквально цедит, на самом деле уже именно что почти угрожающе вжимая Джорджа в оказавшуюся после того, как Макс поменял их местами, прямо за спиной стену с неприятно холодными шкафчиками; рука Джорджа все еще на воротнике у Макса, но уже скорее цепляется, чем удерживает. – Что с тобой, сука, не так? У тебя будто биполярка, и я уже заебался угадывать, какая личность у тебя сегодня ведущая. Флирт у Макса, конечно, весьма сомнительный. Джордж, к счастью, и так не был капризным, а после общения с Максом, кажется, ушел в этом вопросе вообще куда-то в минусовые значения. – Ничего страшного, – Джордж криво улыбается, всеми силами пытаясь игнорировать, что Макс как-то не особо спешит отпускать. – Измену с самим собой я за измену не посчитаю. Очень хочется добавить что-то максимально тонкое и острое про Шарля, но Джордж сдерживается. Только потому, что не успевает в полной мере сформулировать фразу. Совсем не потому, что взгляд у Макса такой, каким он, кажется, никогда раньше не смотрел. Ну, на Джорджа уж точно. – Ты… просто, пожалуйста, съебись, – голос у Макса к концу фразы становится таким же сжатым, как и веки; Джордж наоборот чувствует, как лопатки перестают вдавливаться в стену. – Я устал. Очень. И у меня очень хуевое настроение. Не провоцируй меня на то, о чем я потом буду жалеть. Макс говорит так, будто все предыдущие разы, когда кто-то из них тем или иным образом спровоцировался, не приводили по итогу к одним из лучших решений в их жизнях. Джордж снова немного улыбается и, слегка наклонив голову, медленно и буквально вызывающе проводит языком по губам. Макс, вместо того, чтобы уже известный ему намек считать быстро и правильно, только устало выдыхает и, бросив на Джорджа откровенно разочарованный взгляд, почему-то отходит, возвращаясь к своим вещам. Джорджу впервые с того момента, как он увидел себя на первом месте турнирной таблицы, кажется, что что-то здесь не так. – Ты чего? – Джордж начинает с, возможно, слишком общего вопроса, но, заметив, как Макс выдвигает ручку своего чемодана, быстро поправляется. – Ты куда? Слова настолько задыхающиеся, что Джорджу начинает казаться, что он снова в КиК’е после произволки. – В отель, – Макс отвечает так же резко, как и пинает чемодан, заставляя его перевалиться на колесики. – Буду лениться, жрать дрянь и, мысленно попрощавшись со своим сегодня, видимо, сдохшим фаворитизмом, начну ставить себе программы на следующий сезон. С учетом того, что там одни перетяжки и махи руками, думаю, вполне себе можно сэкономить на хореографе. Под конец Макс уже не просто огрызается, а буквально рычит. Джордж, откровенно зажавшись от повторения озвученных им же ранее слов, правда не знает, как правильно объяснить Максу, что все совсем не так, и он просто запутался. – Это… это была такая мотивация, – Джордж говорит так же аккуратно, как и, еще в юниорстве прилетев на этап Гран-при в Турцию, тянулся рукой к встреченному в пригороде лисенку, собираясь просто снять с его лапы накрутившийся на нее пакет. – Я ничего такого не имел в виду. Лисенок тогда, даже предупредительно не оскалившись, больно цапнул за руку и сразу же убежал, а Джорджу пришлось делать курс прививок от бешенства. – Ты вообще никогда ничего не имеешь в виду, – Макс не скалится тоже, Макс даже не то чтобы обвиняет; от глухого смирения в чужом голосе Джорджу только хуже. – Это все только мои галлюцинации. Да, помню, проходили уже. Макс уходит, громко хлопнув дверью. Джордж, обычно весьма чувствительный к резким звукам, даже не вздрагивает.

***

– Не смей, – Джордж на стул опускается с чуть ли не оглушительным грохотом только потому, что тут вообще все, начиная мебелью и заканчивая льдом, крайне сомнительного качества, а не потому, что ноги как-то подозрительно резко начали хуже держать. – Не смей сейчас вставать и уходить. Сидящий ровно напротив Макс абсолютно размеренно поднимает глаза от мобильного и, задержав на Джордже открытый, долгий и, вроде, даже не тяжелый, – впрочем, тут бы Джордж поспорил, но Джорджу в целом почти все, что связано с Максом, в последний месяц ощущается тяжелым, – взгляд, слегка пожимает плечами, почти сразу снова утыкаясь в телефон. – Я никуда и не собираюсь, я тут первый сел, – говорит Макс так же непринужденно, как и закидывает в рот очередную картошку фри. Джорджу хочется то ли победно стукнуть кулаком по не факт, что это бы пережившему столу, то ли, уткнувшись в столешницу локтями и спрятав лицо в ладонях, окончательно потеряться в на самом деле резко захлестнувшем облегчении. Они разговаривают. Они сидят рядом, смотрят друг на друга и весьма спокойно говорят на отвлеченные темы, хотя никого, перед кем нужно было бы разыгрывать взрослых и разумных коллег, здесь нет. Не то чтобы они, конечно, как-то открыто ругались до этого, – ну, на людях, – но в последний раз Джордж говорил что-то Максу напрямую, кажется, в день произвольной на Чемпионате мира. Ну а дальше они как-то особо больше и не виделись. С показательных Макс внезапно снялся, – и вместо него в срочном порядке позвали почему-то именно Кими, который на единственной утренней тренировке перед вечерним Гала истерически пытался и успеть выучить хореографию из общих выходов, и вспомнить, как вообще выглядит его не то чтобы много раз до это прокатанная показалка, – и Джордж, учитывая, насколько это все было не в характере Макса, всерьез испугался, что что-то случилось. Макс, правда, появился ближе к началу выступлений и выглядел так, будто просто очень хорошо выспался, а не пережил за ночь крушение всей своей идентичности. Джорджа это, если честно, действительно успокоило, но к тому времени, как Макс поднялся на трибуну к другим не выступающим на Гала парням, Джордж на каких-то совсем лишних и так-то, если подумать, беспочвенных нервах успел крайне неприятно упасть прямо на локоть, запнувшись почти что на ровном месте при отработке шагов, и, не рассчитав расстояние, улететь прямо в борт во время напрыгивания тулупа. Чемпионское катание, одним словом, всеми силами показывал. Вечером, правда, отпустило, и прокатом, залом и просто моментом Джордж насладился каждой клеточкой своего на удивление бодро себя после нескольких очень сложных дней чувствовавшего тела. И даже ненадолго забыл, что вне льда все еще существует другая жизнь, где в голове нет уютной, мягкой и полной ощущения того, что ты сейчас именно там, где должен быть, тишины, а наоборот – с каждым днем все более безвозвратно запутывающийся клубок прожигающих все вокруг кислотой мыслей. Джордж эти самые мысли терпел ровно три дня, потребовавшиеся на дорогу обратно в Германию, и, едва успев отоспаться после не самого простого перелета, сразу же вышел на тренировку на ближайший стоящий в расписании свободный лед. А к тому моменту, как на арене появился Тото, явно успевший расслабиться и мысленно переключиться в сберегательный режим, который он мог себе позволить от силы пару месяцев в году, Джордж уже был достаточно на взводе, чтобы чуть ли не вместо приветствия начать рассказывать, что хочет к следующему сезону вернуть четверной лутц и собирается начинать его собирать вот прямо сейчас. Тото сначала даже лениво посмеялся и, пару раз похлопав по плечу, с теплой улыбкой удивился, что Джорджу, весь последний месяц очень громко мечтавшему об отпуске, не сидится дома, когда у него, вообще-то, уже есть абсолютно законное право просто отдыхать. Правда, стоило Джорджу всего пару раз навернуться с чего-то по ощущениям скорее похожего на перекрученный тройной флип с кривым заходом, – ну ничего, у всего есть начало, и почему его будущий идеальный четверной лутц не может пока что выглядеть вот так, – как Тото сразу посерьезнел. И, заставив сперва напрыгать несколько двойных лутцей и под конец один раз выехать тройной, выгнал со льда к чертям собачьим. Джордж бы мог сказать, что это было обидно, но на самом деле это было скорее очень не вовремя. Потому что от всего творящегося в голове неконтролируемого кошмара снова спасали почти исключительно тренировки. Сначала Джордж попробовал сходить порастягиваться, но в тишине хореозала мысли казались только громче. Потом Джордж решил, что отличным способом лишить себя лишних и явно не на то, что нужно, уходящих сил, было бы банальное ОФП. Тело послало его далеко и надолго еще в первые пятнадцать минут не то чтобы очень активной тренировки, явно припомнив все договоренности про «дотерпеть до Мира, а потом одна сплошная лень». По итогу Джордж случайно услышал, что тренирующимся в параллельной группе танцорам не хватает одного человека для игры в падел, – кажется, там какая-то из пар развалилась, или типа того, – и напросился пойти с ними, забыв, правда, уточнить, что даже правил не знает. Одним словом, Джордж с завидной успешностью бегал от всего, что хотя бы теоретически могло как-то особенно больно задеть. Надоело, правда, довольно быстро, – да и играть в падел после того раза Джорджа больше не брали, – и спустя рекордных десять дней убеждения себя, что нет смысла по второму разу смотреть то, что уже видел вживую, Джордж все же нашел на Ютубе записи с Чемпионата мира. Прокат Макса все еще выглядел абсолютно сюрреалистично, – и комментарии под видео, которые Джордж щедро отлайкал, наперебой об этом твердили, – момент с акцентом на его, Джорджа, лице все еще вызывал приступ жуткой неловкости, а вот сидящий в КиК'е Макс больше не казался недостижимым рекордсменом. Нет, конечно, рекордсменом он все еще был, – и буквально феноменальным, – но вот оценки по сумме рекордными не были даже близко. И Макс, во время повтора своего проката выглядевший настолько заряженным, что торчащие во все стороны волосы уже, в принципе, даже правильно вписывались в общую картину, сразу после объявления общего результата резко и заметно потускнел. Джордж давно был в этом спорте, – а Макс и того дольше, – и прекрасно понимал, что Максу бы финальной суммы для победы хватило только при условии, что другие будут ошибаться. Все же ну слишком жестко, – или даже жестоко, – его порезали в короткой. Макс, видимо, зависеть от чужих ошибок откровенно отвык, потому что на месте текущего лидера всю свою разминку просидел с каким-то пугающе отстраненным лицом. А сразу после объявлений оценок закрывающему предпоследнюю разминку Алексу, – конечно, до Макса не дотянувшемуся, – Макс вообще резко встал и просто куда-то ушел, даже не дожидаясь, пока его перестанут показывать в трансляции. Дальше, правда, Максу стали помогать буквально все подряд. Уже изначально чудом попавший в самую сильную разминку Кими хоть и выехал все, кроме не дающегося ему весь сезон ритта, – серьезно, чего Тото хочет этим добиться? репутации вечно хоть что-то да срывающего фигуриста? – но заметно нагрязнил. Приехал по итогу, впрочем, на очень даже достойное для первого сезона пятое место. Пусть и не без помощи развалившихся следом еще сильнее Оскара и Ландо. Льюис, видимо, почувствовав давно забытый привкус серьезной медали, решил вдруг вспомнить свои лучшие годы и пошел на четверной флип. Предсказуемо прилег, ну а дальше там все просто поплыло. Шарль был первым, кто действительно собрался, – ну, не беря во внимание, конечно, Макса, потому что при любых конечных результатах Макс все равно оставался вне общепринятой системы координат, – и Джордж правда очень надолго после просмотра его программы завис. Потому что, ну, это был прокат жизни. Шарль, конечно, и в короткой был очень хорош, но его произвольная была чистым искусством. Он в ней буквально жил. Еще и не забывая при этом параллельно делать действительно очень чистые прыжки. У Джорджа не было буквально никаких вопросов, когда Шарль стал первым. У Макса, судя по абсолютно пустому выражению лица, – тоже. Зато вот Кими, перед прокатом Шарля занимавший промежуточное третье место, вертелся, смотря то на Макса, то в камеру, с такой яркой смесью явно расстроенных эмоций на лице, что Джорджу на секунду стало его чуть ли не жальче, чем Макса. Вопросы у Джорджа возникли уже к тому моменту, когда он, позволив себе несколько секунд промедления, все же открыл свой собственный прокат. Потому что, ну да, контент у Шарля был, конечно, проще, но не настолько. Отрыв после короткой программы был, конечно, в пользу Джорджа, но минимальный. Программа у Джорджа была, конечно, отличная, вкатанная и горячо им любимая, но Шарль объективно выдал очень трудно перебиваемый максимум. На секунду Джорджу даже подумалось, что, возможно, Макс прав, что-то случилось внутри самой системы и теперь почему-то именно Джорджа выбрали в качестве объекта для не всегда справедливой поддержки. Звучало это, конечно, уже даже не как бред, а именно что как начинающееся помешательство, но Джордж в моменте был готов поверить во что угодно. Пока не пересмотрел свой прокат. Это было хорошо. Вот прямо очень. Подозрительно близко к тому, чтобы позволить себе даже сказать «отлично». Джордж давно настолько безошибочно, – да даже безпомарочно, – не собирал прыжки. Джордж всегда хорошо вращался, но в той произвольной и центровка, и дотянутость смотрелись так, будто его сверху за что-то придерживали. Джордж, оказывается, проулыбался всю дорожку шагов, а во время стоящего почти в самом конце затяжного проезда в кораблике и вовсе ненадолго прикрыл глаза, слишком явно наслаждаясь происходящим. Джордж, конечно, и правда не особо помнил тот прокат, но и подумать не мог, что он получился… таким. И при всем этом, – пока-пока, ненадолго вселившее надежду временное помешательство, – он еле унес ноги от Шарля. Одна помарка, и Джордж остался бы с серебром. Одна грубая ошибка – улетел бы под Макса. Прекрасный вид спорта, ничего не скажешь. Джордж сам прокат пересмотрел дважды, – и даже на второй раз какой-то особенный флер так и не спал, – а вот кадры из КиК’а предпочел оба раза просто промотать на двойной скорости. Во-первых, от собственных ярких не в том смысле, в каком, наверное, надо было бы, эмоций было немного неловко. Хотя Джордж, если совсем честно, даже рад, что раз прокат как-то замылился, то хотя бы результат получилось прочувствовать настолько ярко. Во-вторых, в этот раз на транслировавшем соревнования на Британию канале комментатором был заболевший перед самым вылетом на Чемпионат мира Росберг, и его сиплые чуть ли не крики, – серьезно, за Джорджа, кажется, вся его семья вместе взятая радовалась меньше, чем один Нико, – забавно звучали в таком несколько бурундучьем варианте. Но вообще, после того, как Джордж закрыл для себя все белые пятна с того Чемпионата, его немного отпустило. Возможно, если бы он закрыл, – а скорее оттер, потому что эти были скорее именно что черными, – пятна еще и во внеледовой жизни, его бы наконец отпустило окончательно. Ну, попробовать, все же, стоило, и поэтому Джордж сейчас, черт подери, в треклятой Австралии портит себе единственные несколько недель чисто отдыхательного перерыва между окончанием соревновательного сезона и началом череды летних шоу, очень мягко потом перетекающих сразу в предсезонную подготовку. – Это я к тому, что я прилетел на другой конец планеты только для того, чтобы встретиться с тобой, не дожидаясь лета, – Джордж, конечно, всегда предпочитал более плавное начало разговоров, особенно, если они были настолько важными, но у Джорджа, если честно, еще немного и нервы сдадут окончательно. – И ты не уйдешь отсюда, пока я не скажу все, что хотел. Макс продолжает листать что-то в телефоне, – по характерным движениям Джорджу начинает казаться, что это, черт подери, Тикток, – а за очередной картофельной соломкой тянется так же издевательски медленно, как и ее жует. – Ты прилетел на другой конец планеты, и, заметь, даже не за свои деньги, чтобы участвовать в так-то оплаченном тебе шоу, – говорит Макс тоже медленно и размеренно. – А для остального есть телефон. Джорджу очень хочется ответить самый очевидный контраргумент, который приходит на ум, но, во-первых, это бы вызвало не совсем Джорджу сейчас нужные ассоциации, а, во-вторых, кажется, немного оттянуть разговор – не самая плохая идея. – Кто вообще в здравом уме согласится лететь почти сутки за откровенно нищенский гонорар? – Джордж спрашивает это, конечно, немного остро, но все равно исключительно риторически. Хотя да, могли бы платить и побольше. Особенно учитывая, что у Джорджа теперь так-то есть титул. Пусть и на тех же японских шоу ставка после его получения выросла как-то не особо заметно. – Они плохо тебе платят? – внимание Макса все еще подчеркнуто рассеянное, но в этот раз он хотя бы приподнимает брови в наигранном вопросе. – Как жаль. А мне вот – охуенно. Макс наконец-то смотрит прямо в глаза и улыбается с идеально ему подходящим самодовольством. Джордж в ответ только устало поджимает губы и чуть ли не театрально вздыхает. Как будто хоть кто-то из здесь присутствующих не знает, что это шоу – буквально проект какого-то старого друга Макса, так что катается он тут именно что за спасибо. – Ладно, – Джордж попытки наладить атмосферу бросает так же быстро, как и сглатывает. Макс просто продолжает смотреть, и от его в целом даже будто бы открытого к разговору вида Джорджу становится пусть и совсем немногим, но легче. – В тот наш последний… – Джордж запинается на полуслове и, в приступе неожиданного напряжения сложив руки на груди, продолжает, уже поправившись. – В тот наш предпоследний с тобой разговор, я не имел в виду ничего из того, что сказал, мне просто показалось, что тебе нужно было немного мотив… – Да, все это я уже понял с того жутко длинного и душного сообщения, дальше-то что? – Макс перебивает для себя абсолютно естественно. Джордж на удивление легко заводится. Так Макс все-таки его прочитал. Не зря Джордж, все же, проклиная все прогулянные в школе уроки литературы, часа три сочинял этот манифест то ли здравому смыслу и взрослому умению признать свои ошибки, то ли просто абсолютно жалкому унижению и готовности просить прощения за что угодно, – оно ведь сработало, ну, – просто чтобы перестать думать о том, что, кажется, ненароком обидел. – Сообщения, которое ты, напомню, проигнорировал. Джорджу бы стоило, конечно, сосредоточиться на ответе на прямой вопрос Макса, будто нарочно настолько идеально подводящий именно к тому, о чем Джордж и хотел изначально поговорить, но, черт подери, это просто так не делается. Джордж почти сутки только тем и занимался, что обновлял чат с Максом, ожидая ответа, а по итогу пришел к неутешительному выводу, что, кажется, несмотря на то, что Макс его нигде не заблокировал, общаться он больше не хочет от слова совсем. Поэтому Джордж и сюда летел с мыслью, что Макса придется вылавливать где-то в узких коридорах, чтобы прижать к стенке, – хах, ну да, удачи, – и буквально вынудить говорить. А по итогу он вон просто сидит и перекусывает перед началом вечернего прогона, не то что никуда не убегая, но и весьма себе приятно поддерживая разговор. И это еще у Джорджа здесь якобы биполярка, ага. – А ты чего в ответ ожидал, оплаты твоих услуг коуча-мотиватора? – Макс говорит будто бы немного резче, чем раньше, но, едва фразу закончив, фыркает скорее легко, чем зло. – Написал бы что-то нормальное, я бы, может, и ответил бы. Да и вообще скажи спасибо, что я умею настраиваться, и вся эта твоя самодеятельность меня не сбила. Потому что иначе бы я… не знаю, что конкретно бы я сделал, но тебе бы это точно не понравилось. Джорджу очень хочется уточнить, что ему так-то и то, что вышло по итогу, мягко говоря, не понравилось, но что-то во взгляде Макса заставляет поверить, что он это и сам понимает. – Но вообще серьезно, ни за что не иди в психологи, – Макс продолжает раньше, чем Джордж успевает решить, что именно лучше ответить, и звучит уже на самом деле гораздо мягче. – Хотя, с другой стороны, никто не уточнял, каким именно образом нужно снижать количество самоубийц на душу населения, правда ведь? Макс своей глупости улыбается так широко, будто готов улыбкой поделиться. Джордж улыбается еле заметно, но все же легко. Просто потому что с Максом, ну, комфортно. Причем в каком-то особенном смысле, который даже объяснить толком не получается. Джордж так-то уже пытался, когда, в какой-то момент почувствовав, что прямо ну совсем не вывозит, решил обсудить это все с Алексом. Они оба тогда как раз очень удачно были в Англии. По итогу Джордж потратил деньги на билет до Оксфорда, кучу времени, – в первую очередь чужого, что особенно обидно, – и моральных сил в попытках сформулировать, что у них с Максом, собственно, происходит, но по итогу получился только какой-то абсолютно невнятный пересказ, состоявший, кажется, исключительно из перечисления того, как именно они треплют друг другу нервы. Хотя в реальности, конечно, было гораздо больше всего. В реальности Джорджу было хорошо, тепло и безопасно. В реальности Джорджу было весело, смешно и радостно. В реальности Джорджу было интересно, азартно и увлеченно. В реальности Джордж хотел быть ближе, хотел касаться, хотел забрать себе. В реальности Джордж привык, признал и привязался. Алекс, правда, всего этого очевидно не поняв, – да и вообще весь рассказ Джорджа просидев с откровенно ошарашенным видом, – только с заметным сомнением в том, что он вообще говорит, посоветовал просто дождаться первого совместного шоу и поговорить с Максом там. Потому что, ну, Макс, вроде бы, весьма отходчивый. И, перебесившись, – Джордж когда-нибудь подаст в какую-нибудь ответственную за это организацию прошение об удалении этого слова из английского языка, серьезно, – вроде бы, очень мило делает вид, что не помнит почти ничего из того, что Джордж ему в прошлый раз наговорил или сделал. Одним словом, Алекс оказался крайне бесполезным вариантом для обсуждения подобных вещей. Но, с другой стороны, именно после того разговора Джордж понял, что до лета он ждать точно не готов. – Короче, – Джордж переставляет руки и, сжав пальцами край столешницы, подается вперед так резко, что даже немного неприятно ударяется ребрами. – Если так посмотреть, то, ну, когда мы ничего сами не портим, у нас ведь вроде все даже как-то само по себе получается, да? Джорджу на не то чтобы длинную фразу с откровенным трудом хватает даже полной груди воздуха, и следующие пару вдохов получаются каким-то особенно жадными. Макс дышит с таким же размеренным спокойствием, с каким откровенным издевательством тянет абсолютно ведь наигранное: – Ничего не понял. Джордж ненавидит Макса за то, что именно он этим своим подначиванием буквально ведь вынуждает произнести вслух, так же сильно, как и ему за ровно то же самое благодарен. – Давай встречаться, – слова нужно выдавливать чуть ли не силой, направленный на Макса взгляд начинает ощущаться настолько тяжело, что приходится сдаться и опустить глаза в стол, а где-то под ребрами так же холодно, как и при вводе контраста для МРТ; Джордж все равно заставляет себя продолжить. – Всерьез. И да, я сразу предупреждаю, что даже если ты откажешься, то я все равно тебя, ну, заполучу. Даже если на это уйдет лет… шесть. Джордж договаривает, только в самом конце осознав, что да, действительно, именно шесть лет взрослой карьеры он и гонялся за этой чертовой золотой медалью с Мира. И что, да, вот это постоянное фоновое желание заполучить что-то, готовность ради этого терпеть, расставление приоритетов исключительно в пользу того, что помогает в достижении цели, способность забить на себя, способность забыть про другую жизнь, иногда подавляемая, но никогда полностью не исчезающая уверенность, что оно твое, ты достоин, и ты получишь, и наконец почти пугающе короткий миг триумфа перед полной, выжженной пустотой – самое яркое из того, что Джордж научился испытывать за всю свою жизнь. Джордж всегда жил спортом, жил желанием доказать что-то другим и нуждой – себе, жил движением к цели и фантомным чувством тяжести медали на шее. И, возможно, попытаться впихнуть свои чувства к Максу в привычную парадигму было бы не самой плохой идеей. Только вот Макс все равно не был медалью, результатом или даже какой-то абстрактной и невероятно благородной целью. Макс был буквально процессом, в котором хотелось раствориться, и ощущался подозрительно похоже на фигурное катание. Больше медалей, рекордов и титулов Джордж любит только фигурное катание. Больше фигурного катания Джордж любит, кажется, только Макса. Ну, по крайней мере, если желание проводить вместе время, болтать о всякой ерунде, соревноваться до разницы буквально в сотую балла, целовать не на прощанье, а при любой удобной возможности, вместе отдыхать, вместе искать свой возможный максимум, вместе искать себя после завершения, вместе строить будущее, вместе, возможно, все и похерить, можно округлить до одного этого слова. Хотя, конечно, похерить не хотелось бы. Как минимум, Джорджу. – Ну попробуй, – Макс, кажется, относится ко всему этому гораздо проще. Джордж ждет на самом деле почти унизительные несколько секунд, чтобы все же выдавить из себя еще более унизительное: – Это да? Макс наконец откладывает этот свой треклятый телефон. Правда, почти сразу вместо него берет картошку. – Когда как, – Макс неопределенно ведет плечами и задумчиво прикусывает соломку за самый кончик. – В зависимости от того, на какую личность попадешь. Макс улыбается будто даже слишком неконтролируемо. Джордж просто продолжает смотреть, в моменте чувствуя, если честно, исключительно такое же пустое непонимание, как и в том треклятом КиК’е после оценок. Правда, даже оценок тогда Джордж ждал, кажется, все же меньше, чем ответа Макса сейчас. Макс тоже молчит и тоже смотрит, но немного нахальное выражение его лица в какой-то момент все же трескается, а улыбка наконец-то становится правильной. – Ты такой придурок, – в голосе у Макса сплошное тепло; в руках у Джорджа сунутая туда секундой ранее Максом тарелка с картошкой фри. – И что я в тебе нашел? Макс нарочито тяжело вздыхает и зачем-то встает. Джордж, заметно во всем этом потерявшись, даже не успевает толком испугаться, что Макс сейчас просто уйдет, потому что Макс, – с просто ужасающим звуком скрипа ножек о пол, – ставит рядом свой стул раньше. – Отмирай давай, – тепло Макса чувствуется под боком, и ощущается даже ярче, чем не очень приятный тычок под ребра. – Ты от любого стресса цепенеешь, или только от положительно? Джордж, ау, возвращайся в реальность, где у нас получится, надеюсь, наконец еще и просто поебаться, а не только ебать друг другу мозги, потом убедиться, что отношения на расстоянии хуйня полная, посраться, помириться, после окончания карьеры съехаться и завести кота. Макс говорит много, активно и как-то слишком далеко от реальности. – Не люблю котов, – Джордж в полной мере улавливает, кажется, процентов десять от силы. – Они противные. Ты их любишь, а они в ответ только нервы мотают. Рука Макса на подбородке ощущается так же приятно заземляюще, как и его же короткий смешок. – Ага, – а взгляд у Макса наоборот какой-то откровенно опьяняющий. – Наверное, у меня просто кинк на подобное. Целует Макс медленно, мягко и именно что никуда не торопясь. Джорджу все равно кажется, что всего этого как-то слишком много, и отвечает он, вроде бы, заметно невпопад. Судя по тому, как Макс улыбается в поцелуй, его это более чем устраивает, даже не смотря на то, что он-то как раз капризный. Целуются они не то чтобы долго, – Джордж сперва даже думает сразу потянуться за продолжением, но с удивлением ловит себя на том, что ощущения, что Макс исчезнет, стоит только ненадолго от него отстраниться, куда-то почти полностью пропало, – и, не особо понимая, чем себя после всего этого занять, с каким-то нездоровым интересом переключаются на поедание картошки. – Ну что, все еще думаешь заканчивать, раз теперь есть золото с Мира? – Макс заговаривает первым и звучит будто бы даже немного осторожно. Джордж отвечает раньше, чем успевает дожевать картошку. – Хуже, – а говорить старается так, чтобы у Макса даже случайно не возникло сомнения в том, что это именно что шутка. – Думаю попробовать взять на следующий сезон Болеро. Макс прыскает от смеха так сильно, что в любой другой ситуации Джордж бы посчитал это некультурным. Но сейчас он просто рад, что Макс, один раз не очень удачно пошутивший на каком-то из летних стримов, что будет катать под Болеро, и случайно создавший этой неосторожной фразой целый инфоповод, понял отсылку. – Кошмар, – голос у Макса такой же уютный, как и плечо, на которое Джордж все же позволяет себе уложить голову. – Давай я оплачу тебе подписку на Спотифай? Дальше разговор идет именно настолько легко, насколько и должен. Потому что с Максом, ну, иначе просто не бывает. С ним даже цапаться как-то особенно удобно. А вот спорить это наоборот какой-то кошмар. – Я плохо играю в падел, – Джордж в целом ненавидит признавать, что в чем-то не особо хорош, а делать это вслух так тем более; Макс, которого, оказывается, позвали вечером сыграть, видимо, забыл, что еще десять минут назад ни в какой компании не нуждался, и теперь, кажется, готов потащить Джорджа с собой чуть ли не силой. – Очень. Джордж на последнем слове делает особенно явный акцент. – Да пофиг, – Макс только отмахивается, видимо, даже не пытаясь слушать. Ну а если так, то зачем вообще тратить силы и пытаться ему что-то доказать? – Ты не знаешь, на что соглашаешься, – Джордж, уже успевший снова на Макса частично опереться, выворачивается так, чтобы видеть чуждое лицо. – Я соглашаюсь на тебя, и этого мне достаточно, – Макс, судя по тому, насколько поглощено он печатает, видимо, сообщение своим друзьям, что сегодня к ним в компанию придет попозориться еще и Джордж, даже и не понимает, что именно он только что сказал. А вот Джордж то, что его лучший момент в жизни случился всего лишь один жалкий месяц назад, а уже успел устареть, понимает прекрасно. ____________________ примечания будут здесь, потому что в отдельном окошке мне не хватает места изначальный якобы бонус длиннее первой части, хех вообще, обе работы я писала на волне особенно обострившихся чувств к фк и в тревожном (как оказалось, не зря) ожидании олимпиады. и так как все это реально помогло мне вылезти из буквально подвального райтблока, и я не хочу об этом забывать, сейчас будут сопливые благодарности. спасибо Илье за изначальное вдохновение. и сил, поддержки и безусловной любви (которую он и условно более чем бы заслуживал тоже) после вчерашнего. любила lutzboi'ем, люблю quadgod'ом и буду любить прекрасным спортсменом, выступившим на своей первой (и, надеюсь, не последней) олимпиаде. некоторые абзацы про Макса из последней части я хотела вырезать, потому что они очевидно утяжеляют и так тяжелый текст, но, после случившегося, этого ни за что не сделаю, потому что это есть и это важно. спасибо Джуну за мило одолженные Джорджу произвольные программы и любовь к ленточкам на костюмах. очень бы хотелось верить, что Джордж когда-нибудь в ответ одолжит Джуну свою долгожданную победу, но я смотрю на такой долгий и упорный путь, в потом на этот один балл при нищенских компонентах, и у меня буквально беспросветная депрессия.... спасибо Мише за его спортивный путь, прокаты, эмоции от бронзы, шок от серебра и неверие в золото. Джорджа на чм я писала еще до начала произвольных на ои, поэтому вдохновиться, увы, не получилось, но я прожила с Мишей каждый этап этого спортивного чуда. спасибо, котик, что ты смог и показал, что все возможно! спасибо женской одиночке на чм21 за референс для описанного в этой части чм (и не спасибо за мою психологическую травму). вот совсем не спасибо двум последним ои с тремя квотами в жо и несколькими фаворитками из одного штаба за частичную визуализацию ландоскаров из первой части. спасибо уже этой олимпиаде за очередное травмирующее воспоминание. в этот раз, правда, немного сглаженное солнечной улыбкой с брекетами и стойким самураем. а еще Максу Наумову отдельное спасибо. просто потому что мне это нужно. но в целом да, спасибо и давно мучающему меня фигурному катанию, и недавно подобравшей меня формуле за вдохновение снова писать. а вам всем отдельное огромное спасибо, что вы здесь и это читаете ❤️