Одержимость

В первый раз они перепихнулись от нехер делать. Джон так-то не из этих, сечёте? Не из радужных, как ебучий бензин. Нормальный он, без закидонов. Просто Райли… Чего уж там, Райли тоже — нормальный. Вычти из уравнения дебильную маску и шрамы, и получишь стандартный угрюмый экземпляр мужика масштабом два на два метра. Такими-то габаритами и пришибить кого можно ненароком. Словом, если уж сравнивать с девкой, то — никаких сходств. Ни намёка. Райли весь — мышцы, мышцы, мышцы. Мышцы и ледяные карие глаза. Визитная карточка лейтенанта Саймона «Гоуста» Райли. Зыркнет такими разок, и у тебя больше в жизни никогда не встанет, даже не приподнимется, нет, сэр. Так Джон думал до определённого момента. Ну, допустим, ошибался. Переобувке поспособствовали миссия в Бразилии, и раскалённый влажный воздух тропиков, и бесконечное рандеву с мошками в засаде близ какого-то ебучего болота. И — вишенкой на торте — жопа Райли в его прицеле. Не то чтобы Джон разглядывал её намеренно. Но Райли же обязательно надо было занять позицию впереди, на два часа от него. И сместить фокус концентрации сержанта МакТавиша на себя. Хотя жопа была что надо. Тут уж — объективно и от всего сердца. Есть что-то глубоко неправильное и запретное в том, чтобы залипать на булки другого мужика, туго обтянутые тканью тактических штанов, пока в наушнике у тебя потрескивает голос капитана, а в деталях задания значится ликвидация целой группировки. Да и насрать, ага? — Джону нужно было сбросить напряжение, вот и всё. У него сто лет никого не было, с бывшей расстался скверно, поцапались насмерть, так что в ближайший отпуск можно было и не надеяться на возможность покувыркаться с ней в койке. А яйца ломило так, что бравый сержант МакТавиш рисковал протереть в своей ладони дыру. Он всегда становился немного ёбнутым с недотраха — так ему говорили. Если немного ёбнутый значило прямо сейчас я думаю, с каким кайфом засадил бы своему напарнику по самые помидоры, Джон «Соуп» МакТавиш был виновен по всем фронтам. Что именно в конце концов привело их к тому, во что вылился весь этот пиздец — его, Джона, спермотоксикоз; его же язык без костей; феерическое да-хуй-с-ним-погнали попустительство Райли, — Джон не знал. Просто ляпнул тогда, в Бразилии, уже после миссии: — Может, переспим? Он вообще-то был не из тех, кто ходит вокруг да около. Правда, он и в жопу с мужиками не долбился, но всё когда-то должно произойти впервые. Он хорошо помнил взгляд, которым наградил его Райли. В штаб-квартире они были вдвоём — вылазка предполагала ограниченный состав команды, кэп и парни из отряда остались на базе, — и заняться им было решительно нечем. До прибытия вертолёта оставалось больше суток, они успешно прикончили несколько банок пивка. Благоприятные обстоятельства для какой-нибудь крышесносной дичи. Можно было, конечно, продолжить вечеринку где-то в городе и подцепить пару фигуристых бразильских девиц, но Джон нахрена-то встрял намертво мыслями на пресловутой жопе Райли и гонял их по кругу на репите, снова и снова, так что к тому моменту, как предложение было озвучено, успел окончательно утвердиться в умозаключении о том, что грех не попробовать и что один раз не пидорас. (Позже его ждало неприятное открытие касательно последнего утверждения.) Райли тогда даже не фыркнул. Он вообще был молчаливым сукиным сыном, себе на уме. Изредка они перебрасывались сомнительными юморесками по коммуникатору, но на этом в их страстном напарническом взаимодействии можно было ставить жирнющую точку. Ничего, стало быть, не предвещало. Джон вовсе не был уверен в том, что не отхватит от Райли кулаком по зубам за эту свою внезапную голубятню. Не отхватил. Так — пережил пару на редкость неприятных минут, в течение которых Райли молчал и сверлил его безучастным взглядом, равно-сука-душным, как у статуи или у покойника. Этот ублюдский Райли — безупречный солдат и отмороженный по самое не могу человек, оправдывающий своё военное прозвище. Гоуст; Призрак. Джон и лица-то его без ебанистической маски с черепушкой не видел, если не считать подбородка и губ, а тут на задницу нацелился. Совсем уже тронулся, а? И вот, значит, Райли на него пялился, щурясь, будто высматривал противника в прицел. Ещё немного, и нажал бы на спусковой, влепил бы сержанту МакТавишу пулю промеж глаз за всю эту неуставную поеботу. А потом плечами пожал. И бросил: — Давай. Джон, помнится, даже решил, что у него слуховые галлюцинации. Ждал, что Райли ухмыльнётся, головой покачает, выдаст издевательское: да шучу я, Джонни, шучу, попробуешь расстегнуть ширинку — получишь в жбан. Но Райли не спешил отступать. — Отлично, чё. Он оказался молчаливым и в койке. Молчаливым — но жадным, грубоватым, требовательным. Джон в жизни не подумал бы, что кто-то вроде Райли может подставляться так. Как послушная сучка, охочая до члена. Грёбаный мудак, и не стыдно тебе изображать булыжник на службе, если в постели, подо мной, мордой в подушку, ты — гора напряжённых мышц — делаешься шёлковым, отзывчивым и блядски тесным? Ну, Райли тянул на открытие года. Джон планировал спустить пар и забить болт, а по итогу — надо же — зацепило и размазало. У него уже были девочки, согласные на эксперименты, но ни одна из них и рядом не валялась с этой изумительно тесной жопой, или с ощущением жёстких мускулов, сопротивляющихся давлению его пальцев, или, в конце-то концов, с тем, как Райли умел — молча, без визгов, без скулежа — принимать боль наравне с удовольствием. Принимать и наслаждаться ею. И-де-аль-но. А самое главное — никаких рисков. Ни одному из них не нужны были слухи о том, что между ними происходит что-то эдакое; и, если уж начистоту, Саймон «Гоуст» Райли был единственным, на кого Джон мог бы полностью положиться в отношении секретов и тайн. Ну, может, ещё на кэпа, но… да кто бы захотел присунуть старине Прайсу? Нет, спасибо. Джон однозначно предпочитал темноглазых британцев с кислыми щами. …и с бёдрами. С твёрдыми бёдрами, идеально совпадающими с его ладонями; с непристойным прогибом в пояснице; с широченной спиной. Кожа там — как и везде, где ни потрогай — была тонкой и бледной, рельефной в местах ожогов и шрамов. Очень чувствительной: Райли вздрагивал, стоило повторить контуры очередного рубца. Ёбнуться просто, а ведь я мог бы и не разглядеть в тебе этого. Джон что-то обещал себе про один раз? Ко второму он решил, что потрахаться можно и на трезвую башку, без допинга. Прямо в комнате, на скрипучей койке, с Роучем и Газом, дрыхнущими за стенкой. Мусоля зубами плечо Райли, возле круглой отметины от пулевого, чтобы не взвыть в голос. К пятому заключил, что нет ничего гейского в том, чтобы взять у другого мужика за щеку, если уже через несколько минут мужик этот сожмёт тебя в себе до звёздочек перед глазами. К шестому — приучился таскать с собой смазку на каждую миссию. Мало ли, где припрёт? К чёрт-бы-знал-какому-уже-по-счёту… Допустим, это было немного безрассудно. Вылавливать Райли после брифинга по предстоящей ОТГ-141 миссии и зажимать в крошечной переговорной. Их в любой момент могли застукать: скажем, вернулся бы Прайс, обнаруживший, что забыл здесь какую-нибудь бумажку. Ох, это было бы проблемой, правда, Гоуст? Не то чтобы Джона оно всерьёз ебало. Не то чтобы на этот счёт парился сам Райли. Он был, понимаете ли, не из тех, с кем можно сделать что угодно, этот мрачный сукин сын творил что ему вздумается, приходил, когда пожелает, как уличный кот. Джон не обманывался: то, что Райли всё ещё с ним трахался, объяснялось только и исключительно тем, что ему было по кайфу. В противном случае сержант МакТавиш уже собирал бы челюсть по кусочкам. Следовательно, если бы Райли действительно не хотел находиться в этой переговорной… Как-то так оно и выглядит, да? Активное согласие. Как опасно сузившиеся глаза; как жёсткая широкая грудь под ладонью; как предупреждающее: — Рискованно, сержант. Как сиплое: — Ссыте, лейтенант? И как усмешка, придавшая карим глазам Саймона Райли жизни и блеска. Он всегда усмехался вот так — прежде чем атаковать. Это Джону тоже в нём нравилось. Райли был здоровенный и норовистый, попробуй такого скрути, и Джона стабильно переёбывало с этой его звериной, охуительно возбуждающей манеры сопротивляться, прежде чем его завалят. А потом — подмахивать бёдрами, кусать собственные костяшки и толкаться в его ладонь, только что готовы были свернуть мне шею, а теперь вдруг сделались таким твёрдым и таким мокрым для меня, подумать только, лейтенант Райли, сэр. Блядский Гоуст. Его одержимость — во всех смыслах, которые мог включать в себя этот каламбур с учётом прозвища Райли. Джон разложил его прямо на круглом столе, приспустив брюки. Хлипкая конструкция скрипела и ходила ходуном под весом их тел; белокожая жопа Райли контрастно выделялась на фоне тёмной древесины и его готических шмоток; он был ужасающе, ошеломительно и охерительно узким, если драть его по одной слюне, с нормальной подготовкой ты бы стал мягким и нежным, но и я как-то не планировал, кто тебя просил соприкасаться с моим коленом весь ебучий брифинг, а? Пожалуй, Джон сходил с ума. Пожалуй, Райли — напряжённый; вспотевший; цепляющийся пальцами за край стола; тугой, хоть подыхай — сходил с него за компанию. Полоска кожи в обозначившемся зазоре между плотной курткой и балаклавой была розовой. С таким светлым оттенком Райли наверняка легко краснел, но Джон ещё ни разу не видел… твоего лица и того выражения которое оно принимает когда ты кончаешь Мысль была — на грани с преступлением. Картинка, вставшая у него перед глазами, — на грани с разрядкой. И Джон зачем-то брякнул: — Сними её. — Что? — ублюдку ещё хватало кислорода и выдержки на то, чтобы говорить ровно; что ж, Джон намеревался это исправить. Райли оглянулся. Моргнул. Зрачок потопил под собой радужку, и глаза у Гоуста сделались больными и дикими. Джон вцепился зубами в щёку. — Балаклаву, — повторил, втиснув пальцы в чужие бёдра и толкнувшись вновь; до сдавленного шипения — самого сладкого звука в мире. — Б-блядь. Сними её. И — двинулся, проехался, впечатался до шлепка. Райли повело; Джону пришлось самому ухватиться за край стола, чтобы не потерять равновесие. — Это… — а вот и она: долгожданная дрожь неизменно сдержанных интонаций, — лишнее. — Разве? — Джон навалился на него сверху, вынудил распластаться по столешнице, вогнал — до упора. Вот так, телом к телу, Райли ощущался вибрирующим, напряжённым и податливым одновременно. — По-моему, мы уже достаточно близки. Возможно, было читерством шептать это всё, соприкасаясь ртом с его ебучей шеей, обжигающе горячей под губами. Но Джон никогда и не утверждал, что он честный человек. Райли издал маленький взволнованный звук. Ох, нет, не так: звук. По таким можно было отслеживать динамику его перевоплощений от Гоуста до Саймона. до моей детки созданной для того чтобы принимать в себя член — Давай, — Джон лизнул его в загривок, повёл бёдрами по кругу, пока перед глазами не поплыло. Господи, какой же тесный. — Избавься от этой тряпки, и я… Пауза. Ладонь, поднырнувшая под чужой живот. Он и так знал, что Райли возбуждён — тот дрожал и сжимался вокруг него, по обнажённому участку шеи гуляли мурашки, — но было всё равно приятно из раза в раз ощущать в кулаке его стояк. Пиздецки отзывчивый, твою-то мать, с другими после тебя не то и не так. Когда это я успел так на тебе помешаться? — …позволю тебе кончить. Для кого-то настолько отмороженного Райли удивительно легко вёлся на ультиматумы и провокации. Волосы у него были светлые — это Джон знал, догадался по оттенку бровей и ресниц, резко контрастирующих с карими глазами. Стрижка ожидаемо оказалась ультракороткой: наверняка с другой в балаклаве было бы жарковато. На шее светлело несколько мелких шрамов, правое ухо когда-то было сломано. Когда он повернул голову, стало видно чёткую линию гладко выбритой челюсти, которую Джон уже выучил наизусть; и разомкнутые потрескавшиеся губы; и очертания прямого ровного носа. Саймон Райли как он есть. — С-сука, — у кома, вставшего Джону поперёк горла, не имелось никаких логических объяснений. — А вы красавчик, сэр. …и правда — краснеет моментально, даже кончики ушей вспыхивают. А если впечататься ртом в его загривок, раздразнить губами и языком… То след выйдет изумительно ярким, наверняка немного болезненным. А сам Райли — ёбаный Ад — выругается, дёрнется и стиснет его в себе так, что станет нечем дышать. Мучительно и сладко. — Боже, блядь… Гоуст, — Джон зажмурился, толкнулся — вновь, вышло резковато, с оттягом; Райли под ним взбрыкнул, пришлось вцепиться зубами в его холку, чтобы удержаться сверху. Чтобы загнать — глубже. — Какого хера ты… не делай вид что вдруг передумал твоя тугая дырка так пульсирует и сжимается вокруг моего члена тебе нравится не правда ли нравится когда тебя дерут как последнюю блядь нравится когда это делаю я Жалобно заскрипел от очередного сбивчивого движения многострадальный стол, Райли глухо потерянно охнул, прижался щекой к столешнице. Джон поймал губами отголосок его стона, повторил абрис челюсти, втянул в рот порозовевшую мочку. Толкнулся, выскользнул, отстранился; оценил вид: подрагивающие мускулистые ляжки, болтающиеся чуть ниже колен штаны, припухшая дырка; чертыхнулся. Хоть вешайся. Знал ли кто ещё в части о том, до чего большой и страшный Гоуст был восхитителен — разложенным и распалённым, жаждущим случки? Джон не собирался делиться этим ни с одной живой душой. — Отпадно смотришься, — шлепок лёг на бледную кожу насыщенным отпечатком, я бы оставил на твоём теле ещё тысячу подобных, чтобы тебе было больно сидеть, касаться шеи и даже говорить, чтобы каждое твоё действие, самое невинное, самое крошечное, напоминало обо мне и о том, как ты дрожал и задыхался, пока я долбил тебя в грёбаной переговорной, как тебе идея, а, детка? — Просто рождён для этого, м-м? Райли взглянул на него искоса из-под светлых ресниц. Усмехнулся — одним уголком рта, тем, у которого красовался крошечный рубец. А когда Джон приставил головку к сомкнутой дырке, надавил и натянул вновь, до упора, до шлепка, дёрнув его за бедро на себя, — зажмурился и прогнулся в спине. Так-то лучше. Без балаклавы — особенно. Чтобы можно было вылизывать взглядом это его ебучее холодное лицо, сейчас человечное как никогда. Исказившееся, когда Джон вернул руку на его член и как следует, по-хозяйски прошёлся кольцом пальцев по всей длине. Райли шёл румянец; шло кусать губы; шло дёргаться и пульсировать в его ладони; шло быть податливым и послушным, непривычно уязвимым и ошеломительно искренним без маски. Проклятье, Джон хотел его до звенящих яиц. Мужика; напарника; Гоуста. Кто бы, сука, мог подумать. — Джонни… ч-чёрт, — ломкость чужих интонаций совпала с пульсацией шёлкового нутра, дрожью распластанного под ним тела. — Твою ж… — …мать, — получилось эхом, продолжением и — вердиктом. Последним, особенно жадным и сбивчивым, толчком; последним укусом в шею; последним сбивчивым ударом ополоумевшего сердца. Только и успел, что вытащить член, спустить Райли на поясницу. Узоры из спермы были Райли к лицу в той же мере, что и следы его, Джона, рук и губ. Будто ещё одна метка; личная, чтоб её, подпись. Негласное: не трогать, собственность Дж. МакТавиша. В следующий раз Джон заправит ему внутрь, и пусть морщится и ворчит, пока из растраханной дырки вытекает конча. Если натянуть Райли повторно, прямо по ней, он будет ощущаться мокрым и жарким, текущим, и это… Ох, это звучит многообещающе. Совсем как план на сегодняшний вечер.