Слишком честная исповедь

Отец Бенедикт получил Камень Истины в день своего тридцатилетия — аккурат когда принял приход в Буковой Пади. Епископ Горацио лично вручил ему артефакт: небольшой опал размером с голубиное яйцо, заключённый в серебряную оправу на цепочке. — Это великая честь, сын мой, — произнёс епископ, торжественно опуская камень на ладонь молодого священника. — Всего двенадцать таких камней во всей епархии. Прихожане Буковой Пади должны знать: их грехи будут услышаны в полной, неискажённой истине. Никакого лукавства перед ликом Пресветлой Матери. Бенедикт благоговейно принял дар. Камень слабо мерцал изнутри тёплым молочным светом, и молодой священник почувствовал, как его сердце наполняется гордостью. Ещё бы! Ему всего тридцать, а он уже настоятель собственного храма с персональным артефактом обнаружения лжи. Мать бы расплакалась от счастья, узнай она об этом — жаль, что вознеслась к Пресветлой пять лет назад. — Как он работает, ваше преосвященство? — спросил Бенедикт. — О, весьма просто. Когда кающийся говорит неправду, камень холодеет и темнеет. Чем чернее ложь — тем чернее камень. Прихожанин это тоже почувствует: артефакт создаёт… некий дискомфорт в душе лжеца. Невозможность продолжать обман. Бенедикт кивнул. Всё логично. Всё правильно. Ложь на исповеди — тяжкий грех, и этот инструмент поможет заблудшим душам очиститься по-настоящему. Он ещё не знал, что через три месяца будет мечтать утопить этот камень в выгребной яме.

***

Первые недели прошли безоблачно. Буковая Падь оказалась тихой деревней в три сотни душ — крестьяне, мельник, кузнец, пара торговцев, семейство мелкого дворянина в усадьбе на холме. Люди были простые и богобоязненные, грехи их — незатейливые. «Украл яблоко из соседского сада». Камень тёплый, светлый. Правда. «Обругал жену дурным словом». Камень чуть холоднее. «Ну, может, тремя дурными словами». Камень теплеет. Правда. «Возжелал корову вдовы Марфы». Камень… погодите, корову? Бенедикт переспросил. Выяснилось, что речь о зависти к имуществу, а не о чём-то противоестественном. Камень подтвердил: чистая правда. Бенедикт вздохнул с облегчением и наложил епитимью — три дня поста и молитвы. В целом, работа казалась несложной. Бенедикт даже начал получать удовольствие от служения: помогать людям облегчить совесть, наставлять на путь истинный, видеть благодарные улыбки прихожан после отпущения грехов. Всё изменилось на исходе второго месяца, когда на исповедь пришла Герда, жена пекаря.

***

Герда была дородной женщиной сорока с лишним лет, с красным лицом и руками, перепачканными мукой. Она вошла в исповедальню, тяжело опустилась на скамью и некоторое время сопела в тишине. — Я слушаю тебя, дочь моя, — мягко произнёс Бенедикт. — Святой отец, я согрешила. — Пресветлая Матерь милостива к раскаявшимся. Говори. Герда снова засопела. — Это… это касается супружеского долга. Бенедикт почувствовал лёгкий укол беспокойства, но не придал ему значения. Ну, супружеский долг. Наверняка что-то невинное — отказала мужу в ласке или, наоборот, была слишком настойчива. — Продолжай, дочь моя. — В общем, вчера ночью мы с Хансом… Ну… — Она замялась. Камень на груди Бенедикта чуть похолодел — Герда что-то недоговаривала. — Мы исполняли супружеский долг. — Это похвально и не греховно, если в рамках благословлённого брака. — Да, но… — Герда снова замялась. Камень стал ещё холоднее. — Позиция была не та. Бенедикт нахмурился. В семинарии им читали о требованиях Пенитенциалия, разумеется. Единственно одобренная позиция — мужчина сверху, лицом к лицу, для целей деторождения. Всё остальное считалось потаканием похоти. — Какая именно позиция? — спросил он, уже предчувствуя недоброе. — Ну… — Камень леденел. — Я была… сверху. — Сверху, — повторил Бенедикт. — Хорошо. Это грех невоздержанности, семь дней поста… — И задом наперёд. — …Прости? — Задом наперёд. Спиной к его лицу. И ещё я держалась за спинку кровати. Камень на груди Бенедикта был теперь приятно тёплым — Герда говорила чистую правду. Вот только самому Бенедикту стало как-то неуютно. — Это… это отягчающее обстоятельство, — пробормотал он, лихорадочно вспоминая Пенитенциалий. — Значит, четырнадцать дней поста… — И ещё, — продолжила Герда, и Бенедикт понял, что это только начало, — Ханс в это время… — Дочь моя, возможно, не стоит вдаваться в… — Нет-нет, святой отец, я должна! Камень-то не даст соврать, так? Значит, надо всё как есть! И она рассказала всё как есть. Во всех подробностях. С анатомическими уточнениями. И звуковыми эффектами. Когда через сорок минут Герда покинула исповедальню с лёгким сердцем и епитимьёй в сорок семь дней строгого поста, Бенедикт ещё долго сидел неподвижно, глядя в стену. Камень Истины мирно светился у него на груди — тёплый и безмятежный.